Текст книги "Волчья Луна"

– Какой еще вопрос?

– Ты отправился в Меридиан за Робсоном. Тебе не приходило в голову спросить, почему я еду с тобой?

Вагнер предполагал, что Зехра отправилась в путешествие с ним из личной верности, и когда он это понимает, то осознает, что ничего не знает о своей цзюньши.

– Не приходило. Это моя ошибка.

– У меня там кое-кто есть.

Он и не знал. Он даже не подумал.

– Мама, – говорит Зехра. – Она старая, она одна, и луна вокруг нее разваливается на части.

– Ох, – говорит Вагнер Корта.

– Вот так-то, – отвечает Зехра Аслан.

Они едут дальше по чистому и безупречному стеклу.

* * *

Вагнер включает двигатель на полную мощность, и ровер мчится во весь опор. Солнечный пояс – это его вотчина; здесь гладко, безопасно, спокойно и скучно-скучно-скучно.

Когда скучно, это хорошо. «Скучно» – значит, никаких потрясений и сюрпризов. Скучая в дороге, ты возвращаешься к людям, которых любишь.

Скука становится фоном для беседы. За сто пятнадцать километров Вагнер узнает о своей цзюньши больше, чем узнал за десять контрактов. У Зехры есть третье имя: Альтаир. Аслан – это ее биологическое имя, контрактное имя. Альтаир – это имя ее семьи, настоящей семьи. Номатемба, Джо Лунница из Йоханнесбурга – ее настоящая мать. Альтаиры – питающий поток. Никто никогда не рождался Альтаиром. Членами этой семьи становятся через усыновление или удочерение, опеку или партнерство. Номатемба удочерила Зехру, когда той было три месяца. У нее трое братьев и сестер и две матери. Номатемба вот уже год умирает от силикоза, ее легкие твердеют, превращаясь в лунный камень. Зехра в процессе усыновления маленького мальчика с Невидимой стороны: Адам Карл Йесперсон, так его зовут. Она до жути боится, но Альтаиры – сильные. Зехре нужно закончить усыновление и показать Номатембе новый пузырек в потоке, прежде чем ее дыхание станет камнем.

На внутреннем дисплее Вагнера загорается множество сигналов тревоги. Он резко тормозит. Тотчас же в его ухе звучит голос Зехры. Ровер останавливается. Час к западу от Ипатии. Он пересылает аномалию на ее визор. Вместе они забираются на крышу ровера, оба держатся за мачту комма и пялятся на то, что вызывает у них шок и изумление. В гладком черном горизонте появилась вмятина.

– Что-то ударило, – говорит Вагнер.

– И сильно, – соглашается Зехра.

Они осторожно подъезжают к месту удара, хотя радар показывает, что никакого движения там нет. На протяжении трех километров Вагнер потихоньку ведет ровер через район катастрофы – поле «слез» из черного стекла. «Слезы» дробятся между его колесами и черной солнечной матрицей. Последние десять метров они едут вверх по пологому гребню из стеклянных осколков. Вагнеру кажется, что посреди стекла он видит куски каких-то машин. Машин и чего-то еще. С вершины гребня перед ровером открывается вид на самый молодой кратер на Луне. Несколько метров до его края Вагнер и Зехра спускаются пешком. Визоры пов-скафов выдают им параметры: двести метров в поперечнике, двадцать в глубину. На новейшей спутниковой карте в окрестностях Фламмариона ничего такого нет.

– Я получаю от этого места серьезную тепловую сигнатуру, – сообщает Зехра. – Сейсмологический анализ показывает, что поверхность все еще гудит, как храмовый гонг.

– Наверное, это было что-то важное для ВТО, раз они рискнули ударить так близко к Первой экваториальной, – говорит Вагнер. – Шансы есть?

– Никаких, – отвечает Зехра.

– Маккензи, Асамоа?

– Люди с контрактами и обязательствами.

Они умерли, их тела слились с расплавленным силиконом, от которого все еще исходит инфракрасное излучение, но сильнее всего Вагнера оскорбляет и задевает другое преступление – дыра в чистом и безупречном стекле.

Первый перевернутый грейдер они встречают через пятьдесят километров к западу. Луна кишит мусором; устаревшее и поврежденное оборудование всегда бросали где попало. Гелиевые поля Моря Изобилия и Моря Кризисов, шахты Океана Бурь, где содрали двести метров реголита, усеяны экстракторами и плавильщиками, солнечными установками и грейдерами. Металл вездесущ и стоит гроши. Ценны только составляющие элементы живой материи. Нет ничего неожиданного в том, что они нашли брошенный грейдер. Но удивляет, что он так искорежен. Если судить по виду, его скинули с орбиты. Лежит на боку, панели вдавлены, вокруг «трупа» валяются куски внутренностей, подвеска треснула, колеса вывернуты под дикими углами. Бульдозерный отвал разломился надвое.

Через пять километров Вагнер и Зехра видят еще два грейдера; мертвые, разбитые, один перевернут, а отвал другого глубоко ушел в бок первой машины.

– Можно с них что-нибудь снять? – спрашивает Вагнер.

– Да, но я не хочу приближаться, – говорит Зехра.

– Полным-полно следов, – замечает Вагнер.

– И все ведут в Меридиан, – соглашается Зехра.

За горизонтом их ждет бойня; свалка, кладбище грейдеров. Металлические громадины лежат опрокинутые, перевернутые, застрявшие друг в друге, как будто чудовищные машины трахались. Тридцать пять грейдеров. Вагнер представляет себе божественный суд, устроенный неким тяжелым металлическим божеством. Мертвые машины выглядят мощными скульптурами, одновременно это душераздирающее зрелище.

– Они не все мертвы, – предупреждает Зехра. Грейдер, чей отвал застрял внутри противника, напрягается и дергается, пытаясь вырваться на свободу. Его колеса вертятся на черном стекле.

А потом из-за кучи металлолома – такого искореженного и разбитого, что Вагнер даже не может опознать в нем машину, которая раньше работала, – выезжает еще один грейдер. Он останавливается прямо перед «Везучей восьмеркой» и опускает отвал.

– Зехра! – кричит Вагнер. Она уже запустила двигатели и дает задний ход на максимально возможной скорости. Но то же самое предательское стекло, что не позволяет выбраться из западни умирающему грейдеру, подводит и «Везучую восьмерку». Колеса вертятся, ровер идет юзом. «Живой» грейдер бросается в атаку.

Зехра пускает ровер в занос; он кружится на скользком стекле. Отвал проходит в каком-то метре мимо цели. Ровер тормозит двигателем. Зехра пытается вернуть себе управление. «Везучая восьмерка» боком грубо врезается в мертвый грейдер.

– Он опять идет на нас! – кричит Вагнер.

– Я знаю! – кричит в ответ Зехра. – Знаю, мать твою!

Грейдер нацеливает отвал. Атакует. Умирает. Вагнер видит, как предупреждающие огни на его стальном скелете гаснут. Сели аккумуляторы. Но он успел набрать движущую силу и продолжает ехать: неуправляемая, безмозглая, необоримая громадина. Он несется на «Везучую восьмерку». Зехра успевает прошмыгнуть через узкий зазор между отвалом и обломками. И они, выбравшись с кладбища машин, оказываются на чистом и безупречном стекле.

– Видимо, Суни заново взломали часть машин, – говорит Вагнер. – Гражданская война грейдеров. Наверное, это было чертовски увлекательное зрелище.

– Валяй, продавай билеты в первом ряду, – говорит Зехра. – Но я должна тебе сказать, что Суни, возможно, спасли Меридиан.

– Что-то меня тут справа трясет.

– У меня заклинило одно колесо и правый задний двигатель не работает. Видимо, мы его сломали, когда въехали в те обломки.

– Это нам помешает?

– Нет, если опять не напоремся на что-то вроде этого. Но я его все равно отключу. Пусть колесо вертится само по себе.

После поля боя дорога в Меридиан чистая, быстрая и без проблем. Вагнер связывается с диспетчером Меридиана через своего дешевого и омерзительного базового фамильяра.

– Это отряд стекольщиков «Тайян» – «Везучая восьмерка», «Везучая восьмерка», метка TTC1128, запрашиваю немедленный доступ к главному шлюзу квадры Ориона.

– «Везучая восьмерка», оставайтесь на месте.

– Меридиан, у нас повреждения, запасы воздуха и воды подходят к концу.

«Складно врешь, лаода», – говорит Зехра по частному каналу.

«Просто слегка преувеличил факты», – отвечает Вагнер. Но он сердится. Тысяча километров сквозь резню, осаду, войну; нападение и отступление, победа и бегство, смерть и ужас – и теперь он должен ждать ответа от диспетчера. Вы держите меня вдали от моей стаи, моих любимых, моего мальчика!

– Веди, – приказывает он Зехре. Она направляет ровер между маячками к краю пандуса, становясь носом к массивной серой двери шлюза.

– «Везучая восьмерка», очистите пандус! – приказывает диспетчер Меридиана.

– Требую экстренного доступа. Повторяю, у нас заканчивается О₂.

– Вам отказано в доступе, «Везучая восьмерка». Очистите пандус.

– Лаода, – говорит Зехра, и в тот же миг Вагнер чувствует, как на него падает тень. Он смотрит вверх и видит огни на брюхе лунного корабля ВТО, зависшего в пятидесяти метрах от «Везучей восьмерки». Вокруг него заняли позиции еще семь кораблей, стоя на маневровых реактивных двигателях. – Я отъезжаю.

Ровер удирает, лунный корабль садится на пандус. Вагнер замечает отсек для персонала. Открываются люки, разворачиваются ступеньки. Фигуры в жестких скафандрах спускаются и идут к двери шлюза. Лунный корабль поднимается, его место быстро занимает другой, выгружает бронированных людей. Каждый из кораблей делает то же самое в свой черед.

– Это весь флот лунных кораблей, – говорит Зехра.

– Семьсот человек, – говорит Вагнер. Дверь шлюза поднимается, люди в жестких скафандрах идут во тьму. Дверь опускается.

– «Везучая восьмерка», заезжайте на пандус, – говорит диспетчер Меридиана.

– Что тут произошло? – спрашивает Зехра.

– Думаю, пока нас тут не было, мы проиграли войну, – отвечает Вагнер.

* * *

Первыми приходят дроны. Их целый рой, библейская чума, что несется от хаба Меридиана шипящим черным столбом. Сначала Марина решает, что это дым – великий страх лунных обитателей: дым, то есть пожар! Потом она видит, как столб разделяется на малые потоки, и каждый нацелен на какой-то уровень. Она застывает; ее однокашники, только что освободившиеся после собрания группы возвращенцев, застывают; застывает Меридиан.

«Что это за штуковины?»

Потоки собираются в небольшие облака, каждое следует по одному из уровней квадры. Облако окутывает Марину и других возвращенцев. Прямо перед ее лицом оказывается дрон – маленький, размером с насекомое. Он зависает на невидимых крыльях; она чувствует укол лазера в правый глаз. Ее фамильяра допросили. Потом дрон уносится прочь со всем роем, следуя дальше по 27-му уровню.

«Все в порядке? – спрашивают друг друга возвращенцы. – Ты в порядке? А ты?»

Облака дронов сливаются в хабе квадры и словно стая кружатся, выбирая новый проспект.

Группа возвращенцев сбита с толку и нервничает. Их символ веры – то, что все они вернутся на Землю – треснул от необъяснимых новостей, прервавших все трансляции вместе с Гапшапом. Неконтролируемые грейдеры. Боты-убийцы. Тве в осаде. Нехватка продовольствия – никакой нехватки, ограничения по выдаче продуктов – никаких ограничений. Продовольственные бунты, продовольственные протесты. По пути на встречу Марина обогнула маленькую, смирную группу протестующих под старой штаб-квартирой КРЛ. Они протестовали о том, чего не случилось, перед тем, чего уже не существует. Поезда не ходят, БАЛТРАН не работает. «Лунная петля» не работает. Луна закрыта для вселенной. Кое-кто из предыдущих наборов застрял и паникует от того, что мог превысить срок, отпущенный своей физиологической визой. День или два не играют никакой роли, говорит Прида, куратор. А что, если день или два превратятся в неделю или две, месяц или два? И как быть с отставанием? У «лунной петли» ограниченное количество капсул. Орбиты циклеров фиксированы.

Костные часы продолжают тикать.

После дронов приходят боты. Марина видит, как по восточной 26-й в ее сторону движется волна, догоняя волну, идущую по сети. Граждане пытаются убраться с улиц. Ныряют в магазинчики и бары, мчатся домой, отыскивают любые укромные уголки или навесы, под которыми можно спрятаться, убегают от слухов по лестницам или на лифтах. «Они в городе. Они на улице. Вы не пострадаете, если будете в помещении. Прячьтесь, они режут любого, кого встретят на улице». Детей хватают на руки и уносят, обезумевшие от беспокойства родители вызванивают подростков, квартиры закрывают ставни и двери, выходящие на улицу.

«Я иду обратно», – говорит Аурелия.

«Я могу добраться домой отсюда», – говорит Марина. Дом находится в противоположной стороне от той, куда течет поток людей. Она быстрым шагом идет по ладейре на 25-й улице. В конце лестницы, справа, Марина сталкивается с ботом, который танцует на 24-й замысловатый менуэт. Это зазубренный треножник с ногами-лезвиями и «руками», похожими на складные ножи. Каждая его часть остра и заточена. Каждая его часть может превратиться в клинок. Его многочисленные глаза все видят. Его башка резко поворачивается и рассматривает ее.

Существуют такие глубокие разновидности потрясения, на которые тело может ответить лишь параличом. Не страхом, хоть страх и правильная реакция: это шок от необъяснимого. Штуковина перед нею настолько чужеродна, настолько уродлива, настолько сильно отличается от всего, что Марина видела раньше, что она не может понять, что это такое. Она оглушена, она потрясена странным. Каждая составная часть этого бота оскорбляет человеческие чувства. Она не может шевелиться, думать, действовать. Но бот все это может. Марина видит разум и цель в глазах, которые сканируют ее с головы до пят, а потом его внимание привлекает что-то еще. Он уходит прочь, словно танцуя на своих трех ногах-стилетах. И тут приходит страх. Марина, дрожа, садится на нижнюю ступень ладейры на 24-й улице. Бог Смерти посмотрел на нее и прошел мимо. По сетям проносится новый слух: «Все в порядке, они вас не тронут».

«Для чего же их сделали?» – думает Марина.

Последняя волна – скафандры.

Ариэль и Абена, как и бо́льшая часть жителей хаба Ориона, на балконах или у перил на улицах. Марина их находит. Одно подразделение людей в скафандрах марширует от железнодорожной станции. На них жесткие бронированные скафы, украшенные в стиле хэви-метал: пылающие черепа, клыки, демоны, женщины с огромными сиськами и мужчины с большими членами, демоны, ангелы и цепи. Воронцовы. Другое подразделение движется по проспекту Гагарина со стороны главного шлюза. Эти одеты в черную броню и вооружены маленькими черными артиллерийскими орудиями. Они идут строем, в ногу. В потрясенной тишине квадры Ориона их шаги звучат громко и грозно.

– Маршируют, – говорит Марина.

– Это земляне, – говорит Ариэль.

– А у них что, пушки? – спрашивает Абена.

– Их ждет большой сюрприз, когда они попытаются из этих штук стрелять, – говорит Марина.

– Ты уж прости, отдача меня заботит в последнюю очередь, – замечает Ариэль.

Третье подразделение появляется из офисов и печатных мастерских; эти не в броне и не вооружены, не обучены армейским правилам, они просто люди – лунные жители – в повседневной одежде и оранжевых жилетах. Они собираются по трое и движутся по каждому проспекту и каждой улице квадры Ориона. Марина приказывает Хетти увеличить изображение жилетов: на каждом логотип в виде луны, над которой летит птица с веткой в клюве. Марине этот символ незнаком. Над логотипом слова: «Уполномоченная лунная администрация».

– Покой, продуктивность, процветание, – читает Марина девиз под изображением мира и птицы. – Нас завоевали менеджеры среднего звена.

* * *

Две пачки сока гуавы и эмпанада[30]30
  Эмпанада – пирожок с начинкой; блюдо, популярное в Испании и Латинской Америке.


[Закрыть]. Они болтаются у Робсона Корты в сумке на поясе, пока он взбирается через пятидесятые уровни к линии электропередачи Западный Антарес. Он избавился от бота десятью уровнями ниже – у них ограниченный ресурс аккумулятора, и они не могут карабкаться. Могут только попытаться проследовать за ним по лестницам и улицам и навесить метку о взыскании штрафа. Удачи им с этим делом в Байрру-Алту. Опасность в том, что они привлекают человеческое внимание, и маленькие машины теперь везде – стерегут каждую крошку и чашку.

Робсон воровал из закусочных в каждой квадре – в Меридиане всегда где-то ночь, – но никогда из «Одиннадцатых врат». Воровать из собственной закусочной все равно что гадить на собственном крыльце.

Две пачки сока гуавы и эмпанада – с тилапией, а он ненавидит тилапию – это скудная награда за смелый для темных времен спуск с линии электропередачи Западный Антарес. Робсон потратил несколько дней, прокладывая безопасный маршрут между кабелями высокого напряжения и реле, отмечая его светящейся клейкой лентой, которую стащил из ранца отдыхающего вахтовика возле суетливого чайного прилавка. Он поднимается, следуя указаниям светящихся стрелочек и тире. Стрелка: перепрыгнуть через зазор в указанном направлении. Знак «больше»: одолеть стену. Знак «меньше»: точный прыжок на узкий выступ. Знак «равно»: прыжок вперед, согнув ноги. Вертикальное «равно»: бег вдоль по вертикальной стене. Крест: дэш– или лэш-волт, в зависимости от ориентации длинной оси волта. Черта с наклоном вправо: андербар. Черта с наклоном влево: обратный андербар[31]31
  Дэш-волт, лэш-волт, андербар и обратный андербар – термины из жаргона трейсеров (паркурщиков), обозначающие те или иные движения и трюки.


[Закрыть]. Знак «Х»: не трогать. Звездочка: смертельная опасность.

Робсон выпивает первый сок на поперечине семидесятого уровня. Пустую картонку засовывает в сумку для краденого. Мусор может упасть, мусор может попасть в какой-нибудь механизм, мусор может превратиться в предательскую ловушку, поджидающую в конце прыжка. Эмпанаду он бережет для гнезда. Робсон много дней прочесывал верхотуру, прежде чем нашел место для сна – теплое, защищенное, с доступом к воде, но без сырости и конденсата, надежное, чтобы не разбиться насмерть, перекатившись во сне. Он выстелил его ворованным упаковочным материалом и отправился в бары, где напивались поверхностные рабочие, чтобы стащить у них термальное одеяло.

Каждый фокусник – вор. Время, внимание, вера; термальное одеяло.

Робсон зарывается в свое гнездо из упаковочной пены и пузырчатой пленки и съедает эмпанаду. Последний сок оставляет на потом. Он приучился равномерно распределять лакомства. Будет, чего ждать. Скука – темный враг беженца. Мастурбация – враг в другой маске, маске друга.

Робсону нравится верить, что его логово на верхотуре – в философском смысле орлиное гнездо, расположенное над миром. Высоко над всеми людьми, он может смотреть вниз и размышлять. Если еду охраняют, значит, ее ценность выше обычной. Во время своих воровских миссий он слышал, о чем болтают в барах. Поезда не ходят, БАЛТРАН не работает. За них отвечают Воронцовы: с чего вдруг им все это отключать? Тве погребен под реголитом. Значит, вегетационный период под угрозой. Урожай будет меньше обычного, если вообще будет. Асамоа странные – все, кого он знал, – но они бы ни за что не поступили так с собственной столицей. Но если никто не знает, когда удастся собрать следующий урожай, то это объясняет ботов, охраняющих каждую эмпанаду и коробку с бэнто.

И есть еще самые интригующие истории, от которых он медлит лишнюю секунду, его пальцы замирают на предмете, который он хочет украсть. Там, в морях, на возвышенностях, появились странные штуковины. Потеряны целые бригады – эти машины их убивают, у них лезвия вместо пальцев и мечи вместо ног. Боты-убийцы. Да кто же мог такое выдумать? Суни могли бы, но зачем им? Как мог кто-то соорудить вещь, у которой нет другой цели, кроме как внушать страх, пугать, угрожать и контролировать?

Таких людей в этом мире нет, решает Робсон. Свернувшись клубочком в своем гнезде, согретый гудением теплообменника, накрывшись украденным одеялом, Робсон приходит к выводу, что без объявления войны или предупреждения, без того, чтобы кто-то что-то узнал, Луна была захвачена. Землей. Той самой синей Землей в вышине. Но они не могли сделать это сами: кто-то должен был перевезти их машины, их людей. Такие возможности есть лишь у Воронцовых. Воронцовы спутались с Землей, чтобы захватить власть над Луной.

– Офигеть, – говорит Робсон Корта.

И слышит щелчок. Цокот, перестук. Нога, элегантная и заостренная, как хирургический скальпель, появляется из-за угла теплообменника. Стальное «копытце» ступает по настилу, цокая. Робсон застывает. Из-за угла его гнездышка появляется лапа, увенчанная соцветием лезвий, а за ней – голова. Робсон думает, что это голова. У нее шесть глаз, и она подвижнее любой конечности, какую ему доводилось видеть, но он уверен, что это голова, потому что она резко поворачивается из стороны в сторону, изучая его.

Цок! Еще шажок, еще «нога». Еще «рука».

Он медленно отодвигается от существа.

Теперь бот заинтересовался. Цок-цок-цок. Он идет следом. Робсон вскакивает. Бот бросается к нему. Боги, до чего же проворный. Цок-цок-щелк!

Бот застывает, смотрит вниз. Одно из его изящных копыт застряло в широкой ячейке сетчатого пола. Он поводит головой из стороны в сторону, изучая застрявшую конечность. Через секунду сообразит, что делать. Эта секунда – все, что нужно Робсону. Только тот, кто занимается фокусами, обладает скоростью и навыком. Только трейсер, городской бегун, который упал с вершины Царицы Южной и долетел до самого дна, обладает отвагой.

Робсон хватает свое термальное одеяло и бросает его как лассо под ноги бота. Когда тот поворачивается, он проскальзывает мимо, поднырнув под лапы с лезвиями. Кидает конец одеяла через перила, тянет. Бот теряет равновесие, шатается. Робсон пригибается, подставляет плечо туда, где ноги встречаются с телом, и поднимается. Все остальное делает рычаг. Бот падает, высвобождая «ступню»; размахивает руками и ногами, которые разворачиваются в лезвия зверского вида. Вес и скорость несут его к низким перилам. Он переваливается через них и падает, рассекая лезвиями воздух, ударяется о пешеходный мостик пятью уровнями ниже и разваливается на части. Дождь обломков льется на проспект Терешковой далеко внизу.

Робсон бросается обратно в свое безопасное гнездо. Он завернулся в одеяло, и теплообменник теплый, как кровь, но Робсон дрожит. Ему не верится, что он это сделал, что он посмел. Причинил бы бот ему вред? Он мог бы оставить беглеца в покое, но Робсон не хотел рисковать. Он сделал то, что должен был сделать. И у него получилось. Могло и не получиться. Он даже думать о таком не может. Он трясется. Его тошнит. Наверное, эмпанада была испорченная. Тилапия – ядовитая дрянь. Жидкость. Ему нужна жидкость. Он плачет. Ему нельзя плакать. Робсон туже заворачивается в одеяло и принимается сосать сок гуавы из пакетика.

* * *

Луна расставляет вокруг кровати все новые биолампы. Сперва – оберегающие огни в направлении частей света, а потом девочка превращает их в защитный круг, который заполняет кругами поменьше. Круги из кружочков вокруг медицинской койки. У нее появляется новая идея: волнистые линии, исходящие от большого круга. Как солнечные лучи или что-то в этом духе. Луна любит симметрию, так что она для начала выкладывает шесть волнистых лучей, каждый отстоит от другого на шестьдесят градусов. Ей не хватает биоламп, чтобы завершить узор; она шипит от досады. Придется раздобыть еще. В Доме Сестринства этих штук в избытке.

А теперь надо их увлажнить. Луна на корточках ползает вокруг кольца биоламп с кувшинчиком. Капля, еще капля. Разгорается зеленое свечение.

Слышится какой-то шум, и в комнату входит Майн-ди-Санту Одунладе. Она считает себя тихой и загадочной, словно чудо, но для Луны ее тяжелый шаг, тяжелое дыхание и неосознанное тихое бормотание столь же громки, как работающая в туннеле землеройная машина.

– Луна, нам надо подходить к кровати, чтобы ухаживать за ним, – говорит Майн-ди-Санту Одунладе Абоседе Адекола. Она круглая пожилая йоруба в белых одеждах Сестринства Владык Сего Часа. Она вся пощелкивает и потрескивает от ожерелий, амулетов и святых. И немного воняет.

– Можете через них переступить, – дерзко отвечает Луна. Майн-ди-Санту приподнимает подол одеяния и входит в круг защитных огней. Она умудряется не задеть ни одну лампу. Ноги у нее босые. Луна еще ни разу не видела ног преподобной матери.

– Мы связались с твоей мамой, – говорит Майн-ди-Санту Одунладе.

– Маами! – вскрикивает Луна и, вскочив, переворачивает кувшинчик с водой. Призывает фамильяра, пусть сестры и не любят, когда их используют у них дома. – Луна, свяжи меня с Маами!

– О, не так быстро, не так быстро, – возражает преподобная мать. – Сеть все еще нестабильна. У нас свои каналы. Твоя мама знает, что ты в Жуан-ди-Деусе, что с тобой все в порядке, и она просила передать, что любит тебя и как только сможет, приедет и заберет домой.

Рот Луны от разочарования, сменившего восторг, превращается в букву «о». Луна-фамильяр рассыпается ворохом пикселей.

– А что будет с Лукасинью? – спрашивает девочка.

– Понадобится время, – говорит Майн-ди-Санту Одунладе. – Ему сильно досталось. Этот юноша очень болен.

Она наклоняется над телом на койке. Так много трубок входят в него и выходят. Трубки идут к запястьям, к рукам, к боку. Большая трубка в горле. Луна смотрит на нее лишь мельком, чтобы убедиться, что он все еще дышит. Маленькая трубка выходит из мочеиспускательного канала. Она заставляет Луну ежиться. Провода и иголки. Мешки и сенсорные руки. Он обнажен, не прикрыт, ладони повернуты кверху, словно у католического святого. Он не спит, это состояние глубже сна. «Медикаментозная искусственная кома», – говорят Сестры. Он не шевелится, он не видит снов, он не просыпается. Он ушел далеко – путешествует по землям, пограничным с владениями смерти.

Если бы у Сестринства не было такого хорошего медицинского оборудования. Если бы Урбанисты не были такими любознательными. Если бы она потратила тридцать лишних секунд, открывая убежище Боа-Виста.

Если, если, если-шмесли…

Луна сомневается, что запашок исходит от матушки Одунладе, а не от нее самой. Вонь от скафандра въедается в кожу, словно тату.

Разные части тела Лукасинью медленно поднимаются и опускаются, когда кровать надувается и сдувается, чтобы предотвратить пролежни. Он дышит – точнее, за него дышит машина. У него растет щетина на лице, на животе и в паху. От пупка до гениталий идет тонкая дорожка темных волос.

– Вы его побреете? – спрашивает Луна. Он очарователен и ужасен.

– Мы будем заботиться о нем изо всех сил, – заверяет Майн-ди-Санту Одунладе.

– А как думаете, маами может приехать сюда, чтобы мы все остались тут, с вами?

– Твоя маами – очень важная и занятая женщина, любовь моя. У нее так много дел.

– Я хочу, чтобы он проснулся…

– Мы все этого хотим.

Сестры говорят, могут пройти дни, прежде чем Лукасинью проснется, – или недели. Или годы. Прямо как в сказках, которые рассказывала мадринья Элис в берсариу. Красивый принц из-за проклятия обречен спать вечно в глубокой тайной пещере. Обычно его будят поцелуем. Она каждый день пробует, когда рядом нет Сестер. Однажды у нее получится.

Губы Майн-ди-Санту Одунладе безмолвно движутся, пока она читает показатели на экранах вокруг головы Лукасинью. Иногда проскальзывают слова, и Луна понимает, что это не числа, а молитвы.

– Ох! Я почти забыла, – говорит Майн-ди-Санту Одунладе и что-то ищет внутри своего белого одеяния – какую-то вещь, которую Луна не может как следует разглядеть. И вот она достает деревянный ящичек: большой и плоский деревянный ящичек, украшенный резным цветочным узором, таким изысканным и подробным, что даже Луна напрягает глаза.

– Что это? – Луна всегда готова получать подарки.

– Открой.

Ящичек устлан шелковистой блестящей тканью. Луне нравится ее трогать. В Доме Сестер принтер не очень хороший, но его хватает, чтобы напечатать милые наряды. «Прощай!» – крикнула она трижды ненавистному скаф-трико, засовывая его в депринтер. Она теперь ни за что не наденет что-то липкое.

Потом она замечает ножи. Их два, они лежат вплотную, словно близнецы. Темные, твердые и блестящие. Края такие острые, что порежут и взгляд, если тот слишком на них задержится. Луна касается лезвия кончиком пальца. Оно такое же гладкое и шелковистое, как и подкладка ящика, в котором они лежат.

– Они из лунной стали, – сообщает мать Одунладе. – Выкованы из метеоритного железа возрастом миллиард лет, найденного глубоко под кратером Лангрен.

– Они красивые и одновременно пугающие, – говорит Луна.

– Это боевые ножи семейства Корта. Они принадлежали твоему дяде Карлиньосу. Ими он убил Хэдли Маккензи в Суде Клавия. Ими Денни Маккензи убил Карлиньоса, когда пал Жуан-ди-Деус. Они перешли к нам на хранение. Нам неприятно держать их в таком особом месте – на них слишком много крови, – но из любви и уважения к твоей бабушке мы их бережем. Пока не появится Корта – достаточно смелый, великодушный, лишенный алчности и трусости, который сразится за семью и отважно ее защитит. Корта, который достоин этих ножей.

– Лукасинью должен их получить, – решает Луна.

– Нет, любовь моя, – возражает Майн-ди-Санту Одунладе. – Они для тебя.