Текст книги "Волчья Луна"

– Она тебя прикончит, Лукас. В тот же миг, когда твое влияние и позиция ослабнут.

– Семья прежде всего, семья навсегда, Ариэль. Лукасинью в Жуан-ди-Деусе. Он в плохом состоянии. Сестринство Владык Сего Часа заботится о нем. Я всегда считал привязанность матери к ним симптомом ее слабости, но, похоже, они стали главным сопротивлением Брайсу Маккензи и силам, оккупировавшим мой город. Разберусь с этим в свой черед. Лукасинью вел Луну четыре сотни километров через Море Изобилия. Ты об этом знала? Он отдал последний глоток воздуха в легких, чтобы его кузина добралась до Боа-Виста. Во время Лунной гонки он вернулся, чтобы помочь мальчишке Асамоа. Он храбрый и добрый, и я хочу, чтобы он поправился, и мне так нужно его снова увидеть. Семья прежде всего, семья навсегда.

Упрек старый, но точный, и неизменно ранит. Сегодня он ранит глубоко, потому что у нее и так все болит. Ариэль всегда выбирала – и будет выбирать – мир, а не семью. Как и у любой поверхностной истины, у этой имеется в сердцевине другая, расплавленная и вертящаяся. Мир выбирает Ариэль Корту. Мир всегда заставлял ее прогибаться под себя, лапал своими настойчивыми, похотливыми ручищами. Лишь у немногих хватает силы воли и таланта, чтобы удовлетворить целый мир. Он нуждается, она питает его. Он все время просит, она все время отдает, хоть это и изолировало ее от всего и всех, кто мог бы о чем-то попросить.

– Меня ты не прикрутишь к своей счастливой маленькой династии, Лукас.

– Возможно, у тебя в этом смысле нет выбора. Как по-твоему, насколько безопасной будет жизнь отдельно взятого Корты, когда все узнают, кто командует Орлиным Гнездом?

– Кажется, мое призвание – посылать Орлов Луны на хрен, – говорит Ариэль, но она видит ловушки, которые Лукас расставил вокруг нее.

– Ты была юридическим советником моего предшественника, – говорит Лукас. – Я бы хотел, чтобы ты продолжила работать на этом посту. Считай, что у тебя сменился начальник.

– Твой предшественник умер на дне хаба Антареса. – Бейжафлор проинформировала ее о политических треволнениях, которые произошли одновременно с тем, как Марина Кальцаге ее покинула. Дефенестрация. Ариэль вздрагивает от того, что для подобного убийства существует особый термин – такой точный, такой надушенный и вежливый.

– Я с этим никак не связан, – говорит Лукас. – Джонатон не представлял угрозы. С ним было покончено, Ариэль. Ему бы поручили какую-нибудь синекуру в качестве лектора в Университете Дальней стороны, где бы он и остался до конца своих дней. Я не желал Джонатону Кайоду зла.

– Ты сидишь за его столом, с его титулом, печатями и уровнями доступа, и предлагаешь мне дизайнерский джин из его принтера.

– Я не просил дать мне эту работу.

– Ты меня оскорбляешь, Лукас.

Он вскидывает руки в мольбе.

– Уполномоченной лунной администрации требовался человек, знающий Луну.

– Дело не в том, что одна аббревиатура из трех букв сменилась другой. Перестановки в совете директоров не происходят при участии орбитальных рельсовых пушек.

– Да неужели? – Лукас наклоняется вперед, и Ариэль видит в его запавших глазах свет, про который забыла. Он не озаряет; он отбрасывает тени. – Правда? Прокатись-ка на лифте до высоких уровней и спроси их там, знают ли они, чем занималась КРЛ, могут ли назвать хоть одного члена правления по имени и знают ли вообще, кем был Орел Луны. Что их интересует, так это воздух в легких, вода на языке, еда в животе, сплетни Гапшапа о том, кто с кем трахается, и клиент, с которым можно заключить очередной контракт. Мы не национальное государство, мы не демократия, у которой украли кислород свободы. Мы коммерческое предприятие. Мы промышленный форпост. Мы приносим прибыль. Случилась смена руководства, и только. И новому руководству нужно, чтобы деньги снова потекли рекой.

– Представители правительств России, Индии, Бразилии, США, Кореи, Южной Африки. Китайская Народная Республика имеет представителя, который сидит в зале заседаний КРЛ. Ты ждешь, что Дворец вечного света будет слушаться приказов из Пекина?

– Уполномоченная лунная администрация – это многоагентное учреждение. Оно включает корпоративных представителей с Земли и Луны.

– ВТО.

– Да.

– Что ты им предложил, Лукас?

– Безопасность на Земле, империю в космосе и уважение на Луне.

– Это вторжение, Лукас.

– Ну разумеется. Но еще и крепкий бизнес.

– Ты уничтожил «Горнило»?

– Нет, – говорит Лукас. Ариэль не отвечает. Ее молчание требует от него большего. – Я не уничтожал «Горнило».

– Программа, которая взломала зеркала, была старым кодом Корта. Она сидела там, спрятавшись внутри контрольных систем, на протяжении тридцати лет. Программы не активизируются просто так, внезапно. Кто-то ее разбудил. Кто-то послал приказ. Это был ты, Лукас?

– Я не отдавал такой команды.

– Сто восемьдесят восемь смертей, Лукас.

– Я не приказывал уничтожать «Горнило».

– Налей мне твоего джина, Лукас.

Он дрожащей рукой наполняет бокал для мартини, добавляет гомеопатическую дозу вермута, продвигает его через огромный стол Орла. Ариэль так много напитков брала в руки, упивалась содержимым, испытывала чистое и безграничное наслаждение. Резко, по-взрослому – личный секс в бокале. Этот она оставляет нетронутым.

– Ты попросил, чтобы я представляла тебя, Лукас.

– Попросил. Ты не ответила.

Джин такой холодный, с каплями конденсата на стекле, и на него неизменно можно положиться, он не подведет. Семья или мир. В этом всегда заключалась дилемма. Лукас рассек ее одним ударом. Семья и мир. Прими его предложение и получи и то и другое. Ариэль пристально глядит на стакан, который стоит на столе Орла Луны, и понимает, что все просто. Проще не бывает. И так было всегда.

– Не ответила? – говорит она. – Нет. Мой ответ: нет. Нет.

* * *

Через час терпению Леди Сунь приходит конец. Она вздыхает и, подняв трость, тыкает ею в направлении Алексии Корты.

– Ты.

– Леди Сунь.

Леди Сунь внимательно изучила эту молодую женщину за столиком у дверей кабинета Орла. Каждый мускул выдает ее земное происхождение. Бразильянка. Родственница. Легенда гласит, что Адриана сочла всех до единого Корта недостойными присоединиться к ней на Луне. У этой девчонки есть амбиции и дисциплина, чтобы их реализовать. Она не коротает время, отвлекаясь на видимые банальности или игры. Она хорошо сидит, ей отлично удается быть неподвижной. Нынче так мало молодых людей понимают, как сохранять неподвижность. Леди Сунь позвала ее отчасти для того, чтобы нарушить это раздражающее самообладание, отчасти для того, чтобы проверить, не сделает ли она ошибочного движения, которое заставит ее взмыть поперек комнаты. Алексия Корта хорошо двигается, пусть ей для этого явно приходится концентрироваться.

– Нас заставили ждать, – говорит Леди Сунь. Члены правления «Тайяна» разбрелись по комфортабельной приемной Орла, демонстрируя разнообразные виды скуки.

– Орел встретится с вами, когда будет готов, – отвечает Алексия Корта.

– Мы не ждем. Мы не контрактники.

– Орел очень занят.

– Но это не помешало ему увидеться с Евгением Воронцовым.

Старый пьяный шут протопал мимо тридцать минут назад со свитой из бронированных болванов. Ему даже не хватило приличий изобразить смущение. Леди Сунь не усомнилась в том, что его телохранители были членами хунты – молодого, более жесткого поколения, которое, по слухам, контролировало «ВТО-Луну». Вид у них был соответствующий. Мускулистые и дисциплинированные. Дизайн их брони – оскорбление для глаз. Показуха и ребячество. Дариус любит музыку, из которой они черпают эти визуальные образы. Леди Сунь находит особо унизительным то, что их полицейскими стали персонажи из видеоигры для мальчиков.

Полицейские. Разве кто-то мог подумать, что они появятся на Луне…

– Сеньор Воронцов – член УЛА, – говорит Алексия Корта, и тут двойные двери открываются, выходит Евгений Воронцов, человек-медведь. Его сопровождают молодые женщины и мужчины с жесткими лицами и в еще более жестких костюмах. Они почти выпихивают его из комнаты.

– Теперь Орел встретится с вами, – объявляет Алексия Корта. Суни выбираются из трясины долгого, скучного ожидания.

Алексия Корта заступает дорогу Леди Сунь.

– Вы не член правления, сеньора.

Сунь Чжиюань замирает. Делегация Суней застывает как вкопанная. Леди Сунь должна входить первой. Это правило, это обычай, это почетное место. Алексия Корта неподвижна как столб.

– Это какая-то ошибка, – говорит Леди Сунь.

– Вы заседаете с правлением «Тайяна», но вы не член правления.

– Вы заставляете мою бабушку ждать, а потом говорите, что ей нельзя войти, – говорит Сунь Чжиюань тихим угрожающим голосом. – Или моя бабушка войдет туда, или никто из нас.

Алексия Корта поднимает два пальца к уху – жест новичка, который еще не привык подсознательно общаться с фамильяром.

– Орел будет рад принять Леди Сунь, – говорит бразильянка. Очки-вейфэреры прячут ее глаза, и по мышцам лица Леди Сунь не читает ни смущения, ни усвоенного урока. Это уверенная, надменная молодая женщина.

Сунь Чжиюань отходит, позволяя Леди Сунь возглавить делегацию.

– Несносная девчонка, – шипит та, проходя мимо. Ее еще ни разу так не унижали. Гнев – наслаждение, горячая, лихорадочная, всепоглощающая болезнь; она и не думала, что в своем преклонном возрасте может испытывать такие сильные чувства.

– А ты иссохший старый скорпион, который скоро сдохнет, – шепчет Алексия Корта на португальском. Двери закрываются за Леди Сунь и правлением «Тайяна».

* * *

Хайме Эрнандес-Маккензи останавливается у двери пентхауса, упершись рукой в дверную раму и ловя ртом воздух. В его легких дребезжит тысяча каменных иголочек. Старая пыль его убивает. Старых джакару нельзя будить до рассвета, вызывая на совещание.

Старые джакару знают, когда надо спешить.

Единственный источник света – окно, возле которого стоит Брайс, темная масса на фоне пуантилистического ночного пейзажа проспекта Кондаковой. Хайме моргает в сумерках. Фамильяр подсказывает, кто здесь, и отмечает присутствующих.

– Суни потребовали вернуть заем, – говорит Альфонсо Перес Трехо, финансовый директор.

– Твою мать, – почтительно произносит Хайме Эрнандес-Маккензи.

– Мы составили щедрый план выплаты, но они хотят деньги сейчас, – сообщает Роуэн Сольвейг-Маккензи. – Море Изобилия и Море Кризисов все еще выдают всего сорок процентов от запланированного уровня, и у нас нет резервов.

– Лукас Корта хочет встретиться, – говорит Альфонсо Перес Трехо.

– Я не поцелую его гребаное кольцо, – заявляет Брайс, поворачиваясь от окна. – Я не отдам все это Лукасу Корте.

– ВТО может наложить эмбарго, – предупреждает Роуэн.

– Тогда на Земле погаснет свет, – говорит Брайс. – Я знаю, что он сделает. Он позволит Дункану загнать нас в дикие земли, пока мы будем поддерживать огонь. Кусок территории тут, кусок там: новое правление – УЛА или как там они себя называют – интересуют лишь поставки гелия.

– Сдается мне, мы должны заключить соглашение с Уполномоченной лунной администрацией, – хрипит Хайме.

– Лукас Корта – привратник, – говорит Роуэн.

– Я знаю, чего хочет Лукас Корта, – выплевывает Брайс. – Он хочет вернуть себе этот город. Да я его разгерметизирую нахрен, вместе со всеми жителями, прежде чем позволю забрать.

– У меня менее кровожадное предложение, – говорит Хайме. – Вы слышали про Сестринство Владык Сего Часа?

– Слышал, – отвечает Брайс. – Какой-то бразильский культ для черни с барабанами.

– Люди их уважают, – продолжает Хайме. – И вы бы могли чуть зауважать, когда узнаете, что они, по слухам, приютили Лукасинью и Луну Корта.

На фоне уличного свечения видно, что спина Брайса Маккензи заметно выпрямляется.

– Да что ты говоришь?

* * *

Он едет один, в специально выделенной автомотриссе, в цитадель своего врага. По прибытии перед ним открываются только нужные двери, направляя в самое сердце цитадели.

Костыли Лукаса Корты стучат по полированным камням Хэдли.

Дункан Маккензи был просто обязан построить сад. Лощина папоротников Роберта Маккензи была чудом Луны. Роберт Маккензи творил при помощи папоротников и ростков, крыльев и воды. Дункан Маккензи взял для строительства камень и песок, ветер и шепоты. Зал – сотня метров в поперечнике, уровень полотка по сравнению с тесным Хэдли вызывает агорафобию. Лукас чувствовал вес камня на плечах, и вот бремя сброшено. Воздух сухой и очень чистый, в нем ощущается покалывание мельчайшего песка. Тропа, вымощенная каменными плитами, извивается меж садиков из песка, покрытого бороздами. Столбы света падают из высоких окон на аскетическую геометрию камня и песка.

Цок-цок, тук-тук.

Дункан Маккензи ждет в круге из камня, Эсперанса мерцает над его плечом. Поставленные вертикально камни демонстрируют все разновидности пород Луны и многих за ее пределами. Есть менгиры времен рождения солнечной системы; куски Земли и Марса, отвалившиеся во время титанических столкновений с астероидами и улетевшие в космос; металлические ядра метеоров, что оказались погребены после ударов, случившихся миллиард лет назад.

Лукас не упускает из вида то, что все камни ниже Дункана Маккензи.

– Я мог бы десять раз тебя выпотрошить, – говорит Дункан.

Лукас опирается на свои костыли.

– Тогда ты бы превратился в дыру в реголите.

– Легко налаживать отношения с соседями, когда у тебя есть электромагнитная пушка.

– Я с тобой не враждую, Дункан.

– Я был в «Горниле». Я бежал со всеми, когда зеркала обратились против нас. Я слышал, как колотятся в двери спасательных модулей. Я видел, как люди горят, и я положил фамильяр отца в мавзолей в Кингскорте.

– История насилия нам здесь не поможет, – говорит Лукас. – У Брайса есть Жуан-ди-Деус. Он мой. Его гелиевый бизнес забирай себе.

– Мне от тебя ничего не нужно.

– Это не подарок. Продолжай земельную войну с Брайсом, и УЛА будет смотреть на происходящее сквозь пальцы.

– А когда я заберу термоядерный бизнес, ты его отнимешь. «Корта Элиу» возродится.

– Я никак не смогу тебя убедить в том, что гелий меня не интересует. Но Жуан-ди-Деус мне действительно нужен.

– У «Маккензи Металз» нет стратегических интересов в Жуан-ди-Деусе.

Лукас Корта прячет улыбку. Он получил свою сделку.

– Мы друг друга поняли. Не стану больше занимать твое время.

Пройдя полдороги по серпантину, выложенному каменными плитами, Лукас поворачивается на костылях.

– Забыл предупредить. Если решишь помириться с братом, то, как ты сам намекнул, у меня есть электромагнитная пушка.

– Не у тебя, а у Воронцовых, – кричит в ответ Дункан Маккензи.

* * *

_{Дункан Маккензи наблюдает, как Лукас Корта ковыляет между спиралями и кругами причесанного песка.}

_{Гребаный Корта. Гребаный Корта!}

_{У тебя есть большая пушка, но ты кое-что забыл: чтобы защититься от большой пушки, надо что-то поместить между нею и собой.}

_{Он ждет, пока закроются двери, и вызывает Денни Маккензи.}

_{– Приведи мне Робсона Корту.}

_{Гребаного Корту.}

* * *

Выше восемьдесят пятого не идут ни подъемники, ни ладейры. По лестницам, обычным и приставным, по ступенькам и перекладинам, Вагнер Корта забирается в верхнюю часть города. В Байрру-Алту, к его навесам и карнизам, его туннелям и веревочным мостам, к его обездоленным и бесконтрактным; на самую верхотуру, в те места, где воздух с шумом выходит из вентиляционных отверстий, вздыхает вокруг трубопроводов и тарелок антенн – узкие сетчатые помосты под Вагнером дрожат в такт машинерии, и если этот ритм вдруг меняется, он хватается за перила и вынуждает себя смотреть только вперед. Посмотреть вниз, сквозь сетку, означает вызвать приступ головокружения. Падать два километра, прямиком на проспект Терешковой.

Выше сотого этажа нет даже перил. Вагнер бочком пробирается вдоль сварных швов, мимо резервуаров с водой, покрытых холодным конденсатом. Он сидит пять минут, прислонившись к теплой боковине теплообменной трубы, собираясь с духом, чтобы перешагнуть трехметровый зазор между двумя блоками контроля влажности. В конце концов он хватается двумя руками за провисающие кабели и, раскачавшись, прыгает на выступ, расположенный с другой стороны. Смерть от электрического тока быстрее смерти от падения. И все же здесь есть признаки человеческого обитания: бутылки с водой, обертки от протеиновых и углеводородных батончиков, которые занесли в углы и щели вечные искусственные ветра самой высокой части Меридиана. Даже заббалины с их легендарным рвением в переработке каждой молекулы углерода не осмеливаются подниматься на такую высоту. Выше только солнечная линия, и Вагнер чувствует это – на него как будто что-то постоянно давит, ослепляя. Крыша мира горит. Тем не менее флуоресцентные символы, идеограммы свободных бегунов, указывают на еще более высокие тропы.

Он пересек моря и возвышенности, сражался с монстрами и ужасными тварями, был свидетелем храбрости и отчаяния, приблизился к энергии, которая могла бы пробить дыру в городе и впустить в него вакуум. Он страдал от истощения и голода, обезвоживания и гипотермии, роботов и радиации. Эти последние полкилометра пути к Робсону, чтобы найти и обезопасить его, хуже всего, что было. Положите перед ним тысячу километров стекла, бросьте его в самое пекло восстания или войны роботов, обстреляйте ледяными снарядами на гиперскорости: он как-нибудь выкрутится. Но поместите перед ним трехметровую щель и двухкилометровую пропасть, в которой воет ветер, и его парализует. Вагнер боится высоты.

Его сердце колотится, его дыхание сбивчивое и неглубокое, но он забирается как можно глубже в расщелину между двумя газообменными бункерами. Воздух на вершине мира заметно разрежен. Вагнер дышит глубже, заряжая тело кислородом.

– Робсон Корта!

Вагнер зовет трижды, потом падает без сил, еле дыша. Голова пульсирует. Если б только гребаный пацан включил фамильяра… Но это Правило № 1 для тех, кто хочет исчезнуть: отключиться от сети. Вагнер отследил Робсона до крыши квадры Антареса с помощью замысловатого алгоритма распознавания образов и отслеживания пассивных следов.

– Робсон! Это я, Вагнер! – Он перезаряжает легкие и прибавляет: – Я один, Робсон. Только я. Клянусь.

Его голос эхом гуляет по титановому ландшафту верхушки Антареса. Вагнер всегда до жути боялся громких голосов – крика, шума. Громкие люди привлекают к себе внимание. Он волк, который не воет.

Он волк, который испуган до полусмерти и прячется от бездны в стальном закутке.

– Робсон! – И опять его голос трижды отражается от металлических поверхностей и раскатывается повсюду. Он ненавидит слышать себя со стороны.

– Вагнер.

Голос раздается так близко, что Вагнер дергается от неожиданности. Он резко отодвигается от пропасти, забиваясь глубже в свою нишу.

Сердце Вагнера сжимается от ужаса. Робсон стоит на десятисантиметровом выступе – ни перил, ни рукоятей. Мыски его ботинок для лазанья торчат над краем. Под ним два километра чистого воздуха. Между Вагнером и Робсоном – зазор в пять метров. Вагнер с тем же успехом может его пересечь, как и пустоту между Луной и Землей.

– Ты в порядке?

Мальчик выглядит ужасно. Шорты в пятнах и дырках. Один рукав его чересчур большой майки оторван и висит. Волосы – спутанная копна, почти дреды, кожа грязная, испещренная синяками и заживающими ссадинами. Он никогда не отличался плотным телосложением, но теперь совсем отощал. Вагнер видит его ключицы в широкой горловине майки. Глаза яркие, взгляд дикий.

– А ты?

– Да. Нет. Робсон, я должен тебе сказать – все хорошо.

– Я подрался с ботом, – сообщает Робсон. – Наверное, он просто делал обход, но у него были лезвия. Я его опрокинул. Он не понял, что я делаю. Это было как фокус. Он ударился о помост на сто пятнадцатом и развалился. Кусочки рассеяло от двадцатого до сорокового. Было предупреждение о мусоре, чтобы никто не поранился.

– Робсон, я пришел забрать тебя домой.

– Я туда не вернусь.

– Знаю. Амаль рассказалэ. Нэ тебя правда любит, просто, ну… наша любовь – она другая. Нэ сильно досталось, Робсон. Нэ пыталэсь защитить тебя.

– С нэ все в порядке?

– Выкарабкается. – Разорванная селезенка, тяжелые внутренние травмы. «У них был Железный Кулак», – сказалэ нэ Вагнеру, когда он пришел повидаться в медцентр. – Нэ пыталэсь тебя защитить.

– Знаю. Но я не могу быть как ты, Вагнер.

– Я теперь это понимаю. Мы не вернемся в дом стаи, обещаю.

– Что ты сделаешь?

– Буду с тобой.

– Тебе нужна стая. Ты без них не ты.

Сидя на помосте, втиснувшись в щель, куда едва помещается его тощая задница, прижав колени к груди и обхватив руками, чтобы заслониться от как можно большей части потрясающего и ужасающего зрелища, Вагнер Корта чувствует, как в его сердце появляется трещина.

– У меня будешь ты.

Робсон говорит:

– Ты побывал там, верно?

– Я видел вещи, в которые не мог поверить. Я видел вещи, которые никто раньше не видел и не должен был видеть. Я видел то, о чем никогда не расскажу.

И опять долгое молчание.

– Робсон, я должен тебе сказать – я столько всего там видел, и я испугался, но не так, как сейчас. Я в ужасе, Робсон. Я не могу здесь находиться. Такое чувство, что я умираю. Не знаю, смогу ли пошевелиться. Ты поможешь мне спуститься?

Вагнер не видит физических усилий, напряжения мышц или подготовки, но Робсон взмывает над бездной, протягивает руку и хватается за стойку. Он перелетает вдоль бункера газообменника, через щель, в которой съежился Вагнер, хватается за вторую стойку – и, кувыркнувшись, уверенно и красиво приземляется на ремонтный мостик.

Вагнер по этому мостику прополз на четвереньках. Робсон протягивает руку.

– Хватайся. Смотри только мне в глаза.

Вагнер чуть подается вперед. Мышцы его ноги онемели, его икрам нельзя доверять.

– Возьми меня за руку.

Вагнер тянется вперед. На миг кажется, что он падает, и перед ним открывается пропасть. Потом его рука оказывается в руке Робсона, и Вагнер понимает, что ни разу не коснулся этой руки, не обнял это тело. В этом теле – сила, мягкость и теплота. Упрямое сопротивление. Вагнер с трудом поднимается на ноги.

– Смотри на меня.

Он обходит второй газообменник, и вот перед ним выход на мостик.

– Ты в порядке?

– Могу подпрыгнуть.

– Только не над пропастью.

Вагнер, бледный и вспотевший, опирается на перила, тяжело дыша. Он трижды подавляет приступ рвоты, потом выпрямляется, но по-прежнему дышит с трудом.

– Идем. Первая остановка – баня. Ты воняешь, ирман.

Улыбка Робсона по-прежнему в силах остановить планету на орбите.

– Да ты и сам не благоухаешь свежестью, Лобинью.

* * *

Вагнер долго лежит в тусклом тепле парилки. Гладкий камень под его спиной, приятное покалывание пота, который выступает каплями и бежит, вытягивая усталость из глубины мышц. Звезды над ним – недвижные созвездия на куполе. Полная Земля – сине-белая мозаика.

Земля растет. Он это чувствует даже в недрах Луны. Он знает, что дело в таблетках, причиной всегда были таблетки – и его собственная физиология, его физиологические ритмы; так или иначе, он чувствует, не видя, что синий серп Земли стоит над Меридианом. Его тянет присоединиться к единству стаи. Он не может. У него ребенок. Лежа на каменной плите, окутанный теплом, Вагнер паникует. Не только в этот раз, но при каждом Восходе Земли он будет отделен от стаи. Он не знает, как это вынести. Он вынесет. Он должен. У него ребенок.

Сомбра звякает.

«Эй, я уже вышел».

Робсон сидит на табурете в чайном баре при бане. Он напечатал серую меланжевую майку, короткую, со спущенными плечами, и тренировочные штаны с лампасами. Рукава майки закатаны. Его волосы похожи на великолепный гриб-дождевик золотисто-каштанового цвета.

– Лучше пахну? – спрашивает Робсон, сияя.

– Эвкалипт, ментол. Можжевельник. Бергамот, немного сандалового дерева. – Еще раз нюхнуть. – И чуточку ладана.

– Откуда ты это знаешь?

– В темноте я знаю много вещей.

– Хочу показать тебе фокус, – объявляет Робсон и вытаскивает из кармана тренировочных штанов свою полуколоду карт. Достает карту и машет ею перед Вагнером. Престо: карты больше нет.

– Он держит ее внутри руки, – говорит кто-то. – Между большим пальцем и ладонью. С того места, где ты сидишь, не видно. А я вижу.

Магия – это искусство перенаправления. Рука отвлекает внимание: «Сюда!» – и потому никто не видит, как над картой работают. Или как прибывает Первый клинок «Маккензи Металз».

Денни Маккензи облокачивается о стойку чайного бара. Он видит, как Вагнер проверяет, нет ли в вестибюле других рубак.

– Я один. Отлично поработал, нашел мальчишку.

– Меня зовут Робсон, – вспыхивает Робсон. – Не «мальчишка», не Роббо. Робсон.

– Ну да, ну да, – соглашается Денни Маккензи. – Я, типа, извиняюсь. А ты… – Он поворачивается к продавцу чая, – сиди ровно. Я мог бы расправиться со всей твоей охраной, но никаких проблем не будет.

– Чего тебе надо? – спрашивает Вагнер.

– Слыхал, ты приехал от самого Тве. Мы там много джакару потеряли.

– Я там был. Чего тебе надо?

– Сам хотел поехать в Тве, но Первый клинок обязан сидеть в Хэдли. Не считая тех случаев, когда Дункану надо, чтобы я выполнил его поручение. Ему нужен Робсон.

Вагнер делает шаг и становится между Робсоном и Денни.

– Вагнер, это похвально, но ты же на самом деле не боец, – говорит Денни. – Дункану требуется милое теплое тело, чтобы заслониться им от твоего брата. Ты разинул рот, Вагнер. Ты вытаращил глаза. Правда не знал? Где же ты был? А, ну да, ну да. Твой брат – Орел Луны. Лукас Корта.

– Лукас… – начинает Вагнер.

– Думаю, ты убедишься, что он ничуточки не умер, Вагнер. Дункану нужен заложник. А Лукасу нужна голова Брайса. В Дункане слишком много от Маккензи, чтобы понять: Лукас ему не враг. Он будет дураком, если настроит против себя Орла Луны и как там сейчас зовется КРЛ. Даже я это вижу, хоть и не политик. Каков выход, Вагнер Корта?

– Ты мой должник, Денни Маккензи, и я прошу тебя о третьей и последней услуге.

– И я уважу твою просьбу, Вагнер Корта. – Денни Маккензи достает нож из ножен, спрятанных под курткой от Армани, и целует лезвие. – Долг полностью выплачен. – Он снова прячет нож. – Уходи подальше отсюда, Вагнер. Уходи прямо сейчас.

– Спасибо, – говорит Вагнер. Он протягивает руку.

– Не стану я ручкаться с гребаным Кортой, – говорит Денни Маккензи. У двери он прибавляет: – Робсон. Если у тебя получаются карточные трюки, трюки с ножом ты тоже осилишь. Не забывай об этом.

– Тиу Лукас – Орел Луны? – спрашивает Робсон.

– Я не понимаю, – говорит Вагнер. – Но пойму.

«Уходи подальше отсюда», – сказал Денни Маккензи. Подальше от рубак Дункана Маккензи, подальше от махинаций Лукаса Корты. Подальше от любви, тепла и товарищества стаи. Куда-нибудь подальше, где ждет другая любовь.

– Идем со мной, Самый маленький волк.

* * *

С точки зрения Денни, песчаный сад – нелепое пристрастие. Вроде тех, на какие Суни тратят ресурсы, а потом считают себя цивилизованными, элитой. Все мягкое, тошнотворное. Старая Лощина Папоротников вызывала у него мурашки. Влажная, зеленая, полно живых существ. Всякий раз, когда он туда входил, казалось, что к коже пристает зараза. Это была идея Джейд Сунь. Тогда-то старик Боб и потерял власть. Маккензи роют, Маккензи плавят. Наша работа – вот наш сад.

– Тебе было велено привести ко мне тринадцатилетнего мальчишку, – говорит Дункан.

– Я выплатил долг.

– Нам нужно было что-то против Лукаса Корты.

– Я выплатил долг.

– Гребаному Корте.

– Я выплатил долг.

– Ни хрена – ты семью подвел.

Денни Маккензи поднимает левую руку. Мизинца на ней нет. Ампутация была быстрой и резкой, но терпимой. Его помощники тут же стерилизовали и прижгли рану. Он отказался от анальгетиков. Боль можно стерпеть. Больше раздражала потеря ощущений там, где были рассечены нервы.

– Думаешь, этого достаточно? – говорит Дункан. – Какой-то дурацкий долг чести, и все в порядке? Я отзываю все твои привилегии и уровни доступа. Аннулирую права и разрешения. Ты отрезан. Ты больше не Маккензи. У тебя нет имени. У тебя нет дома. У тебя нет отца.

Уголок рта Денни Маккензи вздрагивает.

– Да будет так.

Его каблуки стучат по каменным плитам, когда он уходит. Он мог бы пойти напрямик, через педантичные круги и скульптурные волны песка. Дзенское дерьмо. Но это было бы мелочно. Он покорно следует тропе. Золотые цифры на чибе делаются зелеными. Он дышит – пока что. Ему нужен кислород, только чтобы уехать из Хэдли.

За пределами каменного сада в коридоре выстроились джакару. Пов-скафы, рабочая одежда, спортивная одежда, классические леггинсы и толстовки. Ни намека на ретро 1980-х. Это рабочий люд. Денни Маккензи не смотрит по сторонам, когда идет меж рядами рубак. Когда он проходит мимо, они касаются лба костяшками пальцев, приветствуя его. Позади нарастает волна аплодисментов, несет его вперед.

Он крепко сжимает левый кулак.

Он едва заметно кивает, когда поворачивается в лифте, и дверь закрывается.

На станции ждет билет. Первый класс. Его чиб все еще зеленый. Он знает, кто за это заплатил. Он занимает свое место в обзорном вагоне. Когда поезд выезжает из туннеля, он поворачивается к Хэдли. Смотрит на огромную пирамиду, пока от нее не остается лишь вершина, полыхающая светом десяти тысяч солнц. Потом и это исчезает за горизонтом.

В ране на его левой руке по-прежнему никаких чувств.

* * *

Осколок, шелуха, тонкий, как иголка, обрывок земного света виднеется за окном поезда. Робсон свернулся клубочком на сиденье, рот открыт, течет струйка слюны – он крепко спит. Сон – великий транспорт исцеления, на котором можно одолеть огромные расстояния, обновляясь и восстанавливаясь. Вагнер не может заснуть, но не волчий свет заставляет его бодрствовать. Он обратил последние остатки своей темной сосредоточенности на новости, лунные и земные, на комментаторов, аналитиков, политические форумы и хроники. Он начинает понимать, что произошло, пока они с Зехрой совершали хиджру через Море Спокойствия, над чем его брат работал восемнадцать месяцев, миновавших после падения «Корта Элиу», уничтожения Боа-Виста, начала ссылки Вагнера и того мига, когда два мира поверили, что Лукас Корта умер.

Он видит: войны, что привели Корта и Воронцовых к власти – это простые стычки по сравнению с битвами, которые сотрясут Луну в будущем до ее холодного сердца. Битвами философий и политик, семей и привилегий, власти и династий, права и свободы, прошлого и будущего.

Умному волку пора залечь в логово.

Тридцать минут до узловой станции Ипатия, пересадки на местный челнок до Теофила – до Анелизы.

Робсон переворачивается во сне. Тихо вскрикивает, прислоняется к Вагнеру. Вагнер обнимает мальчика. Он такой худой и острый, нет в нем мягкости и округлости. Робсон глубже зарывается в тепло тела Вагнера, и Вагнер, опустив сиденье и откинувшись на спинку, смотрит на узенькую, предательскую Землю. Прижимается щекой к волосам Робсона. Эвкалипт, ментол. Можжевельник. Бергамот, сандаловое дерево, ладан. И Вагнер Корта понимает, что уснуть все же не так трудно.