Текст книги "Волчья Луна"

11: Скорпион 2105

Скомканные колготки ударяются о щеку Марины.

– Ответь за меня на звонок, мать твою! – кричит Ариэль.

В квартире развернулся кризисный штаб. Ариэль у себя в комнате, Абена – в кухонной зоне; обе ведут бесконечные переговоры через фамильяров. Марина сидит в гостиной и смотрит в открытую дверь, как «солнце» движется над квадрой Ориона. В голове у нее пусто, лишь вертится единственная мысль: скажи, скажи, скажи ей.

– Этим занимается Абена.

– Абена разговаривает с тетей. У меня Сунь Чжиюань на удержании.

– Что я могу сделать?

Надо сказать, сказать, сказать ей.

– Пошути с ним. Расспроси о здоровье бабули. Пусть объяснит тебе суть квантового программирования. На полчаса должно хватить.

Она не смогла это сделать, когда Орел устроил переворот в совете директоров КРЛ. Она не смогла это сделать, когда перестали ходить поезда и закрылось небо. Она не смогла это сделать, когда Тве был погребен под реголитом и находился в осаде. Она не смогла это сделать, когда боевой отряд Асамоа-Маккензи уничтожили в окрестностях Фламмариона. Она не смогла это сделать, когда большая космическая пушка была нацелена на Меридиан. То было историческое время. Подходящий момент все никак не попадался.

– Ну а ты-то чем занята?

– Пытаюсь поговорить с Джонатоном Кайодом.

– Разве у тебя нет с ним частного канала?

– Он не отвечает, гений. Просто прими этот звонок вместо меня, Марина. Боги, ну почему я перестала пить?

Хетти принимает звонок.

– Чжиюань, гэся[32]32
  Гэся (géxià) – уважительное обращение в мандаринском китайском, эквивалентом которого служит «ваше сиятельство», «ваше превосходительство» и т. д.


[Закрыть]? Добрый вечер. Я Марина Кальцаге. Личный ассистент Ариэль Корты. Я так понимаю, вы не можете связаться с офисом Орла Луны для получения инструкций относительно текущей смены режима. Ариэль пытается установить с ним контакт…

И да, режим сменился: города Луны оккупированы, Мягкая война окончилась. Поезда ходят, «лунная петля» перевозит грузы и пассажиров на орбиту; ВТО подтвердила ее бронь и дату отъезда. Ее взлет запланирован, а вокруг по-прежнему происходят исторические события. Подходящий момент, чтобы сообщить Ариэль о том, что Марина ее бросает, все еще не наступил.

* * *

«Эдриан».

Он пять лет ждал, что этот голос раздастся в ночи. Эдриан Маккензи просыпается и выскакивает из постели.

«Они здесь».

Джонатон храпит. У него чудовищно крепкий сон. Он должен проснуться. Эдриан трясет его, позабыв о нежности.

– Джон!

Орел Луны, этот крупный землянин, дышащий ртом, судорожно втягивает воздух. Он должен проснуться.

«Они уже в вестибюле. Охрана Гнезда блокирует двери». Эдриан снова принимается трясти Джонатона, и в тот же момент к Орлу обращается его собственный фамильяр. Он просыпается.

– Который час?

– Нас атакуют. Одевайся.

Каллиопа открывает на линзе Эдриана окна с трансляцией камер. Три группы. Одна у главного входа, другая проходит через въезд для транспорта, третья спускается с верхней террасы. Они знали, куда идти, куда бить и каким образом. От кумулятивных зарядов двери сминаются, словно бумага при разгерметизации. Орел Луны застывает, услышав далекий, сухой треск.

– Моя охрана…

– Это и есть твоя охрана. – Вот как они узнали про вход на верхней террасе. Это был запланированный Эдрианом путь к спасению. У него имеется план Б.

Джонатон Кайод надевает туфли, шорты, пытается попасть в рукава рубашки.

– Брось! – кричит Эдриан. – Используй служебную лестницу в саду. Там никто не поднимается с нижних уровней. – Теперь он отдает Каллиопе приказ, который давно выучил наизусть. Из стен выдвигаются панели. Внутри на специальной стойке – окутанная бриллиантовым белым светом броня. Джонатон Кайод колеблется.

– Что?

– Ты не знаешь всех секретов этого места. – Нагрудные и спинные пластины туговаты. Эдриан растолстел. Растолстел и сделался небрежным. Нет времени на поножи и наручи. Он надевает шлем. – Каллиопа вызвала моту к служебному выходу на Пятидесятом уровне. Оно отвезет тебя в меридиановский офис «Маккензи Металз». Джакару тебя встретят и защитят. Ступай!

В последнюю очередь Эдриан Маккензи вытаскивает скрещенные ножи из магнитного поля. Тратит мгновение, чтобы полюбоваться тем, как блик света бежит по вольфрамовой инкрустации, по замысловатому воронению лезвий. Они безупречны. Он вкладывает их в ножны на поясе.

– Ступай!

Каллиопа показывает Эдриану три группы вооруженных и бронированных мужчин, сходящиеся у спальни. Они взломали охранные системы Гнезда.

– Я постараюсь выиграть для тебя как можно больше времени.

– Эдриан…

– Ни один Маккензи еще не сбежал с поля боя, Джон.

Поцелуй, краткий, как дождик. Эдриан Маккензи опускает забрало шлема.

На свадьбе, посреди празднования, отец увел его на балкон, нависающий над хабом Антареса. «Это для тебя». Эдриан открыл коробку. Внутри на подушечках из титанового волокна лежали парные ножи. Эдриан вырос среди клинков, он знал толк в ножах, и эти были не похожи на все, что он видел раньше. На все, что было создано на протяжении истории «Маккензи Металз». «Попробуй», – предложил Дункан Маккензи. Клинок лег в ладонь Эдриана, словно был продолжением его собственных костей. Такой сбалансированный, такой надежный. Он ударил прямо и наискось, сделал ложный выпад. Танцующее лезвие издавало воющий гул. «Это воздух кровоточит, – сказал Дункан Маккензи. – Я не могу нарадоваться твоему счастью, сын, но придет день, когда тебе понадобится нож. Прибереги их для того дня».

Шаги. Голоса. Дверь взрывом выносит вовнутрь.

Ножи Эдриана Маккензи с песней выскакивают из ножен.

* * *

Орел Луны – крупный мужчина, мужчина не в форме, мужчина, чьи мышцы Джо Лунника увяли и превратились в жир. У начала служебной лестницы, ведущей на Пятидесятый, рубаки догоняют его – дышащего с присвистом, одетого в шорты и домашние тапочки. Тащат обратно, и он визжит, вопит. Его хватают, поднимают. Он дрыгает ногами, теряет тапочки – один, потом второй. Его несут. Его рвут на части. Вот он обнажен и что-то нечленораздельно бормочет от страха. Руки, снова чьи-то руки. Рубаки несут его меж аккуратно подрезанных бергамотовых деревьев. Орел Луны видит, куда его несут, и дергается, вопит. Руки держат его надежно и крепко. Они несут его в маленький павильон, нависающий над хабом Антареса. Пять проспектов квадры Антареса похожи на освещенные склепы.

С безупречной синхронностью рубаки поднимают Джонатона Кайода и швыряют далеко в мерцающую пропасть.

Атмосферное давление в лунном обиталище – 1060 килопаскалей.

Он кувыркается, падая. Этот Орел не умеет летать и не знает, как надо падать.

Ускорение под воздействием силы тяжести на поверхности Луны составляет 1,625 метра на секунду в квадрате.

Падая, он кричит и беспорядочно размахивает руками и ногами, словно пытаясь забраться по невидимой веревке, а потом ударяется о перила моста на Тридцать третьем уровне. Рука его ломается, изгибается под неестественным углом. Больше никаких криков.

Конечная скорость падающего объекта в атмосфере составляет шестьдесят километров в час.

Орлу Луны требуется минута, чтобы упасть из своего Гнезда в парк в центре хаба Антареса.

Есть такое физическое свойство – кинетическая энергия. Ее формула ½mv². Назовем ее… ударной силой. Удароспособностью. У большого объекта, который движется медленно, может быть низкая ударная сила, низкая кинетическая энергия. У маленького, движущегося с высокой скоростью, кинетическая энергия большая. Поэтому ледяной снаряд, выпущенный из расположенной в космосе электромагнитной катапульты, может пробить дыру в каменной крыше лунного обиталища.

И наоборот.

К примеру, у тринадцатилетнего мальчишки, худого, как проволока, падающего с высоты в один километр, низкая кинетическая энергия.

У пятидесятилетнего мужчины с лишним весом и плохой физической формой кинетическая энергия больше.

Одна минута – этого времени хватит, чтобы рассчитать, что тринадцатилетний мальчишка, худой, как проволока, может выжить, врезавшись в хаб Антареса на скорости шестьдесят километров в час. И что пятидесятилетний мужчина с лишним весом и в плохой физической форме не выживет.

* * *

Ее будит Хетти.

«Марина, сегодня ты улетаешь».

Она поставила будильник. Как будто могла проспать. Как будто могла заснуть в ночь перед тем, как покинуть Луну.

Перебирая свои немногочисленные пожитки, Марина колеблется по поводу атрибутов Долгого Бега; зеленых лент и шнуров Сан-Жоржи. Они весят несколько граммов; ей разрешили взять с собой считаные килограммы. Она кладет их на постель. Они маячат на краю поля зрения, пока она одевается – быстро и тихо, ибо в доме многолюдно. Они словно маленькое обвинение: расставаться надо чисто.

Но чисто не означает стерильно.

Марина много дней не могла определиться с тем, какую записку оставить. Несомненно, нужна записка. Она должна быть искренней и личной, и у Ариэль не должно быть ни единого шанса остановить Марину.

Записка, написанная от руки, оставленная там, где ее найдут. Искренняя, личная: подарок на прощание.

Когда Марина берет из принтера лист бумаги, Абена пыхтит и открывает глаза. С самого начала оккупации девушка постоянно живет у них.

– Что ты делаешь?

– Долгий Бег, – врет Марина. Это единственный непогрешимый повод, позволяющий покинуть квартиру в четыре утра. Теперь придется одеваться так, чтобы соответствовать алиби. Марина улетит с Луны в беговых кроссовках, топе-бра и до нелепости коротких шортах.

– Развлекайся, – ворчит Абена и переворачивается в гамаке. Ариэль тихонько храпит в своей комнате. Марина устраивается на кровати, прижав колени к груди, и пытается писать. Буквы кривые и причиняют боль. Слова мучительны. Она идет к холодильнику, надеясь на успокоительный джин. Вот дура. С падения Луны в доме нет ни джина, ни водки – никакого алкоголя. Но она оставляет записку торчащей из дверцы.

В последнюю очередь Марина привязывает зеленые ленты к запястьям, бицепсам, коленям и бедрам. Решение по поводу шнуров с кисточками приняли за нее. Абена снова просыпается, когда Марина открывает дверь квартиры.

– Ты в этих шмотках не замерзнешь?

Марина покрылась гусиной кожей, но не от холода.

– Спи. Тебе утром мир спасать.

Втихаря оделась, тайком написала записку, бесшумно выбралась из квартиры и аккуратно закрыла дверь…

«Марина, до вылета два часа».

Пока Марина идет к ладейре на 25-й улице, ее настигает приступ удушья. Улица почти пустая, на лицах новичков, кивающих в знак приветствия – она кивает в ответ, – отражаются приятные угрызения совести по поводу того, чем они занимались до рассвета. Женщина практикует йогу перед квартирой; двое мужчин оперлись о перила и негромко разговаривают; толпа подростков, шатаясь, бредет домой из клуба или с вечеринки: чувствуют ли они в ее ответном кивке особую цель, исключительный эмоциональный заряд? Тусклый свет цвета индиго в дальнем конце квадры касается стен и балконов. Включается солнечная линия – начинается новый день.

В конце лестницы дожидаются бот и два охранника ВТО в броне, изукрашенной в стиле хэви-метал. У Марины сжимается сердце: она боится, что, если встретится с ними взглядом, они ее узнают, боится, что, если отведет взгляд, они ее арестуют за подозрительное поведение. «Вы Марина Кальцаге, вы работаете на Ариэль Корту. Нам надо задать вам несколько вопросов. Вы Марина Кальцаге, вы бросили Ариэль Корту. Куда это вы собрались?»

Она глядит на них искоса, чуть повернув голову. Охранники из ВТО на нее даже не смотрят, а один подросток под кайфом изучает бота с сосредоточенностью ребенка, набираясь смелости, чтобы подойти как можно ближе к едва прикрытым лезвиям.

Была война, кто-то в ней победил, а кто-то проиграл, и ничего не изменилось. Детишки курят травку и тискаются. Парни болтают, женщины занимаются йогой. Долгие бегуны стремятся к местам встречи. Женщина выгуливает хорька на шлейке. Чиб в правом глазу Марины фиксирует цены Четырех Базисов и состояние ее счета. Сменилось руководство – только и всего. Но это означает, что смерти бессмысленны. Бойцы, павшие под ударами лезвий, к которым теперь прикасается пацан, сражались не за доли в акционерном капитале. Они сражались не из-за личной преданности богатым, далеким Драконам. За такое не сражаются. Они сражались за свой мир, свою жизнь, свою культуру, за право не следовать указаниям чужаков.

Марина спускается по ладейре. На каждом уровне охрана. Чтобы отвлечься, она считает в уме: количество уровней умножить на число ладейр на каждой стороне проспекта умножить на количество квадр. Получается много ботов и еще больше Воронцовых.

На уровне 3-й улицы она встречается взглядом с женщиной, которая едет на эскалаторе вверх. Молодая, в одежде для бега, короткой и откровенной: на бицепсах и запястьях желтые плетеные браслеты; левое колено обвязано зеленым шнуром, ярко выделяющимся на темной коже. Долгая бегунья. Незнакомка кивает Марине: они Сестры-в-Беге. Марину охватывают сомнения. Она поворачивается, едва не пускается бегом по эскалатору, идущему вниз, чтобы догнать ту девушку. Ее сердце разорвется, точно разорвется. Она хочет отправиться с этой бегуньей. Она хочет вернуться – в квартиру, к Ариэль. Она хочет этого больше всего на свете.

Эскалаторы несут их в разные стороны, и миг спустя они расстаются.

Внизу, в хабе Ориона, она находит скамейку под сенью высоких деревьев. Тени становятся все гуще. Она прячется среди них. В парке этим утром только любовники – и Марина. Индиго светлеет до темно-голубого, превращая рощу в частокол из древесных стволов. Марина сидит, пока ее мучительные рыдания не идут на спад, не переходят в то, что можно вынести, в то, что пройдет и позволит ей не сорваться, увидев чье-то лицо.

Не Ариэль, но Рафа, ее брат, сказал однажды, что единственное, что есть на Луне красивого, – это люди. Прекрасные и ужасные. Как и сам пылкий, переменчивый, слабый Рафа. Как тщеславная, целеустремленная, одинокая Ариэль. Как красивый, обреченный, неистовый Карлиньос. Как мрачный, сосредоточенный, преданный Лукас. «Теперь ты работаешь на нас», – сказал он. Если бы она не приняла предложение. Если бы он его не сделал. Если бы она промедлила долю секунды, перехватывая муху-дрона. Если бы она не согласилась поработать официанткой на Лунной вечеринке Лукасинью Корты.

Она бы все равно оказалась под этим деревом, на этом пути, собираясь отправиться домой на лифте «лунной петли».

Это ужасный мир.

Высоко в хабе Меридиана, где главные бульвары трех квадр встречаются, образуя свод трехкилометровой высоты, ранние пташки-летуны устремляются вниз, кружатся, рисуют в воздухе спирали, летая парами. Их крылья сверкают, ловя десять тысяч огней рассвета. Они раскрывают наноуглеродные перья и ловят восходящие потоки, поднимаются по спирали, пока не становятся яркими искорками, затерявшимися в густой синеве.

Она так и не полетала. На вечеринке перед началом предполетных тренировок она забралась на барную стойку и пообещала всем, что точно это сделает. «Они там летают!» На Луне ей так и не удалось полетать; она так и не встала на сноуборд в том семестре, когда ее друзья отправились в Снокуалми, пока она заканчивала статью. Девушка-которая-упустила-сноубординг. Девушка-которая-так-и-не-полетела.

Станция «лунной петли» находится в юго-западном контрфорсе хаба Меридиана. Она выглядит скромно и неброско, но на самом деле это колонна, вокруг которой зиждется Меридиан. Лифт был здесь, в самой ближней к Земле точке Луны, задолго до того, как в недра Центрального Залива забили первые опоры. Марина прошла через эти двери всего два года назад, и ничто в них не кажется знакомым. Новый мир, новая сила тяжести, новые способы двигаться, чувствовать, дышать, новый чиб в глазу, взимающий плату за каждый вдох.

Станция никогда не закрывается. «Лунная петля» никогда не перестает вращаться, облетая мир по кругу. Сотрудники ее ждут. Последний медицинский тест, кое-какие бумаги. Мелочи. В маленькой белой комнате Марина садится на высокий белый стул и ее просят посмотреть на черное пятно на стене. Вспышка, момент слепоты, она моргает – кажется, что на сетчатке подрагивают пурпурные послеобразы, – а когда она снова может видеть, то маленьких цифр в правом нижнем углу поля зрения больше нет.

У Марины больше нет чиба.

Она дышит воздухом бесплатно.

Она делает глубокий вдох и от передозировки кислорода едва не падает с табурета. Женщина в белом, которая выводит ее из белой комнатки, улыбается.

– Все так делают.

Вслед за шоком приходит сомнение. А если она ошиблась? Если ей что-то не объяснили? Если у нее нет прав на кислород в крови? Марина начинает дышать поверхностно, втягивая воздух глоточками и удерживая бережно, как держат драгоценное дитя.

– И это все тоже делают, – говорит женщина и заводит ее в зал ожидания для улетающих. – Дышите свободно. – Это старая лунная поговорка. – Ваш билет покрывает все расходы с этого момента и до того, как вы сойдете с борта орбитального транспорта.

Об этой части она не подумала. Она проработала отлет – раз за разом, во всех деталях и с учетом всех переменных, всех поступков и вариаций графика. Она не может представить себе прибытие. Будет дождь. Только и всего. Завеса из теплого серого дождя скроет планету так, что Марина не сможет ее разглядеть.

В зале ждут пять пассажиров. Там есть чай, есть выпивка, но никто к ним не прикасается, ограничиваясь водой. Суши на охлаждающем подносе, не удостоившись ничьего внимания, собирают бактерии.

Как она и ожидала, Амадо, Хатем и Аурелия из класса возвращенцев здесь. Теперь они ничего друг другу не говорят, лишь кивают. Никто не приглядывается к ее одежде для бега. Они не смеют взглянуть друг другу в глаза. Все сидят как можно дальше от товарищей. «И так все делают», – сказала бы работница станции, как предполагает Марина. Она просит Хетти пролистать музыкальную коллекцию, но все либо кажется слишком банальным для такого случая, либо слишком ценным, чтобы испортить его связью с подобным роковым событием.

– Ждем еще одного, – сообщает работница станции, прежде чем закрыть дверь.

– Простите, – говорит Марина, – у меня есть время?

Она кивком указывает на уборную. Наверное, ее отделяют целые миры от того момента, когда удастся с комфортом помочиться.

Желание помочиться – все равно что зевательный рефлекс, действует без слов и не приемлет отговорок. Все прочие желания выстроились за ним в длинную очередь.

А вот и последний из улетающих. Это не тот, кого Марина ожидала увидеть. Последней в группе, в когорте Марины, была Оксана. Невысокая, узкоглазая, мрачноватая украинка. Но входит высокий нигериец. Наверное, Оксана передумала. Нашла покой после последнего собрания группы. Решила опять открыть свою дверь, вернуться домой. Обошла по кругу воронцовских охранников у входа на ладейру и снова поехала вверх. Повернулась на каблуках у дверей станции «лунной петли». Выбрала Луну. И Марину охватывают ужасные сомнения. Даже сейчас она может сделать то же самое. Встать с этой белой кушетки, выйти из двери и вернуться.

К Ариэль.

Она не может пошевелиться. Ее парализовало между уходом и возвращением.

Потом в другом конце зала открывается дверь, и другой администратор говорит: «Мы готовы к подъему на борт», и Марина встает вместе с остальными и идет вместе с остальными – из двери в шлюз, из шлюза в капсулу «лунной петли». Она занимает одно из мест вокруг центрального ядра. Ремни безопасности опускаются и отнимают все сомнения. Люк закупоривается. Начинается формальный обратный отсчет. Такие капсулы каждый день прибывают и убывают сотнями. Да, она боится, дрожит от страха в своем спортивном топе, беговых шортах и лентах. Уходит, как и ожидала, испуганная.

Первая стадия подъема – увлекательная поездка вертикально вверх через внутренность хаба Меридиана. Через несколько секунд она оказывается на высоте в полкилометра. Капсула «лунной петли» герметичная, без окон, но внешние камеры передают изображения Хетти. Марина видит хаб Меридиана: огромную пустую шахту, заполненную огнями десяти тысяч окон, которые в сумерках кажутся сиреневыми. Теперь она выше возносящихся летунов – вот они соскальзывают с вершин термальных потоков и по спирали опускаются сквозь тусклые проблески утренней зари.

Она покидает Луну утром, когда свет только разгорается.

Она замечает в высокой части города отдушины и вентиляторы, напорные водопроводы и теплообменники, а потом трансляция с камеры обрывается – капсула входит в воздушный шлюз. Дергается; Марина чувствует, как движутся какие-то механизмы, запираются замки, слышит, как вой уходящего воздуха переходит в шепот, а потом умолкает. Над нею стартовая башня. «Лунная петля» вертится вокруг Луны, тянется вниз, чтобы подхватить капсулу с вершины башни и забросить в космос.

«Будет больно, – сказала Прида возвращенцам. – Будет больней всего на свете».

* * *

– Ариэль.

У всех моту есть строгое ограничение скорости, но когда ты находишься в единственной машине на проспекте, посреди сиреневых сумерек пробуждающейся квадры Ориона, едешь мимо высоких темных деревьев в парке Гагарина, то кажется, что путешествуешь со скоростью любви.

– Ариэль, это бессмысленно.

Абена опять завозилась в своем гамаке, выныривая из неглубокого сна, когда щелкнула дверь, закрываясь, и заурчал депринтер. Сложила два плюс два. Увидела записку, зажатую меж холодильником и дверцей. Поняла, что произошло. Прочитала записку. Еще не дочитав, оказалась в комнате Ариэль.

– Марина улетела на Землю.

Моту был уже у двери, когда она помогла Ариэль надеть платье. «Сделай что-нибудь с моим лицом», – сказала Ариэль ледяным голосом, пока Бейжафлор пыталась засечь Хетти и связаться с нею. Абена присела на корточки возле кресла и аккуратно нанесла тени для глаз двух цветов. Моту без проверки проехал через все блокпосты оккупационных сил.

«Я не могу с нею связаться, – только и сказала Ариэль. – Я не могу с нею связаться».

– Я по-прежнему не могу с нею связаться, – говорит Ариэль.

– Ариэль, послушайте меня.

Она оставила записку на полу кухни. Абена все еще видит каждое слово, как будто его записали раскаленной добела иглой у нее на сетчатке.

«Я должна покинуть Луну. Я должна уйти».

– Ариэль, ее капсула улетела пятнадцать минут назад.

Моту прибывает в хаб Меридиана и разворачивается.

– Ариэль, ее здесь больше нет.

Ариэль резко поворачивает голову, и Абена пасует перед бледным жаром ее пристального взгляда.

– Знаю. Я знаю. Но мне надо это увидеть.

Возвратная капсула спускается по стене хаба Меридиана, возвращаясь из космоса. Одна опускается, пока другая поднимается. Вверх и вниз, бесконечная карусель.

– Я хочу, чтобы ты ушла, – говорит Ариэль.

– Ариэль, я могу помочь…

– Заткнись! – вопит Ариэль. – Заткнись, ты, тупая, глупая сучка! Оставь при себе свои гребаные благонамеренные, бодрящие, бессмысленные, бесчувственные, невежественные, несерьезные проповеди. Я не нуждаюсь в твоей помощи, я не нуждаюсь в твоей очаровательности, я не нуждаюсь в твоей терапии. Я хочу, чтобы ты ушла. Просто уходи. Убирайся.

Всхлипывая, Абена неверной походкой выбирается из такси. Она бежит к каменной скамье у стены из гибискуса. Сиреневое утро переходит в золото, в сияющем воздухе кувыркаются летуны, и это кажется Абене уродливым. Ненавистная женщина. Мерзкая. Неблагодарная. Но она не может не смотреть сквозь собственные волосы, сквозь сотрясающие ее рыдания на беспомощную адвокатессу в моту. Двери машины лежат вокруг нее, словно лепестки раскрывшегося цветка. Вот Ариэль опускает голову вперед. Вот запрокидывает. Абена пытается понять, что она видит. Она вспоминает, что чувствовала, когда Лукасинью забавлялся с другими девушками и парнями. Гнев, предательство, желание причинить столь же неразборчивый вред, какой причинили ей. Желание ударить своего обидчика и увидеть, как его ударят. Это нечто другое. Это жизнь, которая разломилась напополам. Это абсолютная, опустошительная потеря.

Фамильяр шепчет ей на ухо: «Ариэль».

– Абена. Прости. Я уже в порядке.

Абена не знает, сможет ли оказаться лицом к лицу с Ариэль. Она видела наготу, при которой содрали не только кожу. Она видела, как уязвимость разломала на части женщину, для которой самообладание – это все. Абена встает, приглаживает одежду, надетую впопыхах, глубоко дышит, пока всхлипы не сменяются вздохами.

– Я иду.

И тут вокруг такси Ариэль собираются моту и байки.

* * *

Вооруженные и бронированные люди выходят из открывающихся моту и соскальзывают с байков. Воронцовы в кевларовых жилетах, защищающих от ножевых ранений и изукрашенных надписями в стиле хэви-металл, изобилующими умлаутами; наемники в разномастной защите, какую принтер печатает задешево, неуклюжие земляне в черных боевых скафандрах. Они окружают моту Ариэль.

Абена застывает.

Ариэль нуждается в ней.

– Оставьте ее в покое! – кричит девушка.

Одна фигура поворачивается: это невысокая женщина с кожей кофейного цвета, в неуместном платье от Миуччи Прады и на четырехдюймовых каблуках от Серджио Росси.

– Ты кто?

– Я Абена Маану Асамоа.

Из кольца вооруженных самцов раздается голос Ариэль:

– Пропустите ее. Она работает со мной.

Женщина в «Праде» кивает, и бойцы расступаются.

– Мне жаль, что тебе пришлось увидеть то, что случилось, – шепчет Ариэль. – Ты не должна была этого видеть.

У Абены сотня ответов, но все они благонамеренные, бодрящие, бессмысленные, бесчувственные, невежественные, несерьезные. Банальная, наивная и склонная к ребячеству – так Ариэль охарактеризовала ее, когда они встретились в Лунарианском обществе. Абена понимает: у нее есть – и всегда были – только такие ответы.

– Мы пришли за Ариэль Кортой, – говорит женщина в платье от Миуччи Прады.

Абена не понимает, что у нее за акцент, но есть нечто знакомое и оттого сбивающее с толку в ее лице, глазах, скулах. Сетевой поиск не дает результатов, а фамильяр у незнакомки – свинцово-серая сфера, изукрашенная булатным узором. «Почему мне кажется, что мы уже встречались?»

– Орел Луны хочет с вами встретиться, – говорит молодая незнакомка. Глобо – не родной язык для нее.

– Обычно просьбы Орла не доставляют вооруженные идиоты, – говорит Ариэль, и Абене хочется издать восторженный вопль.

– Произошла смена руководства, – говорит незнакомка.

Теперь Ариэль смотрит на ее глаза, скулы, форму рта. Узнавание, невероятное узнавание проступает на ее лице. И Абена понимает, где она видела эту женщину; в лице той, что сидит напротив.

– Да кто ты такая, черт возьми? – спрашиваешь Ариэль на португальском.

Девушка отвечает на том же языке:

– Я Алексия Корта.

* * *

Боты-ремонтники проявили усердие, но Ариэль адвокатским взглядом подмечает следы дыма вокруг дверных рам, пыльные отпечатки ботов на полированном полу из синтера. Блестят мелкие осколки разбитого стекла, застрявшие там, где сходятся стены и пол. В боковой комнате два бота прилежно счищают большое пятно с ковра.

Детали – это хорошо. Детали дисциплинируют. Это суд, она идет на заседание. Здесь все может повиснуть на волоске, включая ее жизнь.

Сопровождающим приказали остаться в транспортном доке. Каблуки Алексии Корты выстукивают военный ритм по жесткому полу. Ариэль читает в каждом ее шаге дисциплину и контроль. Джо Лунники шагают неправильно, не умеют пользоваться своими чересчур сильными ногами. Вновь прибывшие, только что с «лунной петли», идут по проспекту Гагарина скачками и прыжками – это шутка, переходящая в стереотип. Эта молодая женщина ни разу не поставила ступню неправильно. Ко всему прочему, она еще и в туфлях от Серджио Росси.

Еще одна деталь. Яркая монетка, кувыркаясь и блестя, летит в яму.

Что там с капсулой Марины, она уже причалила или еще несется в невесомости, навстречу той далекой блистающей звезде? Ариэль могла бы это вычислить, получив от Бейжафлор кое-какие детали относительно полета.

Адвокатесса сосредотачивается. Происходящее здесь и сейчас важнее, нужно сфокусироваться на полезной информации. Алексия Корта называет себя Железной Рукой, старым титулом Адрианы. Она творит себя по образу и подобию Адрианы. У нее есть амбиции, и она высокого мнения о собственной беспощадности.

– Пожалуйста, подождите здесь, – говорит Алексия Корта Абене.

– Не предлагайте меня подтолкнуть, – предупреждает Ариэль.

– Ну разумеется, сеньора Корта.

С того момента, как Алексия произнесла свое имя, Ариэль точно знала, кого встретит по другую сторону двойных дверей, за нелепо изукрашенным, бессмысленным столом. Но то, что она видит, стирает все мысли о Марине и приглушает терзающую нутро боль, делая ее стойкой, приглушенной и в конечном итоге терпимой.

– Мать твою, Лукас, выглядишь, как смерть. – Ариэль говорит на португальском – на языке близости и соперничества, семьи и врагов.

Он смеется. Это невыносимо. Его смех похож на звук, с которым внутри идеального механизма застревает разбитое стекло.

– Я и был мертв. На протяжении семи минут, как мне сказали. Разочаровался. Ни тебе всей жизни перед глазами. Ни белого света и расслабляющей музыки. Ни предков, которые зовут из светящегося туннеля. – Он подталкивает бутылку джина в центр большого пустого стола. – Мой старый личный рецепт. Сеть ничего не забывает.

– Спасибо, я пас.

Она хотела бы ее взять. Она бы больше всего на свете хотела утащить эту бутылку в какое-нибудь тайное местечко и пить, пока все не станет гладким, размытым и безболезненным.

– Серьезно?

– Только по особым случаям.

– Воссоединение семьи – это не особый случай?

– Не отказывайся из-за меня.

– Увы, медицинская бригада поставила меня в те же самые условия относительно алкоголя.

Эта пустая, выбеленная, потрескавшаяся оболочка – марионетка, заменившая ее брата. Его некогда красивая кожа приобрела серый оттенок. Серый пронизывает его волосы, его бороду. Глаза запали, кожа покрыта родинками и пигментными пятнами от прямых солнечных лучей. Кости искривились. Даже в лунной силе тяжести мышцы едва держат его прямо за столом. Ариэль замечает прислоненные сбоку костыли. Кажется, что в силу некоего обратного принципа относительности под воздействием земной силы тяжести прошло тридцать лет.

– Нам нельзя на Землю. Матушка-Земля нас убивает. И все такое. Я отправился туда, Ариэль. Она пыталась. При перелете на орбиту у меня случился обширный инфаркт. Но я не умер.

Ариэль ловит взгляд Алексии.

– Оставь нас.

Лукас кивает.

– Пожалуйста, Алексия.

Ариэль ждет, пока закроется дверь, хотя Алексия была бы дурой, если бы не следила за каждым словом, сказанным в Орлином Гнезде.

– А как быть с ней?

– Она умная, она голодная, у нее амбиции – и это освежает. Возможно, она самый безжалостный человек, какого я встречал. Включая тебя, сестра. Там, внизу, у нее была маленькая бизнес-империя – она производила и продавала чистую воду всей округе. Ее прозвали Королевой Труб. Но когда я предложил ей Луну, она пошла со мной. Она Железная Рука. В ней есть кровь Адрианы Корты.