Читать книгу "Волчья Луна"

Как легко она могла бы присоединиться к этому перечню мертвых там, в туннеле. Они причинили ей боль. Они хотели ее убить. Они не должны были оказаться в силах причинить ей боль. Два молокососа из третьего поколения не должны были даже прикоснуться к ней.

Она матерится, дергая калитку почерневшими, непослушными пальцами, обессиленно приваливается к защитной решетке. Каждый вдох – как медленный и сильный удар ножом. Она бредет по 17-му западному уровню, ковыляет против движения, чтобы держаться за перила. Перед нею открываются ущелья квадры Ориона. Она тащится вдоль края обрыва, от опоры до опоры. Клиника находится в километре к северу от огромного цилиндра, где встречаются пять «крыльев» квадры Ориона. Опора за опорой она волочит свое тело туда, где должны помочь. У нее уходит десять минут на то, чтобы одолеть сто метров.

Она едва не шепчет команду перезагрузки Хетти. Позвать на помощь. Позвонить Ариэль. Ариэль поможет. Так говорят все в Байрру-Алту. Марина не в силах так поступить. Она потерпела неудачу. Она позволила им забрать деньги Ариэль. Как она может заявлять, будто защищает Ариэль, если даже ее деньги защитить не сумела? С того дня, как «Корта Элиу» пала в огне и крови и Марина забралась на крышу мира, рука за рукой, перекладина за перекладиной, с Ариэлью Кортой на плечах, она берегла эту женщину от множества врагов, жестоких и терпеливых.

Рука за рукой Марина тащится вдоль перил.

Позвони ей. Не усугубляй идиотизм гордостью.

Хетти загружается. Марину ждут три сообщения. Два про джин, и еще одно – о том, что кредитный лимит траффика исчерпан. Марина Кальцаге бьет раненым кулаком по перилам. Боль сильная, оправданная и очистительная.

Ее испугало не то, что они ее избили, а то, что они смогли ее избить.

Моту подъезжает и открывается.

– Ты работаешь с Ариэль, верно? – В салоне пассажир – мужчина средних лет, с волосами и кожей, серыми от многих лет воздействия медленной радиации.

Марина с трудом кивает.

– Залезай. Боги, у тебя дерьмовый вид.

Он помогает ей добраться до двери клиники.

– Я раньше работал на «Корта Элиу», – говорит этот мужчина. – Тогда я был пылевиком. – Потом он прибавляет на португальском: – Ссать я хотел на контракты Брайса Маккензи.

* * *

– Разумеется, с кредитом Ариэль все в порядке.

Клиника доктора Макарэг расположена в Хабе Ориона, на 17-м; все блестит, и оборудование отличное. Полированные боты, сияющие клиенты. Настоящие цветы на столе в приемном отделении, где Марина оставляет кровавые отпечатки на белом пластике. Доктор Макарэг – бывший врач Боа-Виста, личный доктор Адрианы Корты. Она лечила Ариэль Корту в медцентре Жуан-ди-Деуса, после того как Эдуард Барозу рассек ее позвоночный столб ножом, выращенным из собственных костей. Она ютилась вместе с семьей в переполненном, вонючем убежище, когда Боа-Виста был уничтожен; она ухаживала за выжившими – последнее, что она могла сделать для семейства Корта. Она переехала в Меридиан и открыла в Хабе Ориона клинику, оборудованную по последнему слову техники, близко к центрам общественной жизни и власти. Доктор Макарэг помнит о чести и верности, семье и долге.

– Просто не настолько в порядке, чтобы его хватило на обработку ран и сканирование.

Доктор Макарэг благотворительностью не занимается.

– Давайте только сканирование, – говорит Марина.

– Я бы посоветовала… – начинает доктор Макарэг, но Марина ее перебивает:

– Сканирование.

Сканер дешевый и поверхностный; два сенсора, пристегнутых к универсальным манипуляторам, но этого хватает. Марина встает в отмеченное место, и бот водит над нею «руками», проникая в сокровенные уголки каждого сантиметра ее тела. Ей даже одежду снимать не надо.

– Как долго?

– Один месяц – может, полтора.

Рука за рукой, перекладина за перекладиной Марина принесла Ариэль Корту вверх, на крышу мира, в Байрру-Алту, где собираются отщепенцы: бедняки, оставшиеся без контрактов, беженцы, больные и те, чьи легкие превращаются в камень после тысячи вдохов в среде, полной пыли. Те, за кем охотятся. Вверх по приставным лестницам и лестничным пролетам, в каморки, ячейки и пещеры, втиснутые в зазоры между старым оборудованием системы жизнеобеспечения и энергетическими блоками, подстанциями и резервуарами с водой. Марина познала этот мир. Проведя шесть недель на Луне и едва научившись ходить по прямой, она попала в Байрру-Алту после отмены контракта. Продавала мочу. Дышала вполсилы, чтобы какой-нибудь покупатель воздуха здесь, внизу, смог дышать полной грудью. Она и не думала, что вернется. Но она знала этот мир и знала, как в нем выжить. И она знала, что Ариэль Корта этого не знает и что неведение убьет ее быстрее, чем любой рубака Маккензи. Она нашла каморку, разыскала гамаки и сеть для потолка, копаясь в мусоре, и, экономя каждый битси, добыла все мелочи, нужные для жизни с некоторым уютом. Надежные данные. Надежная печатная мастерская с кое-какими представлениями о моде. Косметика. Холодильник и джин в холодильнике. Пока Марина плела жизнь для Ариэль Корты, она забыла о собственной жизни. Она забыла о своем теле. Она забыла о том, что Луна делала с этим телом – высасывала кальций из костей, силу из мышц, отнимала мощь Джо Лунницы, которая позволила ей швырять тех пылевиков в шлюзе Бэйкоу, словно тряпичных кукол, пока пара тощих молокососов не прижала ее к земле, не ограбила, не избила, обратив в ничтожество.

Марина тянет к себе панель сканера.

– Там ничто не опровергнет мои слова, – замечает доктор Макарэг. Оно и не опровергает, но Марина сама должна увидеть цифры, говорящие о том, что ее Лунный день приближается, что он наступит скоро. День, когда ей придется решать, возвращаться ли на Землю или остаться на Луне навсегда. Месяц, может, полтора. Тридцать, сорок пять дней. Дней!

– Не говорите Ариэль.

– Не скажу.

Это она должна сказать Ариэль лицом к лицу. Сказать, что ее Лунный день уже не за горами. Сказать, что она ненавидит Луну, всегда ненавидела Луну, ненавидит то, что Луна делает с людьми, ненавидит страх, и опасность, и запах пыли, который проникает повсюду, в каждое моргание и каждый вдох – запах смерти. Что ей до боли хочется увидеть небо, горизонт, ощутить в легких бесплатный воздух, а на щеках – бесплатный дождь. Сказать Ариэль, что единственная причина, по которой она еще здесь, служит Ариэль, защищает Ариэль, заботится об Ариэль, заключается в том, что Марина не может ее бросить.

А после – не сказать ей ничего.

– Спасибо, доктор.

Доктор Макарэг прижимает пальцы к ее избитым ребрам, и от боли Марина падает обратно на каталку.

– Сиди тут и не шевелись. Сейчас мы тебя заштопаем.

* * *

В Меридиане наступает ночь Чжунцю. Квадра Водолея в красном и золотом убранстве; знамена с раздвоенными концами, молитвенные флаги и каскады фонарей льются с уровней, галерей и мостов, и каждая лестница, каждый наклонный въезд переливается от мигающих огней. Огромные фестивальные фонари раскачиваются наверху, на фоне потемневшей солнечной линии. Стайки заполненных гелием Нефритовых Зайцев проскальзывают в средних высотах, уклоняясь от флотилий красных шаров, которые вырвались из детских рук. Летающий дрон-дракон вьется между мостами и канатными дорогами. Здесь биолампы вспыхивают сквозь ветви деревьев и мерцают в кафе и чайных будках, в киосках с Лунными пирогами, которые выстроились вдоль проспекта Терешковой. Глядите-ка: витрины с коктейлями! Послушайте: дюжина мелодий состязается с жонглерами, уличными волшебниками и надувателями мыльных пузырей! На Луне мыльные пузыри достигают титанических размеров. Родители говорят детям, что пузыри могут схватить тех, кто плохо себя ведет, и утащить вверх, в Байрру-Алту – почтенная ложь. А тут разрисовывают лица. Всегда где-то разрисовывают лица. «Я тебя превращу в тигра», – говорит художница, поднимая кисточку. «А что такое тигр?» – спрашивает ребенок.

В квадре Водолея все нарядились в свеженапечатанные праздничные одежды. Улицы, уровни, переходы полны толп. Дети бегают от витрины к витрине, не в силах выбрать что-то из предложенных чудес. Подростки и юнцы передвигаются группками, презрительно взирая на весь этот популизм. Все они втайне любят фестиваль Лунных пирогов. Кое-кто побывал на нем в каждой из трех квадр Меридиана. Чжунцю – это фестиваль, на котором можно устроить свидание с тем, кого ты вожделел весь год, но так и не сумел собраться с духом, чтобы подойти. Вот! Видите это? Девушки и юноши – юноши ли? И девушки ли? – бегают и смеются в толпе, и на них нет ничего, кроме краски для тела. Десять Леди Лун, одна половина – живая и черная, другая – белая кость. Чжунцю – это время для наготы и дерзости.

Чжунцю справедливо принадлежит Чанъэ, Богине Луны, но Леди Луна – узурпаторша, притворщица, воровка – его похитила. Этой ночью Мадонна Любви и Смерти позволяет другим, менее важным святым и ориша, богам и героям разделить с нею почести. Сотня ароматов и благовоний возносятся к ней спиралью. Йеманжа и Огун принимают цветочные пироги и джин. Уличные храмы Богоматери Казанской сияют от сотен люминесцентных лампад. Триллион в бумажных деньгах этой ночью отправится в шредеры.

И Лунный пирог! Лунный пирог. Круглый, с бороздами, с отпечатанными девизами или символами адинкра, в форме кролика, зайца, единорога, маленького пони, коровы или ракеты. Все их покупают. Никто не ест. «Он такой жирный. Слишком тяжелый. Слишком сладкий. Только взгляну на него, и уже зубы ноют».

На лбу шлема – герб, прямо над лицевым щитком: лицо наполовину живое, наполовину костяное. Не лицо женщины, не лицо Леди Луны; морда животного, маска волка. Наполовину волк. Наполовину волчий череп. Шлем прицеплен сзади к рюкзаку пов-скафа, рюкзак висит на плече Вагнера Корты. Сквозь Лунные пироги и музыку, святых и секс он идет домой. Сильно уставший, но в приподнятом настроении – его тянут во все стороны зрелища, звуки, запахи, настроения, словно изящные крючки, воткнутые в шкуру.

Он движется сквозь фестиваль, как волк в его сердце, пробираясь все выше по рампам, лестницам и эскалаторам. Он легок, как свет, он светел и просветлен. Его обостренные чувства различают дюжину разговоров, разделяют сотни событий. «Мне нравится эта мелодия». «Попробуй это, ну же, всего кусочек». Прерванный поцелуй. Кто-то, вытаращив глаза, охвачен внезапным приступом рвоты: слишком много Лунного пирога. «Коснись меня, пока я танцую». «Можно мне шарик?» «Где ты?» Периферийным зрением он замечает фамильяра, одного фамильяра среди легиона цифровых ассистентов, потом пятерых, потом десятерых, дюжину других, которые движутся сквозь толпу в его сторону. Вагнер переходит на бег. Стая пришла его встречать.

Амаль, вожак стаи Меридиана, бросается к Вагнеру, борется с ним, ерошит его волосы, кусает его нижнюю губу в ритуальном подтверждении главенства в стае.

– Ах, ты, ты, ты…

Нэ приподнимает его вместе с пов-скафом, шлемом и всем прочим, кружит, и к тому времени остальная стая, собравшись, предается поцелуям, объятиям и слабым, нежным покусываниям. Руки лохматят его волосы, игриво бьют в живот.

Хладная смерть западного Моря Спокойствия, равнина, усеянная пов-скафами, ужас, от которого он оцепенел; все это сгорает в мощном пламени стайного поцелуя.

Амаль окидывает Вагнера взглядом с головы до ног.

– Выглядишь как смерть, Лобинью.

– Купи мне выпить, ради всех богов, – говорит Вагнер.

– Еще рано. Тебя ждут в Земмеринге.

– А что там, в Земмеринге?

– Спецпосылка для тебя, Маленький Волк, от Хоан Рам Хуна-Маккензи. И поскольку это связано с Маккензи, мы идем с тобой.

* * *

Спозаранку, прежде чем остальные волки поднимутся, Вагнер выпутывается из спящей стаи. Он вытряхивает из головы сон. Общие сны тяжелые, прилипчивые, западающие в память. Пришлось приложить усилия, чтобы отключиться от стайного сна. Одежда. Не забыть про одежду.

Куча одеял на шезлонге, где он уложил мальчишку спать, пуста. Место, где спал Робсон, отчетливо пахнет чужаком. Мед и озон, пот и слюна. Жирные волосы и угри. Одежда, которую носили слишком долго, и кожа, которую не мыли слишком давно. Грибок стопы и подмышки. Бактерия, обитающая за ушами. Мальчики-подростки смердят.

– Робсон?

«Вы все спите вместе?» Чжунцю завершался среди разбитых фонариков, пролитой водки и растоптанных Лунных пирогов, когда стая вернулась в Меридиан. «Волки», – шептали люди и спешили уйти с дороги плотно сбитой, целеустремленной группы людей с хмурыми лицами, окружающей мальчика в светлом костюме с закатанными рукавами. Робсон еле держался на ногах, но упрямо и тщательно обследовал дом стаи. Вагнер понял, что делает мальчик: сливается с территорией. Изучает волчий мир.

«Я тебя как-нибудь устрою, – сказал Вагнер. – На шезлонге. У нас действительно нет отдельных кроватей».

«А каково это, спать всем вместе?»

«Нам снятся одни и те же сны», – сказал Вагнер.

Он находит Робсона в столовой: мальчик, ссутулившись, сидит на высоком табурете возле барной стойки, простыни ниспадают вокруг него. Он снимает колоду карт – половину колоды, замечает востроглазый Вагнер, – одной рукой, искусно, поднимает верхнюю часть стопки, выдвигает нижнюю, меняет их местами, складывает, снова и снова.

– Робсон, ты в порядке?

– Спал неважно. – Он не отводит глаз от собственной руки, маниакально снимающей колоду.

– Прости, мы постараемся напечатать тебе кровать. – Вагнер говорит по-португальски. Он надеется, что старый язык будет звучать для Робсона сладостно и успокаивающе.

– Сойдет и шезлонг, – отвечает Робсон на глобо.

– Принести тебе что-нибудь? Сок?

Робсон стучит кончиком пальца по стакану чая на столике перед ним.

– Скажи, если что-то понадобится.

– Конечно, скажу. – По-прежнему глобо.

– Тут скоро будет многолюдно.

– Я не стану никому мешать.

– Тебе стоило бы подумать о том, чтобы что-то надеть.

– А им? – Карты делятся и меняются местами.

– Что ж, если тебе и впрямь что-то понадобится…

Робсон поднимает взгляд тогда же, когда Вагнер отворачивается. Боковым зрением он замечает движение глаз племянника.

– Можно напечатать кое-какую одежду?

– Конечно.

– Вагнер…

– Что такое?

– Вы с ребятами все делаете вместе?

– Нам нравится быть друг с другом. А что?

– Можно мы с тобой пойдем куда-то позавтракать? Вдвоем?

* * *

После двадцати дней на стекле Вагнер Корта не уставал так сильно, как после трех дней с Робсоном Маккензи. Неужели тринадцатилетние мальчишки требуют столько времени и сил? Питание: пацан все время ест. Он совершенная машина по превращению массы в энергию. То, что он ест и чего не ест; то, где он это съест или не съест. Вагнер ни разу не побывал ни в одной закусочной дважды.

Дыхание. Контракт по усыновлению с Маккензи гарантирует мальчишке Четыре Базиса. Брайс Маккензи из тех, кто может нарушить контракт исключительно по злобе. Стая тратит час в режиме полного гештальта, чтобы тайком подключить чиб Робсона к вторичному счету через сеть фальшивых компаний-матрешек. Дыши свободно, Робсон.

Образование: контракты далеки от простых. Индивидуальное обучение или групповой коллоквиум? Специализация или общие знания?

Мастурбация: отыскать уединенное местечко в доме волков, чтобы этим заниматься. Если он вообще этим занимается. Вагнер уверен, что в таком возрасте ничего подобного не делал. И ведь еще отдельный вопрос, где пацан располагается в рамках спектра: что ему нравится, кто ему нравится, кто ему нравится больше остальных, если вообще ему кто-то нравится.

Финансизация: боги, пацан стоит дорого. За все, что касается тринадцатилетних, приходится платить.

Изоляция: мальчишка милый, серьезный, забавный, и он разбивает Вагнеру сердце дюжину раз на день, но каждый миг, проведенный с ним, – это миг, проведенный вдали от стаи. Для волков все иначе; нужда быть вместе физическая, она выжжена в их костях синим светом Земли. Вагнер чувствует ноющую боль разлуки каждую секунду, пока он с Робсоном, и знает, что собратья по стае ощущают разрыв. Он видел взгляды, чувствовал изменения в эмоциональном климате. Робсон тоже это почувствовал.

– Кажется, Амаль меня не любит.

Они обедают в «Одиннадцатых вратах». Робсон одет в короткие белые шорты с аккуратными складками, укороченную белую майку без рукавов с напечатанными большими буквами «WHAM!». «Вэйфэреры» в белой оправе. Вагнер в двойном дениме. Некоторые стаи одеваются только согласно собственному стилю; преобладает готика. Меридиан всегда в тренде.

«Одиннадцатые врата» – это шумная лапшичная вун сен. Наступило временное затишье после Чжунцю, но Вагнер настороже. Его волчьи чувства направлены на тех, кто обедает и пьет чай по соседству. Из всех проблем, которые Робсон привез с собой из Земмеринга, безопасность – самая главная.

– Нэ в твоем присутствии неуютно.

– «Как и многим из нас».

– Что же мне делать?

– Вопрос не в том, что ты можешь делать, а в том, чего не можешь. Эката.

– Я слышал это слово. – Теперь они разговаривают на португальском. «Эката» – волчье слово, которое волки взяли из пенджабского и присвоили.

– Я не могу его по-настоящему перевести. Он означает единство душ. Христиане бы назвали его братством, мусульмане – вроде бы, умма, но на самом деле оно куда сильнее. Цельность, единение. Более того. Ты открываешь глаза – и я вижу через них. Мы понимаем без того, чтобы понимать… Я волк; не уверен, что могу объяснить это тому, кто не является волком.

– Мне нравится, как ты это произносишь. «Я волк».

– Так оно и есть. Мне понадобилось много времени, чтобы это осознать. Я был твоего возраста, когда понял, что означают все эти перемены настроения, личностные сдвиги и приступы гнева. Я не мог спать, меня тянуло к насилию, я был гиперактивен, а потом наступали другие периоды – темные периоды, – когда я по несколько дней ни с кем не разговаривал. Я думал, что болен. Думал, что умираю. Доктора пичкали меня лекарствами. Моя мадринья знала, в чем дело.

– Биполярное расстройство.

– Это не расстройство, – говорит Вагнер, а потом понимает, что ответил слишком быстро, слишком резко. – Не обязательно называть это расстройством. С этим можно совладать с помощью лекарств или направить это в совершенно другое русло. Можно сделать это чем-то бо́льшим. Что сделали волки, так это создали социальную базу для этого, культуру, которая это принимает и поддерживает. Питает.

– Волки.

– На самом деле мы не волки. Мы не меняемся физически вместе с циклами Земли. Ну, мозговая химия меняется. Мы принимаем лекарства, которые воздействуют на химические процессы в нашем мозге. «Вервольфы» – это богатое и вызывающее эмоциональный отклик метафорическое определение того, как мы циклично перемещаемся от одного психологического состояния к другому. Обратные вервольфы. Вервольфы наоборот. Мы воем в свете Земли. Впрочем, у биполярников встречается чувствительность к свету. Так что, быть может, свет как-то со всем этим и связан. Послушай, я, вероятно, говорю быстро и отрывисто?

– Верно.

– Это светлый аспект. Я принимаю много лекарств, Робсон. Как и все мы. Мадринья Флавия знала, что я такое, и она связала меня со стаями, когда еще работала в Боа-Виста. Они мне помогли, показали, что я могу делать. Они никогда на меня не давили. Я должен был сам принять решение. Это богатая жизнь. Это суровая жизнь, когда ты каждые пятнадцать дней становишься кем-то другим.

Робсон вздрагивает, выпрямляется. Лапша и креветки выпадают из его палочек.

– Каждые пятнадцать дней. Я и не знал…

– За это приходится платить. В Боа-Виста ты всегда видел лишь одного меня; темного меня, и вы все думали, что это и есть Вагнер Корта. Вагнера Корты не существует; есть волк и его тень.

– Я тебя почти не видел в Боа-Виста, – говорит Робсон.

– Были и другие причины, – говорит Вагнер, и Робсон понимает, что эти вопросы надо оставить на другой раз.

Мальчик спрашивает:

– Вагнер, когда ты перестанешь быть волком. Когда ты сделаешься тенью. Что случится со мной?

– Стая распадется. Мы отправимся к нашим теневым жизням и теневым любовям. Но стая никогда не перестанет существовать. Мы бережем друг друга. Я волк, но я по-прежнему Корта. Ты Корта. Я буду рядом.

Робсон ковыряет палочками в миске.

– Вагнер, как, по-твоему, я могу повстречаться с друзьями из Царицы?

– Пока нет.

– Ладно. – Еще один взгляд через «вэйфэреры». – Вагнер, я должен тебе рассказать, что пытался найти свою команду трейсеров.

– Я знаю. Робсон…

– «Робсон, будь осторожен в сети». Я не смог их отыскать. Я боюсь за них. Боб Маккензи сказал, что не причинит им вреда…

– Но Боб Маккензи мертв.

– Да. Боб Маккензи мертв. – Робсон оглядывается по сторонам. – Мне нравится это место. Я бы хотел сюда приходить регулярно. – Отыскать подходящую закусочную – ритуал становления взрослым. – Это ничего?

– Нормально.

– Вагнер, я занимаю много твоего времени. Я отнимаю тебя у них. Это проблема?

– Это создает напряженность.

– Вагнер, как ты думаешь, я смогу научиться экате?

* * *

Моту оставляет двух женщин у двери «Кристалайна». Марина бьет по кнопке, и инвалидное кресло раскрывается. Ариэль забирается в него. Члены персонала поворачиваются и пялятся, не понимая, что делать, как обслуживать. Они молоды и никогда не видели инвалидных кресел.

– Я могу тебя толкать, – говорит Марина.

– Я сама себя толкаю,[15]15
  Непереводимая игра слов, отсылающая к аутосексуальности Ариэль Корты.


[Закрыть] – говорит Ариэль.

Ариэль катится по полированному полу из синтера мимо барной стойки, и люди в кабинках и за столами поворачивают головы. «Она вернулась; поглядите на нее, я думал, она умерла». Марина идет спокойно, с достоинством, в двух шагах впереди, расчищая дорогу, но Ариэль видит, как она прихрамывает и морщится, скрывая боль. Доктор Макарэг стянула, заштопала, перевязала и обезболила наиболее тяжелые раны; остальное Ариэль прикрыла тканью и макияжем.

– Слава богам, они не тронули твое лицо, – сказала Ариэль. Марина гримасничала, пока Ариэль натягивала кружевную перчатку на опухшие пальцы. – Ты потеряешь пару ногтей. Я тебе напечатаю новые.

– У меня вырастут новые.

– Мы столько времени провели вместе, и ты по-прежнему такая земная? – Ариэль почувствовала отклик в руке, которую держала, и физические повреждения были тут ни при чем. – Ну вот. – А теперь последние штрихи, подводка, еще разок начесать волосы. К коктейлю готовы.

Орел Луны ждет в частной комнате, что прячется позади другой частной комнаты. Стол накрыт среди истекающих влагой сталактитов и сталагмитов, все вместе образует струящийся и булькающий водяной парк. Ариэль находит это весьма топорным. Вода пахнет свежестью и чистотой. Она делает глубокий вдох.

– Дорогой, если осторожность превыше всего, не заставляй меня дефилировать через весь «Кристалайн».

Орел Луны хохочет. Ждут напитки: вода для него, запотевший «мартини» для нее.

– Ариэль. – Он наклоняется и берет обе ее руки в свои. – Чудесно выглядишь.

– Я выгляжу дерьмово, Джонатон. Но верхняя часть моего тела воистину сильна. – Ариэль кладет локоть на стол, выпрямив предплечье – классический вызов армрестлера. – Я могу справиться с тобой и, возможно, со всеми в баре, кроме нее. – Она кивает своим большим начесом в сторону Марины. – Эдриан сегодня не с тобой?

– Я не сказал ему, куда иду.

– Заговоры, Джонатон? Как мило. Толку от этого не будет. Слухи к настоящему моменту уже дошли до Невидимой стороны. А Эдриан всегда был таким прилежным Маккензи.

– Прямо сейчас у него есть более неотложные заботы, – говорит Орел.

– И на какой же он стороне, отца или дяди?

– На своей. Как всегда.

– В высшей степени разумно. А какую позицию в гражданской войне Маккензи занял Орел Луны?

– Орел Луны выступает за свободные контракты, экономический рост, ответственное гражданство и бесперебойные потоки доходов от аренды, – говорит Джонатон Кайод, одновременно касаясь пальцем правого глаза; сигнал, что этот разговор теперь будет вестись без фамильяров. Пиксели кружатся и шипят на линзах. Пусто. Орел Луны чуть склоняет голову, кивая Марине.

Когда Марина закрыла дверь в слабо освещенную, полную журчания сталактитовую комнату, Ариэль говорит:

– Знаешь, что мне больше всего нравится в моей работе? Сплетни. Я слышала, совет КРЛ не доволен тобой, Джонатон.

– Совет КРЛ хочет, чтобы я ушел, – говорит Орел Луны. – Мне повезло, что они слишком недоверчиво относятся к кандидатурам друг друга, чтобы выдвинуть вотум недоверия. Земля разминает мышцы. Это началось после развала «Корта Элиу».

– Развал, – повторяет Ариэль. – Речь о моей семье, Джонатон.

– Однажды ты сказала мне, что благодаря семейству Корта там, наверху, горит свет. Земля боится нехватки электроэнергии, темных городов. Цена местной электроэнергии выросла в три раза. Я был в «Горниле», Ариэль. Я видел, как поезд горит. Дункан и Брайс вцепились друг другу в глотки. Они нанимают силовиков даже на Земле. Рубаки дерутся на проспектах Меридиана. Цены на сырье растут. Предприятия закрываются. Старая Земля смотрит на Луну и видит мир, который разваливается на части. Она видит Орла, который не может выполнить свой контракт.

Ариэль делает глоток «мартини». Орел слишком хорошо ее знает. Напиток идеален: холодный, вяжущий, сказочный.

– Джонатон, если бы КРЛ действительно хотела избавиться от тебя, они бы подкупили телохранителей, чтобы те выпотрошили тебя во сне.

– Как ты пользуешься моей защитой, так я пользуюсь защитой Драконов. Ни один из них не хочет, чтобы мое место заняла марионетка КРЛ. Суни боятся очередной попытки Народной республики захватить контроль. Москва никогда ничего не признает, но Воронцовы регулярно раскрывают ее агентов и вышвыривают их из шлюза. Асамоа меня не любят, но Москву и Пекин любят еще меньше. Маккензи погрузились в свою войнушку, но победитель встанет на сторону того, кто предложит «Маккензи Металз» бо́льшую свободу.

– А Корта?

– Нет власти, нет богатства. Нет статуса, чтобы его защищать, нет семьи, чтобы ее оберегать. Нечего терять, нечего бояться. Поэтому я хочу нанять тебя в качестве юридического советника.

Замечает ли Орел мгновенную дрожь потрясения, которая пробегает по мениску ее тринадцатикомпонентного ботанического джина?

– Я заключаю брачные контракты. Я беру человеческую страсть и человеческую похоть вместе с человеческой глупостью и нахожу для них как можно больше путей побега.

– Ты можешь все вернуть, Ариэль. Все, что ты потеряла, все, что у тебя забрали. – Он наклоном головы указывает на инвалидное кресло.

– Не все, Джонатон. Некоторые вещи не в твоей власти. – Но Ариэль ставит стакан на место прежде, чем дрожащий джин выдаст ее. Она никогда не верила в особую умбанду матери – никогда не верила в веру. Ей было тринадцать, когда Адриана привела ее в новый дворец, Боа-Виста. Выйдя с трамвайной станции, она была почти ошарашена размерами, светом, перспективами. Она ощутила запах камня, свежего гумуса, растущей зелени, пресной воды. Она вскинула руку, чтобы защитить глаза от сияния неба, прищурилась, попытавшись сфокусироваться на объектах, расположенных дальше нескольких десятков метров. Жуан-ди-Деус был тесным и битком набитым. Это место казалось бесконечным. Затем она увидела лица ориша – каждое сто метров высотой, они были высечены из того же материала, что и сам Боа-Виста, – и поняла, что никогда не поверит. Богам нельзя смотреть в глаза. Они выглядели глупыми и бесчувственными. Мертвыми и недостойными веры. Она испытала замешательство: эти штуковины хотели, чтобы она им доверилась?

Но мадринья Амалия всегда ей говорила, что святые – дело тонкое, и Ариэль приняла истины ориша, которые оберегали ее всю жизнь. Нет ни рая, ни ада; ни греха, ни вины; ни осуждения, ни наказания. Один шанс, один раз – вот и все, что они предлагают. Такова благодать святых. Она заслуживает платья от Марка Джейкобса и туфли от Мод Фризон, квартиру на низком уровне хаба Водолея, место в круговороте вечеринки, свиту обожателей. Она заслуживает славу и чествования. Заслуживает снова ходить.

– Что ты хочешь, чтобы я сделала, Джонатон?

– Я хочу, чтобы ты была моим адвокатом на крайний случай. Я хочу, чтобы ты была моим советником, когда все остальные бросят меня. Для этого мне нужен кто-то, у кого нет корыстных интересов, нет семейной приверженности, нет политических амбиций.

Она чувствует вокруг себя ориша, словно плащ; они нематериальны, но толпятся, им не терпится увидеть, примет ли она их подарок. Еще нет, святые. Знак хорошего адвоката – вот этого адвоката – все подвергать сомнению. Даже святых. Хитрый ход, дешевый трюк – вот столпы лунного права. Маландрагем.

– Ты отчаялся, раз выбрал меня, – говорит Ариэль.

– У меня есть другие консультанты. Мои враги ожидают такого. Я им не доверяю.

– Это твои советники по контракту.

– Леди Луна еще не заключила контракта, которого бы не нарушила.

– Я не хочу прятаться, Джонатон. Я не буду перешептываться с тобой в чулане. Вся Луна должна знать, что Ариэль Корта – твой советник.

– Договорились.

Ариэль допивает коктейль. Люби меня, говорит спираль лимонной корки в пустом бокале. Люби меня снова. Возьми меня. Ее пальцы прикасаются к ножке, готовые повернуть бокал на четверть оборота – общепринятый знак «принесите еще». Стол почувствовал бы это, служитель принес бы ей его, чистый, запотевший и очищающий. Почти. Она отпускает бокал.

– Какова роль Видьи Рао?

– С человеком, который утверждает, что может предсказывать будущее, лучше сотрудничать, чем враждовать.

– Когда имеешь дело с тем, кто может предсказать будущее, не следует делать выводов исходя из того, на чьей стороне этот человек.

– Наши отношения изменились. Мы были советником и тем, кто выслушивал советы. Теперь мы союзники.

– Видья однажды сказалэ мне, что эйные машины отметили меня как того, кто совершит на Луне великие дела. Что они сказали о тебе, Джонатан?

– Орел полетит.

– Ну разве можно не влюбиться в это пророчество? Я согласна. Одно условие. Я хожу на каждое совещание. Бейжафлор получает каждый отчет. Мне нужно видеть их лица.

– Спасибо, Ариэль.

– Это было мое условие. А вот мой райдер. Марина – моя охрана. Мне нужен бюджет на одежду. Я хочу прекрасную квартиру, минимум сто квадратных метров, в хабе. Не выше 15-й улицы. Я хочу свои ноги обратно. Побыстрей. Но сначала…

Она щелкает вейпером, раздвигая на полную длину, фиксирует его. Затем поворачивает ножку бокала «мартини».

* * *

Волки танцуют, но Робсон Корта не танцует. Для него эти движения просты – большинство волков плохо владеют телом и танцуют так же, он мог бы перефанковать любого из них, и музыка – точнее, музыки, ведь они могут следовать двум ритмам одновременно – не слишком болезненна, но Робсон не присоединяется к буги. Вагнер кивает ему; Амаль протягивает руки, приглашая, но Робсон трясет головой и потихоньку уходит от ритмов и тел на балкон. Этим утром Амаль едва его не укусилэ. Он шарахнулся и избегал нэ до конца дня, но теперь думает, что это мог быть комплимент. Волки: ему еще во многом предстоит разобраться.