282 000 книг, 71 000 авторов


Электронная библиотека » Юлия Щербинина » » онлайн чтение - страница 18


  • Текст добавлен: 27 июля 2020, 14:02


Текущая страница: 18 (всего у книги 52 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Шрифт:
- 100% +
Кветкин в клетке

Особое место среди осрамительных практик, основанных на синтезе речи и действия, занимает публичная демонстрация виновного в поверженном, униженном, жалком виде. Пригвоздить можно словесно (обличить), а можно физически – к позорному столбу. Толпа, собравшаяся поглазеть на помещенного в колодки или закованного в кандалы преступника, осыпает его оскорблениями, проклятиями, насмешками. В публичном порицании слова неотделимы от действий, речь и зрелище составляют единое целое.

Эта неразрывная взаимосвязь отражена и в идиоматике. Известное с XII века английское название позорного столба – pillory – вошло в состав устойчивого выражения to be in the pillory – быть посмешищем. Французское название позорного столба – poteau — отражено в восклицании au poteau! (смерть!).

Из русской фразеологии можно вспомнить устаревшее выражение прописать ижицу – то есть дать нагоняй, устроить разнос, в буквальном смысле – попросту выпороть. Согласно одной из этимологических версий, выражение произошло из сходства буквы «ижица» с перевернутым кнутом. В словаре Даля зафиксирована поговорка: Фита-ижица – плеть к жопе ближится.

Стоянием у позорного столба карались незначительные преступления: мелкое мошенничество в торговле, непотребное поведение в церкви, сводничество, семейные склоки. Однако онтологически, по существу, это наказание имело заметные черты сходства с политической смертью (гл. III). Среди знаменитостей, испытавших на себе этот вид наказания, – Даниэль Дефо и Николай Чернышевский.


Джеймс Чарлз Армитидж «Даниэль Дефо у позорного столба», гравюра по рис. Эйра Кроу, 1862


Эдвард Лемсон Генри «Позорный столб и пост порки. Нью-Касл, штат Делавэр», 1896, холст, масло


Для усиления эффекта в антураж позорящих наказаний включались соответствующие атрибуты, прежде всего особые головные уборы. В античности на головы доносчиков и лжецов надевали венки из аканта. Осужденных на смертную казнь во времена Инквизиции метили остроконечными колпаками-капиротами. Головы приговоренных к сожжению венчала шапка-короса в виде сахарной головы с изображениями чертей. Для публичного осуждения использовались шапки с рогами, соломенные венцы, берестяные колпаки («шутовские шлемы»).

Осужденных еретиков облачали также в разрисованные дьявольскими сценами наплечники-санбенито с указанием имени преступника, вида ереси и назначенного наказания. Супругам-изменницам нашивали на платье алую букву «А» – «адюльтер» (вспомним новеллу Натаниэля Готорна). Из того же ряда – чугунная 17-футовая «медаль за пьянство», что была учреждена в 1714 году Петром I и принудительно навешивалась буянам-алкоголикам.

Особую роль играла словесная маркировка преступника: запись имени в штрафную или «приговорную» книгу, размещение на столбе позора поясняющей таблички и т. п. Такие микротексты были порой не лишены фантазии. На Дону винный откупщик по фамилии Кветкин, совершая преступление, переоделся в чужое платье – так его не просто заключили в колодки, но еще и написали на них в рифму: «Купец Кветкин сидит в клетке».


Франсиско Гойя «Из той пыли…», 1799, офорт из серии «Капричос»


«Безобразие! С такой порядочной женщиной, которая за гроши всем оказывала услуги, такой усердной, такой полезной – и так обойтись! Безобразие!»

Франсиско Гойя «Тут ничего нельзя было поделать», 1799, офорт из серии «Капричос»


«Эту святую сеньору жестоко преследуют. Огласив историю ее жизни, ей оказывают почет. Но если это делают, чтобы устыдить, то зря теряют время. Невозможно устыдить того, кто не знает стыда».

«Кошачьи концерты»

Истории известны весьма экзотические способы выражения народного недовольства, охраны предустановленного порядка и контроля поведенческих стандартов. Так, примерно с XIV века во Франции практиковался позорящий обряд шаривари (фр. charivari – шум, гам, «кошачий концерт») – шумное массовое шествие с целью коллективного осуждения, демонстрации отвращения, проявления нетерпимости. Название происходит от лат. caribaria – головная боль, в переносном значении – помешательство, безумие, неразбериха, сумятица.

Недовольство участников шаривари вызывали мезальянсы, близкородственные браки, беременность невест, поспешное бракосочетание вдов, обманувшие ожидания гостей свадьбы, распутство и злонравие жен, презренное поведение мужей-рогоносцев и подкаблучников, спекуляция зерном, разорение полей… Через все селение двигалась толпа народа с криками, свистом, визгом, стуком колотушек, звоном металлической посуды. Остановившись у дома виновника, толпа продолжала вопить, плясать, извлекать адские звуки, пока тот не выдерживал прессинга и не выплачивал штраф либо не покидал селения.


Жан Гранвиль «Шаривари», 1831, литография


Словесная составляющая шаривари – вызывающие возгласы и скандальные выкрики, насмешки и оскорбления, скандирование непристойных стихов и пение порочащих песен. Использовались рифмованные речитативы наподобие таких (подстрочный перевод): «Тра-та-та-та-та По консервной старой банке! Это миссис [такая-то] и ее муж. Она его ударила, ударила За то, что потратил пенни, Когда ему не хватало, Ударила стулом железным, Ударила со всей силы, Ранила так глубоко, Что хлынула кровь рекой!» Обратный сюжет: «В нашем городе есть мужик, Который бьет свою жену. Если он еще раз ее ударит, Мы ему вырвем ноздри! Хей, хей, ребята, Пусть звонят колокола! Хей, хей, ребята! Боже, храни короля!»

Гендерное унижение заключалось в наделении мужчины женскими атрибутами вроде прялки или поварешки, сидении на лошади задом наперед и т. п. Согласно исполняемой роли, мужу-подкаблучнику предписывалось подобострастно кланяться и приговаривать: «Я помою посуду, я приберу в доме…» В подобных ритуалах позор парадоксально сочетался с праздником, порицание с потехой, восторг с враждебностью. Громкая какофония должна была смутить виновника и, одновременно, развеселить участников церемонии.


Уильям Хогарт «Столкновение Гудибраса со скиммингтоном», илл. к сатирической поэме Сэмюэля Батлера «Гудибрас», 1732, резцовая гравюра на меди, офорт


Шаривари для молодоженов, илл. из «Романа о Фовеле», нач. XIV в.


В средневековой Франции шаривари было родом веселой свадебной вечеринки знати по случаю повторного брака вдовца или вдовы. На низовом уровне, в среде простонародья тоже присутствовал элемент карнавала: шумовые эффекты дополнялись масками, перьями, яркими нарядами. Обычай сохранялся в некоторых французских деревнях до XIX века. Сатирическая поэма «Роман о Фовеле» (Roman de Fauvel) описывает входивший в свадебное шаривари ритуал забрасывания калом прохожих. В верхней части рисунка изображена сцена свадьбы Фовеля и Дамы Тщетное величие. Внизу нарисованы участники свадебного шаривари, исполняющие фривольные танцы и шуточные серенады под звон кастрюль и мисок.

Традиции ритуального порицания наподобие «кошачьего концерта» были и в других европейских странах: у американцев – shivaree, у испанцев – cencerrada, у итальянцев – scampanate, у немцев – Katzenmusik и Haberfeldtreiben. На севере Англии это stang riding (от названия столба, что держали на плечах двое мужчин, между которыми помещался обвиняемый либо его символическая замена); на юге и западе – skimmington и skimmity (от названия деревянного ковша для производства сыра, которым разъяренная жена лупила мужа). Разновидность обряда – run tanning: роль правонарушителя исполняло его кукольное изображение, чучело, которое усаживали на осла или везли на телеге, а затем сжигали либо топили.

Скиммингтон по случаю осуждения мужа-подкаблучника из романа современной писательницы Джейн Фэйзер «Изумрудный лебедь» заслуживает того, чтобы привести его развернутое описание:

…Хриплый вой труб, грохот кастрюль, дикие вопли, в которых громкое пение мешалось с выкриками и улюлюканьем, веселые крики и издевательский хохот. Из-за угла появилась оборванная толпа, трубившая в рога и бьющая в медные котлы. За группой странных музыкантов устремилась многочисленная толпа, приплясывая и вопя во всю глотку. <.> За ними следовал осел с двумя седоками, привязанными к его спине. Женщина сидела лицом к толпе – ее широкое лицо было красным, глаза казались пустыми. Спиной к ней и лицом к ослиному хвосту сидел маленький человек, очень бледный, с испуганными глазами. В руках у женщины была поварешка, которой она лупила мужчину по голове. Он же отчаянно вертел веретено и сучил нить.

Из отечественной классики вспоминается эпизод романа «Идиот»: некие повесы собирались устроить издевательское «шаривари с музыкой и чуть ли не со стихами, нарочно сочиненными» по случаю бракосочетания князя Мышкина и Настасьи Филипповны.

Отголоски этих обычаев в современности – форма народного протеста, известная в разных странах под названиями cacerolazo (от исп. «горшок») и casseroles (англ. «кастрюльки»), noise barrage («шумовое заграждение») и выражающаяся в создании коллективных шумовых эффектов.

«Дармовые комеди»

В русских селениях практиковался вывод – устыдительное наказание женщины за супружескую неверность. Вот как оно описано в очерке Максима Горького: «Сзади телеги и женщины, привязанной к ней, валом валит толпа и тоже кричит, воет, свищет, смеется, улюлюкает, подзадоривает. Бегут мальчишки. Иногда один из них забегает вперед и кричит в лицо женщины циничные слова. Взрывы смеха в толпе заглушают все остальные звуки и тонкий свист кнута в воздухе. Идут женщины с возбужденными лицами и сверкающими удовольствием глазами. Идут мужчины, кричат нечто отвратительное тому, что стоит в телеге.»

На Дону аналогичное женское наказание называлось гоньба, а мужчин чаще наказывали напоем – принудительным выставлением определенного количества спиртного. Этот обычай еще называли «магарыч судьям». Вся станица бражничала за счет провинившегося.

Вообще все т. н. «народные юридические обычаи», в частности посрамления – уличенного вора, неудачливых сватов, нецеломудренной невесты, неверной жены – неразрывно связаны со злоречием. Физическое насилие неотделимо здесь от словесного унижения. Подобные церемонии неизменно сопровождались оскорблениями, насмешками, сальными шутками, язвительными комментариями. Обыденные оскорбления – сволочь, потаскуха, паскуда, подкладня — превращались в ритуальные выкрики, плясовые песни – в обрядовые осуждения.

Осрамительные наказания как органический сплав речи и действия – это не только бесплатные зрелища, именовавшиеся «дармовой комедью», но и развернутые сценарии злоречия. Привязывали вору на шею дощечку с описанием его постыдного проступка и заставляли стоять возле обокраденной лавки. Или с позором водили вора по всему селению, останавливая у каждого дома с насмешливым вопросом: «Не утерялось ли чего?» Могли заставить кланяться хозяину каждого двора и просить прощения за кражу. Доходило до чтения заупокойных молебнов с перевернутыми свечами и даже имитации отпевания на месте преступления.


Николай Пимоненко «Жертва фанатизма», 1899, холст, масло


Эта социально-обличительная картина была создана под впечатлением художника от газетной заметки о жутком случае в местечке Кременец на Волыни. Члены иудейской общины напали на девушку, которая полюбила кузнеца-украинца и ради брака с ним решилась перейти в православие. Разъяренная толпа наступает на несчастную с агрессивными выкриками, размахивая зонтами, ухватами, палками. В стороне рыдает мать. Отец воздел руку, отрекаясь от дочери.

Последний обряд был сродни наведению порчи и сближался с проклятием (гл. III).

Наряду с позорящими наказаниями бытовало словесно-символическое, ритуальное осуждение. Этот «глас народа» звучал прежде всего на деревенских свадьбах в корильных песнях (или хаенах) – обратных величальным, содержащих обрядовое поношение жениха и охаивание сватов. Основные словесные приемы – гипербола и гротеск: «У тебя, у богатины, на горбу грибы выросли, на затылке – обабочки, на загривке – синявочки! Ты горохово пугало: шалаболы болтаются, тебя кони пугаются!» В некоторых корильных песнях попрекаются даже элементы церемонии – например, свадебный поезд. Такие антиобразы восходили к архаической защитной магии и создавались для того, чтобы «не обидеть» магических добрачных покровителей девушки и чтобы не пришлось потом укорять избранника в супружеской жизни.

В Костромской и Вологодской губерниях исполнялись наветки (наведочки, наветочки) – близкие к частушкам обрядовые песни с описанием любовных конфликтов, личными намеками и осуждением соперников, разлучников, изменников. Отсюда другое название этого жанра – «униженные песни».

«Ягодинка изменил, Зачем вперед не предъявил? Я бы старого не бросила И сейчас гуляла б с ним!». «Дролечка, двоих-то любишь, Обеим открываешься. Сегодня обе на гуляньице. Куда деваешься?» «Ты залеточка, залеточка, Вертучие глаза. На тебя, моя залеточка, Надеяться нельзя».

Наветки полагалось отмачивать, отсобачивать, отпевать – то есть отвечать на осуждение аналогичным куплетом. Получались длинные песенные диалоги, частушечные пикировки как символический обмен любовными претензиями. Несмотря на обрядность, наветка имела непосредственное отношение к злословию, поскольку имела цель уязвить и опозорить.

Устыжающие наказания практиковались и в городской среде. Вспомнить хотя бы «обувание в лапти» и «катание в тачке» – обычаи публичного посрамления рабочими неугодного начальства, ритуальный протест против произвола заводской администрации. Один из самых памятных случаев произошел на Нейво-Шайтанском заводе: возмущенные рабочие затолкали начальника листопрокатного цеха Новоселова в чуман – железный короб для мусора, вывезли с территории завода, облили водой и осыпали древесным сором.

На Ирбитском заводе поплатился за злобу управитель Софонов. Под вой гудка, стук печных заслонок и крики «За ворота его! На свалку!» рабочие погрузили управителя на полуразвалившиеся дровни и помчали прочь с завода. Рабочие Мотовилихи тем же манером расправились с «дерзким и занозистым» инженером Сеппайном. Обрядили его в лапти и рваную рогожу, а затем, освистывая и швыряя в лицо грязь, дружно выставили за ворота завода, пнули под зад и метлой замели следы. Это было буквальным воплощением разговорного оборота обуть в лапти – поставить в худшее положение.

На одной из кизеловских копей горнорабочие натянули на управителя Шилкова грязный мешок и потащили в шахту, по дороге присовокупили к нему расчетчика и магазинера, дали им дырявые ведра и заставили плясать да петь на потеху толпе. В шахте принудили махать кайлом и пить горную воду – чтоб на собственной шкуре испытали тяготы рабочей жизни.

«Пропечатать кого-либо из администраторов, пригрозить “тачкой” зазнавшемуся мастеру – было обычным содержанием анонимных записочек-корреспонденций из заводов и мастерских. Состоятельность обвинения предварительно проверялась в соответствующем районном комитете партии, и напечатанная в “Уфимском рабочем” корреспонденция производила на виновника такое действие, что действующее лицо или “каялось” в своих прегрешениях, конечно, в большинстве случаев лицемерно, или куда-нибудь переводилось во избежание “прогулки” на популярной тогда “тачке” под рогожным кулем», – вспоминал бывший редактор нелегальной газеты «Уфимский рабочий» Алексей Митрофанов.

Наконец, известны наказания непосредственно за злоречие. Сквернословам надевали «маску позора» и «ругательскую уздечку», сажали их на «позорный стул» (гл. XIII). Склочников и скандалистов награждали «шейной скрипкой» или «флейтой позора» (гл. XV). Некоторые общие названия устыжающих наказаний, например позорный камень в Германии, уточнялись в зависимости от состава преступления: lasterstein – камень для клеветника, bagstein – камень для скандалиста и т. п.

Осуждение за деньги

Особый род порицания – искусственно инициированное, манипулятивное и часто заказное: с целью управления массовыми настроениями, моделирования общественных мнений, навязывания публичных образов. Для этого издавна существовали клакеры (фр. claqueur ^ claque – хлопок ладонью), занимавшиеся созданием успеха или обеспечением провала конкретного артиста или даже целого спектакля. Занятие это берет начало еще в Античности.

Еще в III веке до н. э. предприимчивый драматург Филемон нанимал специальных людей, которые имитировали бурное недовольство на просмотрах пьес его соперника Менандра. Актерский провал достигался негодующими возгласами и разыгрыванием мнимых перепалок. Наемные рукоплескатели как колоритный атрибут древнеримского театра упомянуты в комедиях Плавта.

Доходило и до настоящих бурных ссор. Однажды разгневанный срывом театрального представления император Тиберий отправил в ссылку и крикунов, и самих актеров. Ни народные просьбы, ни ходатайства патрициев не могли способствовать их возвращению на сцену. История получила такой общественный резонанс, что Сенат предложил в качестве альтернативы восстановить старинный обычай наказания актеров розгами – но Тиберий был тверд как скала.

Само понятие клакеров, а также их профессиональные группы, именуемые клака, появились около 1820-х годов и имели столь значимое влияние, что во Франции было организовано «Общество страхования драматических успехов». Порицание всегда имело куда больший эффект воздействия на зрителей, нежели одобрение, так что у страхового общества всегда хватало работы. Затем овации и освистание за плату сделались массовой практикой по всей Европе.

Клакеры не брезговали шантажом (гл. VII), выбирая в качестве жертв даже самых именитых исполнителей. Одним из них стал Энрико Карузо: великий итальянский тенор однажды не смог заплатить клакерам и был жестоко освистан в Неаполе. Миланская премьера «Мадам Баттерфляй» Пуччини провалилась из-за клакерского бесчинства – громогласного хохота, кукареканья, агрессивных выкриков.


Луи-Леопольд Буальи «Клакеры. Ложа в день бесплатного спектакля», 1830, холст, масло


Оноре Домье «Адвокат, которому хорошо заплатят», 1845, литография


Картинно гипертрофированное и притом цинично проплаченное порицание известно также в судебной практике. Правовые баталии порой сопровождались ораторскими поединками, где осуждение было одновременно и юридическим понятием, и риторическим приемом. Добавить обвинению побольше жару, разыграть сокрушительное обличение, выжать слезу из присяжных стоило немалых денег. Сатирическая иллюстрация такого состязательного процесса-спектакля мастерски создана Оноре Домье в серии гравюр «Люди правосудия».

В настоящее время порицание как инструмент манипулирования публичным мнением применяется в астротурфинге (англ. astroturfing) – симуляции общественной поддержки через создание мнимых постов и заказных статей с помощью специально нанятых пользователей и компьютерных ботов. Термин происходит от названия популярного бренда «AstroTurf» – используемого на стадионах синтетического коврового покрытия, которое выглядит как настоящая трава.

Астротурфинг используется для вербовки голосов, создает иллюзию спонтанной общественной поддержки каких-либо идей или мнений, массовых выступлений, интернет-кампаний. Помимо порицания, в ход идет клевета. Причем новейшие технологии дают возможность максимально достоверно сымитировать личность и создать безупречный сетевой профиль. Отличить виртуального робота от настоящего комментатора иногда бывает весьма затруднительно.

Осуждение за деньги практикуется также в сфере услуг. Некоторые американские магазины нанимают специального «человека для увольнения», или «служащего для наказаний», на которого может сполна излить свое негодование недовольный покупатель. Для усиления эмоциональной разрядки услужливый менеджер тут же громогласно выкрикивает: «Вы уволены!»

Пророк порока

С порицанием как родом злоречия тесно связано ханжество – благочестие напоказ, демонстративное и мнимое. Не случайно к ханже прочно прилипли определения «ворчливый» и «сварливый». Схожее понятие – фарисейство – моральный формализм и честолюбивое самолюбование, а также религиозное лицемерие. Устаревший синоним – (г)ипокритство (лат. hypocrisis – лицемерие, притворство, сценическая игра).

Всякая попытка ревизии ханжеских суждений вызывает ответный гнев, негодование и поток новых обвинений. Ханжество основано на софизмах и прочих демагогических приемах. В этом ханжа парадоксально сближается с хамом, извращающим любое высказывание, всякую оценку (гл. XI). По сути, фарисейство – это хамство в отношении истины. В историко-бытовом контексте ханжество сближается также с кликушеством (гл. I).

В обыденном сознании ханжество как повседневно-бытовое речеповедение традиционно связывалось с утрированием религиозной морали и категорическими толкованиями понятия греховности. Известная средневековая пытка и, одновременно, символическая форма порицания – испытание судом Божьим, или «испытание чудом». Чтобы выявить вину либо установить невиновность подозреваемого, обращались «к небесам». Пройти сложное испытание и вправду можно было лишь чудом – например, достать камень из кипящей воды. Наипростейшая задача – поставить обвинителя и обвиняемого перед крестом с поднятыми руками. Кто первый опустит руки, тот и неправ.


Маттиас Грюневальд «Обвиняющая ханжа», ок. 1511, черный мел на желтой бумаге


Поборник чести и ревнитель морали, ханжа требует от других выполнения правил, которые не выполняет сам. Осуждает других ради самовозвышения или самооправдания. Фонтанируя обвинениями и претензиями, лишает адресата возможности критического их осмысления. Ханжество может быть целенаправленным и наивным. В первом случае это словесное манипулирование, во втором – самообман, но в обоих – мнимое праведничество.

Показная добродетель ханжи не соответствует его истинным чувствам и расходится с его поступками. Ханжа – инфернальный двойник пророка. В разговорно-бытовом именовании – святоша. Вспомним знаменитое лермонтовское: «С тех пор как вечный судия Мне дал всеведенье пророка, В очах людей читаю я Страницы злобы и порока».

Питер Брейгель Старший «Разоритель гнезд», 1568, дерево, масло


Известное произведение живописи изображает лицемера, демонстративно указующего на чужой проступок и не замечающего собственные пороки. Лицемер шествует надменно, не глядя под ноги, рискуя свалиться в водоем, а то и вовсе «выпасть» из картины. Необычная композиция, возможно, символизирует шаткость жизненной позиции лицемера и его духовную слепоту.

Народная мораль отвергает ханжество с его неистребимым стремлением осуждать и обвинять. В своем глазу бревна не видит. Людей хулит, а сам лыком шит. Обдери сперва с себя репьи! Людей не суди – на себя погляди! Оглянись, коза, на свои рога! Сам в грязи лежит, а кричит: не брызгай!

Ну а сами ханжи готовы бесконечно обличать и всячески поносить друг друга, отстаивая первенство благонравия. Очень точно эта враждебная конкуренция описана Куприным в очерке «Ханжушка»: «Друг к другу ханжушки относятся нетерпимо, потому что им волей-неволей приходится сталкиваться в одних и тех же домах в качестве рассказчиц, приживалок и проводниц благочестия. Здесь, вероятно, кроме опасения конкуренции, примешивается более острое и тонкое чувство, нечто вроде взаимного стыда, нечто вроде того, что испытывают друг к другу двое профессиональных жрецов или двое заик в присутствии посторонних глаз».

Ханжа – популярный литературный персонаж: его можно встретить в «Декамероне» Бокаччо и «Гаргантюа и Пантагрюэле» Рабле, «Дожде» Моэма и «Жизни» Мопассана, «Господах Головлевых» Салтыкова-Щедрина и «Селе Степанчиково…» Достоевского. Но, наверное, самое яркое и общеизвестное воплощение этого образа – мольеровский «Тартюф». Главный герой этой пьесы стал именем нарицательным: тартюфизм – еще один синоним ханжества с его двуличием и криводушием.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13
  • 4.6 Оценок: 23


Популярные книги за неделю


Рекомендации