Текст книги "Волчья Луна"

– Хочу сок гуавы из кафе «Коэльо», – говорит Луна. – Мадринья Элис меня туда водила, он лучший.

– Меня угостишь?

– Конечно, – говорит Луна. – Ох, как холодно.

И внутри шлема Лукасинью загорается дюжина красных тревожных сигналов.

«У Луны пробоина в скафандре», – говорит Цзиньцзи своим неизменно спокойным и рассудительным голосом.

– Лука!

– Я сейчас, я сейчас! – Но он видит, как водяной пар выходит из левого коленного сустава жесткого скафандра и превращается в сверкающие кристаллы льда. Гофрированное соединение не выдержало постоянного трения из-за пыли. Скафандр открыт для вакуума.

– Задержи дыхание! – кричит Лукасинью. Изолента. Изолента! Тот дополнительный рулон, который Луна напечатала, потому что он настоял, и взяла с собой. Тот, который мог им понадобиться – и понадобился. Где он, где он, где? Лукасинью закрывает глаза, представляет себе рулон в руке Луны. Куда она могла его засунуть? В карман на левом бедре скафандра. – Я сейчас, сейчас!

«У Луны осталось 3 % воздуха».

– Заткнись нахрен, Цзиньцзи! – рычит Лукасинью. Он выхватывает рулон изоленты из кармана, отрывает кончик, обворачивает ею коленный сустав. От его пальцев летит пыль: предательская, абразивная лунная пыль. Он обматывает сочленение, пока лента не заканчивается. – Сколько у нее осталось, Цзиньцзи?

«Я думал, ты велел мне заткнуться нахрен», – говорит фамильяр.

– Ответь, а потом заткнись нахрен.

«Внутреннее давление стабилизировалось. Однако Луне не хватит кислорода, чтобы достичь Жуан-ди-Деуса».

– Покажи мне, как передать ей кислород, – кричит Лукасинью.

По всему скафандру Луны – графические обозначения.

– Ты в порядке? – спрашивает Лукасинью, подключая шланг питания из своего ранца к ранцу Луны. – Скажи что-нибудь.

Тишина.

– Луна?

– Лукасинью, ты можешь взять меня за руку? – Голос тихий и испуганный, но это голос Луны, и дышит она полной грудью.

– Конечно. – Он вкладывает руку в перчатке в латную рукавицу жесткого скафандра. – Цзиньцзи, ей хватит?

«Лукасинью, у меня плохие новости. Вам двоим не хватит кислорода, чтобы добраться до Жуан-ди-Деуса».

– Можешь идти, Луна? – Жесткий скафандр слегка вздрагивает. – Ты опять кивнула?

– Ага.

– Тогда пойдем. Это недалеко.

Взявшись за руки, они идут по черному стеклу, ступая по звездам.

«Ты слышал, что я сказал, Лукасинью?»

– Я слышал, что ты сказал, – говорит Лукасинью. У жесткого скафандра шаг на полметра длиннее, чем у него. Он наполовину бежит по стеклянным землям. Мышцы ноют; в ногах не осталось силы. Он больше всего на свете хочет лечь на черное стекло и укрыться звездами с головой. – Мы идем, потому что должны идти. Какие у меня варианты?

«У тебя нет вариантов, Лукасинью. Я все просчитал: у тебя закончится кислород как минимум за десять минут до шлюза».

– Уменьши мой дыхательный рефлекс.

«Я это учел».

– Так действуй.

«Уже все сделал две минуты назад. Ты мог бы перекачать обратно немного кислорода Луны…»

– Ни в коем случае. – Слова уже оседают свинцом в легких. Каждый шаг вызывает жгучую боль. – Не говори Луне.

«Не скажу».

– Она должна идти вперед. Она должна попасть в Жуан-ди-Деус. Ты должен это сделать для меня.

«Ее фамильяр готовит скрипт для этого».

– Нам не дано предугадать… – говорит Лукасинью Корта. – Вдруг что-то случится.

«Заверяю тебя, не случится. Я действительно не в состоянии понять этот оптимизм перед лицом безусловных, однозначных фактов. И я обязан посоветовать тебе не тратить те буквальные крохи воздуха на споры со мной».

– Да и чей это воздух? – говорит Лукасинью.

«Ты умрешь, Лукасинью Корта».

Уверенность в том, что именно так все и случится, настигает его, парирует все отговорки и отрицания и погружает свое лезвие прямо в сердце. Вот где умрет Лукасинью Алвес Мано ди Ферро Арена ди Корта. Прямо в этом слишком маленьком, залатанном и грязном пов-скафе. Маккензи не смогли его убить, боты не смогли его убить. Леди Луна приберегла его для своей самой интимной смерти: поцелуя, который высасывает из легких остатки воздуха. Этот красно-золотой скафандр, эти звезды и стекло, полное их отражений, этот голубой полумесяц Земли, эти слишком маленькие перчатки – вот его последние ощущения, последнее, что он видит; шипение дыхательной маски и далекий грохот сердцебиения – последнее, что он слышит.

И все не так уж плохо теперь, когда конец близок и неизбежен. Так было всегда. Таков урок Мадонны Тысячи Смертей. Важно лишь то, как он встретит свою судьбу – не свернет с пути, пойдет прямо по собственной воле, с достоинством. Его легкие измучены. Воздуха не хватает. Надо идти. Ноги словно каменные. Он не может ставить одну впереди другой. Все показатели на дисплее шлема красные. Поле зрения сужается. Он видит шлем Луны, свою руку в ее руке. Круг делается все теснее. Он не может дышать. Надо выбраться. В смерти нет достоинства. Он вырывается из хватки Луны, сражается с собственным шлемом и костюмом, пытаясь выбраться из них. Его мозг полыхает. Красный цвет сменяется белым. Его уши заполняет всепоглощающий вой. Он не видит, не слышит, не может дышать. Не может жить. Лукасинью Корта падает в белые объятия Леди Луны.

9: Лев – Дева 2105

Семья пронесла Кайо в подобии носилок – кухонный стол, прикрученный тканевой клейкой лентой к двум бамбуковым шестам – вверх на восемь этажей. Как Папу Римского. Как инвалида к целебному источнику. Они помогли ему дойти до бассейна с гидромассажем, устроенного на крыше, и усадили на краешке, ногами в воду. Потом ушли, оставив Кайо и Алексию вдвоем.

В ее распоряжении были треножник, экран и мороженое. Кешью. Нелюбимый вкус Алексии, но надо брать то, что можно взять, и, как ни крути, главным был Кайо. Она сидела рядом с братом, опустив ноги в холодный, пузырящийся бассейн, и они кормили друг друга с ложечки мороженым со вкусом кешью. Алексия высасывала кусочки орехов, застрявшие в зубах. Потом взошла луна, озарив море серебром, и Алексия перенесла ее с неба на свой экран.

– Темные части называются морями, а яркие – возвышенностями, – сказала она, увеличивая Море Спокойствия. За считаные дни Алексия стала в башне экспертом по Луне. – Это потому, что люди считали, что там есть вода. На самом деле они просто из другого камня – такого, который бывает в вулканах, и он действительно когда-то тек, словно вода, так что «море», видимо, правильное слово. Это Море Спокойствия. Вот тут у нас Море Изобилия, Море Нектара, Море Ясности и Море Дождей. Есть даже океан, он на западе Луны… – Она окинула взглядом картинку – увеличение было довольно впечатляющим для бюджетной модели. – Океан Бурь.

– Но на Луне не бывает бурь, – возразил Кайо.

– На Луне вообще нет погодных явлений, – уточнила Алексия.

– А можно теперь посмотреть на большой член?

– Еще чего.

Главный Хрен был легендарной достопримечательностью: стокилометровой длины член с яйцами, который в Море Дождей шинами роверов выдавили скучающие рабочие-поверхностники. От времени и промышленного воздействия картинка поблекла, но все равно оставалась определяющим символом человеческой деятельности на Луне.

– Я хочу показать тебе Лунного зайца.

Алексия уменьшила масштаб, чтобы на экране поместилась Луна целиком. Она обрисовала «уши» – Море Нектара и Море Изобилия, «голову» – Море Спокойствия; обозначила очертания огромного Лунного зайца.

– Не очень-то похоже, – сказал Кайо.

– Ну, ты понимаешь, люди вечно видят чьи-то лица там, где их нет. В Китае верили, что Нефритовый заяц украл формулу бессмертия и унес на Луну, где сидит и толчет в ступке нужные травы. – Она нарисовала «пестик», обведя Море Облаков. Согнула пальцы и перевернула картинку на экране вверх ногами. – А норте кажется, что это лицо – Человек-на-Луне. Видишь?

Кайо покачал головой и нахмурился.

– А, теперь вижу! Но тоже не очень-то похоже.

– Иногда они еще видели там старушку со связкой хвороста на спине, но я ее тоже не рассмотрела, – сказала Алексия. – А лунные жители, они видят рукавицу. От скафандра для работы на поверхности.

– Как они могут что-то видеть, если сами находятся на Луне?

– У них есть карты.

– А, ну да. Конечно.

Алексия обвела «рукавицу»: Море Нектара – большой палец, Море Изобилия – все остальные, Море Спокойствия – ладонь.

– Это как-то скучновато, – сказал Кайо. Алексии пришлось согласиться. – Даже заяц лучше рукавицы.

Треножник следил за восходящей луной. Яркий свет озарял сад на крыше; улицы тем вечером опять погрузились во тьму, целые кварталы потускнели. «Мы зажигаем огни», – так когда-то похвалялись в «Корта Элиу».

– Кайо, мне предложили работу, – сказала Алексия. – Фантастическую работу. Безумные деньги. Деньги, которые позволят нам отсюда выбраться, достаточно денег, чтобы мы никогда больше не жили в страхе. Но дело в том, Кайо, что она на Луне.

– На Луне?

– Это не такое уж безрассудство. Наша двоюродная бабушка Адриана отправилась туда. Она уехала из этой самой квартиры и добралась до Луны.

– Всю ее семью убили.

– Не всю. Люди летают на Луну, Кайо. Мильтон там побывал.

– Мильтона убили.

Алексия поболтала ногами в холодном бассейне, плеснула водой в Кайо, но он не поддался ее дурачеству.

– Ты уже решила, да?

– Я поеду, Кайо. Но я обещаю, обещаю, что за тобой будут смотреть лучшие люди. Я добуду тебе докторов, физиотерапевтов и репетиторов. Я о тебе позабочусь. Разве я когда-нибудь нарушала слово? – Она пожалела об этих словах в ту же секунду, когда они прозвучали.

– Я мало что могу сделать, верно?

– Я хотела тебе показать, как она выглядит, чтобы ты примерно понял.

– Разве тебе мало нас, Ле?

В ее сердце появилась трещина.

– Ну конечно же, нет. Вы для меня все – ты, майн и Мариса. Тиа Йара, тиа Малика и тиу Фарина. Но здесь мне тесно. Я хочу большего, Кайо. Мы заслуживаем большего. Мы были великой семьей во времена двоюродной бабушки Адрианы. Есть способ уйти из Барры, и у меня только один шанс. Я не могу его упустить.

У Кайо дернулась щека. Он посмотрел на свои ступни в затихшей воде.

– Я вернусь, – пообещала Алексия. – Два года; такое ограничение по времени. Два года – это ведь недолго, правда?

Кайо пнул воду, брызги полетели на экран. У Алексии не было права заговаривать ему зубы.

– У тебя еще осталось мороженое?

– Ничегошеньки нету. Прости.

– Тогда можно мне посмотреть на большой член?

* * *

Пластиковые футляры для переноса и контейнеры для хранения перегораживали коридор. Мужчины в оранжевых спецовках с аббревиатурой из трех букв на спине маневрировали тележками. Алексия, в костюме «Майкл Корс» и туфлях «Кармен Стеффенс», протиснулась между громоздкими медицинскими агрегатами и штабелями картонных коробок. Номер-люкс открылся в ответ на прикосновение ее большого пальца. Внутри царил еще бо́льший беспорядок: рабочие в спецовках упаковывали и складывали, работники отеля стояли рядом с беспомощным видом.

– Что здесь происходит? – резко спросила Алексия.

– Просто удивительно, сколько барахла я накопил за три месяца, – сказал Лукас Корта. Он перемещался в своем инвалидном кресле, объезжая рабочих и ящики, которые носили туда-сюда. Алексия дважды его поцеловала. – Мне весьма понравилось обладать вещами. Это так необычно. На Луне мы все выбрасываем и перепечатываем. Никому на самом деле ничего не принадлежит. Углерод, который используют для этой стопки бумаг – это углерод, который нельзя использовать для чего-то другого. Он заперт. Мертв. Мы планета арендаторов. Думаю, я мог сделаться немного алчным в накоплении материального. Теперь все это должно уйти, и я против воли испытываю чувство потери. Я буду скучать по этому дерьму.

– Нет, – говорит Алексия. – Что здесь происходит?

– Я собираю вещи, Алексия. Я возвращаюсь на Луну.

– Подождите, – говорит Алексия. – Разве ваш личный помощник не должен быть проинформирован об этом? В, скажем так, приоритетном порядке?

– Это по моему приказу, – говорит доктор Воликова.

Вечно эта докторша тут как тут. Алексия уже перестала рассчитывать, что Воликова сообщит ей новости о здоровье Лукаса. Она знала, начиная с их первой встречи, что доктор не любит ее, считает неряшливой маленькой оппортунисткой. Маландра из Барры. Алексия позаботилась о том, чтобы доктор Воликова поняла: нелюбовь взаимна. Что посеешь, то и пожнешь: железное правило Барры. Алексия также знает, что врач не скажет ей причину этого приказа, если она не спросит.

– Меня должны информировать обо всем, что касается работы Лукаса.

Грузчики и упаковщики в оранжевом застывают. Взгляд Лукаса вынуждает их заняться своими делами.

– По крайней мере дюжина медицинских ИИ на пяти континентах следят за моим здоровьем, – сказал Лукас. – Четверо из них пришли к единому мнению, согласно которому мне нужно покинуть Землю в течение следующих четырех недель, чтобы получить пятидесятипроцентный шанс выжить во время орбитального перелета.

– Физиологические показатели сеньора Корты ухудшились за последние две недели, – пояснила доктор Воликова.

– Земля жестко стелет, – сказал Лукас.

– Можно поговорить наедине? – спросила у него Алексия. Он покатил в свою спальню. Алексия закрыла дверь. Знакомые сканеры и мониторы вместе с дыхательным оборудованием были собраны и отодвинуты. Водяной матрас стоял сам по себе, непокрытый и обособленный.

– Лукас, я ваш личный помощник?

– Верно.

– Тогда не обращайтесь со мной, как с гребаной племянницей. Вы меня наняли не для того, чтобы я стояла рядом в короткой юбке и на высоких каблуках, украшая помещение. Вы выставили меня дурой перед теми грузчиками. А кто их вообще нанял? Это моя работа. Позвольте мне делать мою гребаную работу, Лукас.

– Я ошибся. Мне жаль. Для меня непросто делегировать полномочия.

– Я это понимаю, но когда вы вернетесь на Луну – если я правильно понимаю, чем вы там собираетесь заниматься, – избытка друзей у вас не будет. Я буду на вашей стороне, но вы должны поверить, что если я пообещала что-то сделать – значит, сделаю.

– Ладно. Мне нужно, чтобы ты улетела с Земли со мной.

«Ты пытаешься бросить меня», – подумала Алексия. Наблюдаешь за моими глазами, горлом, руками, ртом, ноздрями – ищешь любой намек на то, что я шокирована. Ты устроил все это шоу, чтобы увидеть, как я отреагирую. Хочешь посмотреть, из того ли я теста. Смотри в мои глаза. Я не отведу взгляда.

– Сегодня вечером я уезжаю в Манаус на предполетную тренировку. Это необходимый минимум. Я могу общаться со своими сторонниками онлайн, но есть работа, которую надо закончить здесь, в Рио.

– Что мне делать?

– Нужно одобрить дизайн ботов. Я не смогу этого сделать. Ты должна увидеть их физически, посмотреть, на что они способны. Нажми на производителей, чтобы не канителились с доставкой. «ВТО-Манаус» готова к отправке на орбиту, но им потребуется уведомление за двадцать один день.

– Я сделаю это, Лукас.

– Ты мне понадобишься в Манаусе за пять дней до запуска. Медицинские и физические осмотры – довольно серьезное дело. Твой билет забронирован.

Вот говнюк. Она купилась! Алексия подавила улыбку.

– Еще кое-что. – Лукас полез в карман куртки от «Больоли». Алексия восхищалась костюмами Лукаса Корты. Она никогда не видела, чтобы он носил одно и то же дважды. У него всегда был цветок в петлице, розовый и свежий. С каплями росы, даже в дни, когда жара на авениде Атлантика ударяла, словно молоток по наковальне. Из его кулака свисало какое-то серебряное украшение на цепочке. – Прошу тебя…

Алексия присела на корточки, наклонилась, и Лукас застегнул цепочку у нее на шее. Это был не подарок, не драгоценность. Она почувствовала себя средневековым рыцарем, удостоившимся милости.

– Это код, – сказал Лукас. – Он хранился в моей семье на протяжении поколений. Мать передала его мне. Я отдаю тебе. Если что-то случится со мной, если я буду не в состоянии попросить тебя о нем или каким-то образом согласиться с тем, чтобы его задействовали, сделай это сама.

– Как… когда…

– Ты поймешь.

Алексия взглянула на подвеску: топор с двумя лезвиями.

– Секира Шанго, – сказала она.

– Шанго, Владыка справедливости, – сказал Лукас. – Моя мать почитала ориша. Она не верила в них, но уважала.

– Я понимаю это чувство, – сказала Алексия. – А что делает код?

– Призывает молнию.

Алексия позволила подвеске упасть на свою кожу.

– Разве может случиться так, что вы не сможете попросить меня о ней?

– Ты знаешь, о чем я.

Алексия взялась за кресло и отвезла Лукаса обратно в гостиную. Упаковщики и грузчики сложили бумаги в коробки, коробки – в штабеля, а штабеля – в строй.

– Один вопрос.

– Задавай.

– Все эти вещи – где вы их держали, черт возьми?

– А-а, так ведь я снял еще и соседний люкс, – сказал Лукас Корта.

* * *

– Иди сюда, – сказала Алексия и опустила задний борт пикапа. Подушки, холодильник с «Антарктикой», отпугиватель насекомых, воткнутый в резервный разъем. Улыбка Нортона сделалась шире, когда он увидел пенный матрац. Алексия потянула его в заднюю часть кузова, запрыгнула и похлопала рядом с собой. Нортон настроил радио на тихую ночную болтовню и присоединился к ней. Они обложились подушками и сидели рядом, свесив ноги с кузова, с бутылками в руках, глядя на огромный клинок из огней – Рекрейо дос Бандейрантес и Барра-да-Тижуку.

Алексия обнаружила это тайное местечко под сенью леса почти случайно – свернула, чтобы срезать путь к клиенту, и оказалась не где-нибудь, а на площадке, примыкающей к служебной трассе, что вела в заповедник дикой природы Педра Бранка. Педра Бранка был последним лоскутком старого прибрежного дождевого леса, потрепанным и выбеленным изменениями окружающей среды, вцепившимся в холмы над Рекрейо дос Бандейрантес. Она выбралась из пикапа; прислушалась, подышала, окинула взглядом даль. Почувствовала тенистую прохладу и медленное дыхание деревьев. Увидела, как тукан пролетел в высокой листве с украденным птенцом в клюве. Услышала насекомых, далекий прибой, ветер. Неустанный шум дорожного движения стих до басовитого ворчания.

Алексия любила свое тайное место, но держала шокер под рукой. Здесь обитали молодые дикари, сбежавшие от полиции, банд, армии и собственных семей. В последний раз, когда Алексия приезжала в Педра Бранка, мысок ее ботинка запнулся о человеческую большую берцовую кость, которую притащил из глубин леса какой-то хищник.

Она долго думала, прежде чем привести сюда Нортона.

Этим вечером он был молчалив. Она надеялась, что от красоты у него перехватило дыхание и пропал дар речи. Она надеялась, что это другое молчание по сравнению с тем, что он не разговаривал с нею пять дней, не отвечал на звонки, не подходил к двери – и все после того, как она рассказала ему о Луне.

Алексия подняла свою бутылку пива. Нортон чокнулся с ней.

– На Луне пиво пьют?

– Спиртное. Ячмень там не растет. И они едят мало мяса. И нет кофе.

– Ты там долго не протянешь.

– Я пытаюсь отучить себя от всего этого еще до отлета.

Она почти не видела лица Нортона, но знала, что он снова закатил глаза. Она почувствовала, как он облокотился о подушки.

– Это красиво, – сказал он. – Спасибо.

«Это мой подарок, – подумала Алексия. – Мое особое место». Интересно, кого он первой сюда привезет на заднем сиденье своего мотоцикла. Она поразилась тому, насколько подлой была эта мысль.

– Нортон.

– Так и знал, что ты сейчас что-то скажешь.

– У меня есть окно запуска.

– Когда?

Она назвала дату. Он опять надолго замолчал.

– Мне страшно, Нортон.

Он был тихим и недвижным силуэтом в сумерках.

– Ты бы мог хоть обнять меня, и все такое.

Нортон обнял одной рукой. Алексия прислонилась к нему.

– Это всего лишь два года.

Шевеление в подлеске: фары пикапа на миг зажглись и спугнули непрошенного гостя. Раздался топоток чьих-то убегающих лапок.

– С бизнесом что-нибудь придумала?

Ну опять он за свое. Нортон считал себя естественным наследником «Корта Агуа». Алексия проявила творческий подход, намекая – но не говоря напрямую, – что он высосет бизнес досуха за месяц.

– Я оставляю его Сеу Освальду.

Она почувствовала, как Нортон напрягся от потрясения и ярости.

– Сеу Освальду руководит качалкой для гомиков. Он не инженер-гидротехник.

– У него успешный бизнес.

– Он гребаный гангстер, Ле.

«А ты сам-то кто такой?» – подумала Алексия.

– Он известный и уважаемый в обществе человек.

– Он убивал людей.

– Он лично никого не убил.

– Да уж, большая разница, Ле.

– Он знает, что надо делать и как, Нортон. А вот ты… – Она прикусила язык.

– А я не знаю. Ты это хотела сказать, верно? Нортон ди Фрейтас не способен руководить твоим бизнесом.

– Пора все закончить, Нортон.

Разрыв должен быть чистым. Ни уз, ни отговорок – ничто не должно приковывать ее к Земле.

– Всего лишь два года. Ты мне это сказала.

– Нортон, не надо так…

– Ты улетишь, и пройдет год, потом два, потом три – и выяснится, что ты не можешь вернуться. Я знаю, как это происходит, Ле. Луна пожирает тебя, пока ты не оказываешься у нее в плену, как бы тебе ни хотелось вернуться домой.

Ни обещания, ни успокоения, ни подачки здесь не помогут.

– Я отправляюсь на Луну. На гребаную Луну, Нортон. Меня засунут в ракету и пульнут в космос, и мне так страшно.

Они сидели в пикапе бок о бок, сквозь просвет в зарослях глядя на огни великолепного города, расположенного внизу. Они не прикасались друг к другу, не говорили. Алексия открыла еще одну бутылку, но пиво показалось ей тошнотворным и мутным. Она швырнула его далеко в темноту.

– Пошло все на хрен, Нортон.

– Давай я тебя натренирую.

– Что?

– Я знаю, в чем суть. Чтобы отправиться в космос, надо быть в хорошей физической форме. Давай я тебя натренирую.

Предложение Нортона было таким нелепым, таким глупым и таким искренним, что у Алексии в сердце как будто распустился маленький цветок. Нельзя упускать, когда тебя прощают.

– И какие тренировки ты предлагаешь?

– Базовые силовые. На выносливость. Тяжести и наращивание сопротивляемости. Можно и побегать немного.

– Вот бегать не надо. С бегом у меня не складывается. Все болтается туда-сюда. Я хожу. Элегантно и с достоинством.

Она почувствовала смех Нортона – басовитый грохот, передающийся сквозь корпус пикапа.

– У нас мало времени, но я несомненно могу привести тебя в хорошую форму к запуску. Ты будешь в тонусе, Ле. Накачаешься.

Алексии понравился образ, который в ее воображении вызвали эти слова. Она позволила своему пальцу забрести под майку, к животу. Он был маленький, без жирка, но и без мышц. В семье, где все отличались крепким телосложением – Кайо походил на тумбочку, и даже Мариса была крупной, – Алексия выглядела как флагшток. Горошинка. Тощая деточка. А где-то там должны быть мышцы. Пресс.

– Это был бы лучший из всех возможных подарков на прощание от тебя. – Прощание. Она подчеркнула это слово. Не хотела, чтобы у Нортона возникли фальшивые надежды.

– Придется потрудиться.

– Это мой конек, Нортон.

– Заеду за тобой завтра. Обувь подходящая есть?

– Рабочие ботинки.

– Значит, сперва поедем за покупками.

– Нравится мне такая предполетная подготовка…

Нортон откинулся на матрац, окутанный запахом цитронеллы от отпугивателя насекомых. Сцепил пальцы за головой и уставился на кроны деревьев.

– А ты знаешь, что такое хорошая тренировка?

* * *

Комната была та же самая. Лукас теперь жалел, что не оставил каких-нибудь следов, каких-нибудь едва заметных царапин, которые бы позволяли точно определить, что именно в этом карантинном помещении его разместили после падения на Землю. Водяные баки, солнечные панели, тарелки антенн, убогий клин желтого бетона, синее небо, тускло-коричневые деревья. Последние четырнадцать дней в небе был дым. Он чувствовал его даже в отфильтрованном и очищенном воздухе.

Земля была чередой комнат, которые переходили одна в другую. С кондиционированным воздухом, в пастельных тонах, с контролируемым освещением, без пыли, с обслуживанием, пахнущие чистящими средствами, с истоптанными коврами и воспоминаниями о еде, которую обслуга приносила в номер. Земля была серией мельком увиденных картин, видов из окна, и от них его всегда что-то отделяло – окно в самолете или в комнате, стекло машины. Он был заточен и изолирован.

Однажды он сбежал из своего люкса, разбил окно, когда Алексия повезла его в Барра-да-Тижуку, чтобы посмотреть на квартиру, в которой родилась его мать. Необузданное небо, бескрайние виды. Песок в туфлях – он запаниковал, и теперь это вызывало у него досаду. Дорожное движение, открытые небеса. Запах моря, обожженного солнцем песка, шин и аккумуляторов, стряпни, мочи, семени, смерти.

Лукас Корта выбрался из инвалидного кресла и заковылял к окну, чтобы посмотреть на маленький кусочек Бразилии.

Он увидел свое лицо в окне, призрачное отражение поверх призрака Бразилии. Это не было лицо старого или преждевременно состарившегося человека. Это было нечто более жуткое – лицо мужчины средних лет, подвергшееся воздействию силы тяжести. Каждая складка, каждая черта, каждая морщина и пора, его полные губы, изгиб его носа, его длинные, чувственные мочки, волоски его бороды, складки на шее, подбородок, щеки – все это тянулось вниз, ослабленное, разрушенное, удлиненное и истощенное. Гравитация вытравила из него всю жизненную силу. Бесконечное, неумолимое давление силы тяжести, словно щелок, уничтожило в нем жизненные соки и энергию до последней крупицы.

Он не мог дождаться возвращения домой, на Луну. Он уже не мог себе представить, какой она была.

А вот Земля была адом.

Тренер оказался не тот, что готовил его к Бразилии; угрюмая молодая женщина, которая желала смерти Лукасу всякий раз, когда видела его, убогого, но занятия оказались такими же неприятными, как в прошлый раз, и куда более трудными. Во время запуска ему предстояло вынести четырехкратную земную силу тяжести. Двадцать четыре лунных сил тяжести.

«В циклере будет ждать реанимационная бригада», – сообщила доктор Воликова.

Сила тяжести, помноженная на двадцать четыре. Никакая тренировка не могла подготовить человеческое тело к такому злоупотреблению, и Лукас хладнокровно ждал, когда включатся двигатели. У него больше шансов выжить, чем умереть. Этого достаточно.

Он не спал в ночь перед стартом. Нужно было кое-кому позвонить, провести конференции, кое-что просмотреть и проверить детали. Его союзники коварны – это он понял в тот первый день, когда осторожные агенты земных правительств появились в его виртуальном пространстве для конференций. Они видели богатство и власть Луны. Они хотели это заполучить. Им требовалось лицо, которое Луна признает; человек, который знал тот мир, его законы и политику, его обыкновения и дела. Когда он перестанет быть полезным, когда они узнают достаточно, его предадут. Пока что ему нужно лишь выжить при двадцатичетырехкратной лунной силе тяжести.

Остаток ночи он собирал плейлист из песен Жуана Жильберту, чтобы слушать на орбите. Шепот гитарных аккордов, бормочущий вокал, похожий на легкую молитву, – пусть все это будет контрапунктом к грохоту двигателей космического транспорта.

Адриана обожала Жуана Жильберту.

Утром перед стартом он не ел. Пил воду и плавал. Тот же мрачный юноша в плохом костюме, который прикатил его в кресле с шаттла, когда он прибыл на Землю, покатил Лукаса в обратную сторону, по коридорам с досадными признаками изношенности мира, прямо в посадочную трубу.

– Аби Оливейра-Уэмура, – сказал Лукас. – Я не забываю имена.

Он оставил свою трость с серебряным набалдашником там, где посадочная труба соприкасалась со шлюзом.

Доктор Воликова и Алексия уже пристегнулись. Салон был битком: в дополнение к личной обслуге Лукаса его политические партнеры посылали дипломатов и разных темных лошадок.

– Доброе утро, – поприветствовал Лукас Алексию. Она выдавила слабую улыбку. Ею овладел безграничный ужас. – Космические путешествия теперь стали обычным делом.

И включил Жуана Жильберту.

Он не схватился за подлокотники, когда космический самолет отделился от посадочной трубы и пассажиров вдавило в спинки кресел. Он не взглянул со страхом на доктора Воликову слева или Алексию Корта справа, когда судно выехало на рулежную дорожку. Он не напрягся, когда в конце взлетно-посадочной полосы оно повернуло и выдвинуло турбореактивные двигатели. Не ахнул, когда космолет взял разбег и от ускорения на его грудную клетку рухнул небоскреб. Не закричал, когда они оторвались от земли и нос судна начал подниматься – он поднимался, поднимался и поднимался, пока не вышло так, будто Лукас смотрит вдоль некоей космической пушки, и вот тогда-то и включились большие двигатели.

Космолет набирал высоту над Амазонкой. На высоте пятнадцати километров заработал главный двигатель. Реактивная тяга рывком подняла космолет к небу. На Лукаса Корту упала планета. Он тихонько вскрикнул, задыхаясь – весь воздух выдавило из легких. Он не мог вдохнуть. Он попытался посмотреть на доктора Воликову, подать ей какой-нибудь невербальный сигнал, умоляющий о помощи, но не сумел пошевелить головой, и она ничего не могла сделать, прижатая к сиденью многократной силой тяжести, сдирающей веки с глаз и губы с челюстей.

«Помогите», – беззвучно проговорил Лукас Корта. Его сердце сдавливал кулак из раскаленного железа, и с каждым ударом хватка сжималась. Он не мог дышать. Он попытался сосредоточиться на музыке, определить, как меняются аккорды, затеряться в ней, как он терялся в джазе во время мучительных тренировок на пути к Земле. Гравитация сокрушала его. Кости трещали. Наверное, глазные яблоки уже раздавило и череп вот-вот лопнет. Сердце умирало – кусочек за кусочком отваливались от него, чернея. Сидя на центральном сиденье космолета «ВТО-Манаус», Лукас Корта взрывался внутри. Боль превосходила все, что ему довелось вынести, она была чем-то большим, чем боль. Аннигиляция. И длилось это вечно.

Он увидел, как Алексия повернула к нему голову, ее черты были смазаны и расплывались из-за ускорения, их обвело зыбкой чернотой, и его зрение сузилось до щели, до грани, до проблеска: маленькая двойная секира Шанго. Она кричала.

«Врача! Врача!»

«Chega de Saudade»[29]29
  «Хватит саудади» (порт.); известная песня в жанре босанова, наиболее популярная в исполнении Жуана Жильберту.


[Закрыть], – прошептали на ухо Лукасу Корте. Космолет «Домингос Хорхе Велью» поднимался на столпах огня. Колонну дыма разметало ветром над лоскутами дождевых лесов Амазонки.

* * *

Хорхе-Мария принес пиво, а Орбисон принес лед. Тиа Илия принесла сладости, а тиа Малика – шампуры. Тиу Матео установил барбекю на балконе и устроил целое представление, оценивая силу ветра и его направление, разжигая огонь так, чтоб использовать как можно меньше щепок. Вушу с двенадцатого этажа принес музыку – ту самую, которую слушал всегда и от которой содрогался весь дом, музыку, которой никто не хотел, потому что на самом деле Вушу им был нужен, потому что умел запускать трансляцию на каждом экране в квартире. Он все равно включил свою музыку.

Лед отправился в поддон душа, пиво – на лед, шампуры – на барбекю, а сладости-досес – на тарелки, которые Мариса раздала гостям. Гости расселись по диванам, и трансляция Вушу началась на больших и малых экранах. Шум в квартире стоял необычайный. Родственники, друзья и соседи с четырех этажей башни собрались, чтобы посмотреть, как Королева Труб покидает Землю.