Читать книгу "Доспехи нацистов"

Дружинники бросились врассыпную.

– О-о, какая попсня, – обалдело протянул Пухлый, когда дёготь смолк.

Он развернулся и побежал прочь. Мы за ним.

С солидным запозданием вслед нам заработали автоматы Калашникова. Началась война – явление в этих местах заурядное.

* * *

– Выключи ты свой телефон, – посоветовал я Диме, – и лучше засунь его в задницу совсем.

Перепуганный мент собирался звонить коллегам, чтобы они как-нибудь приостановили прочёсывающих лес автоматчиков. Никому из нас засвечиваться таким образом не хотелось. К тому же было неясно, что за людей мы встретили. Сомнения возникали прежде всего из-за их одежды. Вольные стрелки щеголяли в разноцветной НАТОвской милитари, ношение которой не свойственно рядовым сотрудникам милиции и уж, тем более, солдатам срочной службы.

Балдорис предположил, что мы столкнулись с «новыми русскими», вышедшими поохотиться на людей. Лабас с его идеями был подвергнут анафеме. Пухлый заявил, что это такие же дураки вроде нас, только ещё глупее; какие-нибудь «зелёные следопыты», не сумевшие даже накопать приличного оружия, но затеявшие схожие с нашими манёвры. Спорить ребята не стали, лишь бдительно осаживали Димона с его «Моторолой». Покидать Синяву было разумнее, не вступая в контакт с органами следствия. Ночь пересидеть в дебрях, а с рассветом уйти из леса и от преследователей. К бесу Крутого Уокера! Связываться из-за него с отморозками никому на фиг не нужно.

Мы выбрали место для ночёвки, уклонившись от возможной встречи, как с милитаристами, так и с обиженными браконьерами.

Уже стемнело, и мы остановились у речки, не доходя до разрушенного моста. Взорванный во время войны старый мост колоритно торчал из воды. От него к Молодцово вела ухабистая заросшая дорога. До посёлка было идти часа три, не меньше, поэтому мы решили сделать привал.

Развели костёр. Набрали в реке воды. Пока она закипала, я отлучился похезать. На тропинке, по которой мы сюда явились, была замечательная ямка. Её-то я и наметил загадить. Пусть кто-нибудь ненароком наступит!

Едва я нацелился присесть среди папоротников, как передо мной вырос Пухлый. Должно быть, бесшумно шёл по пятам. Он превосходно умел это делать даже в литой резиновой обуви. Пухлый поигрывал акимовской пехотной лопаткой.

– Не занимайтесь экоцидом, деточка, – задержал он процесс дефекации, – не пачкайте природу своим калом.

– Навоз – это удобрение, – буркнул я, с подозрением косясь на лопатку. Уж не вздумал ли начинающий каннибал раскроить мне череп?

– Да. Навоз – удобрение. Но у вас, деточка, – кал!

– Чего ты хочешь? – раздражённо спросил я.

– Я хочу, чтобы ты не запакостил яму, – спокойно ответил Пухлый. – Ходи срать на мост, как это делаю я.

За Пухлым действительно водилась такая привычка. Когда мы бандой следопутов тусовались вблизи моста, Вован всегда бегал откладывать личинки туда. Но я не был в такой степени панком, чтобы гонять по ночнику к чёрту на рога. Тем более, когда чай вот-вот заварится.

– Почему я не должен срать в эту яму?

– Потому что я хочу её раскопать, – заявил Пухлый.

– Лады, – сдался я, застёгивая штаны, – а что мне делать?

– Настрогай кольев.

Пухлый деловито перевесил за спину автомат и принялся углублять выемку. Зашуршал, замотался высокий орляк, скрывая выброшенную землю.

Отойдя к лагерю, чтобы идущие за нами не заметили свежих затёсов, я срубил шесть прямых крепких веток и заточил с обеих концов украденным тесаком. Пухлый готовил ловушку. Интересно, на кого? Кандидатур было немного. Я обдумал их, справляя нужду, затем подобрал колышки и навестил Вована.

Землекоп закруглялся. Мы воткнули палочки в дно ямы. Накрыли примятым папоротником. Произвели вокруг маскировочную работу. Теперь со стороны казалось, будто по тропинке прошли в ряд несколько человек. Ямы заметно не было.

– Ja, годится, – оценил капкан Пухлый.

– Ну, и что мы сделали? – осведомился я.

– Насрали кому-то в душу. Причём, по-настоящему. Это тебе не природу губить.

– А толку?

– С рассветом немцы двинутся за нами. Они сейчас где-то неподалёку ночуют, – потянул носом Пухлый, – из леса гарью тянет. Тоже костёр развели.

– Какие-такие «немцы»?

– Немцы – это все, кто не с нами, – безапелляционным тоном пояснил Чачелов.

– Ты про этих… милиционеров? – уточнил я.

– Какие там милиционеры, – отряхивая руки, мы направились к стоянке. – Лесник по любому не успел бы собрать мусоров. Да и вряд ли бы сумел. Кто бы из местных ментов вписался на такое дело? Его не впервые обстреливают. Да и не менты это. Какие-то…

– Придурки вроде нас, – обречённо договорил я.

– Исключительные дураки!

– А что ты ещё о них думаешь?

– Я думаю, что они от нас не отстанут. Чисто по жизни. Захотелось им поиграть в партизан и карателей. Они и приехали в лес пострелять, а Боря им повод хороший дал. Теперь они нас преследуют. Наверное, придётся дать бой.

– Ты серьёзно?

– Если не получится уйти.

Я снова почувствовал обречённость. Что это – злая судьба или Фортуна на время отвернулась от меня?

– Что грустишь? – проявил неожиданное участие Пухлый.

– Все люди как люди, а я как хрен на блюде! – сокрушённо произнёс я, находясь под гнётом размышлений.

– С чего ты взял?

– А-а… бляди и вору долго оправдываться, – не стал я вдаваться в подробности своих злоключений.

– Не кисни, – ободрил меня Вова. – Прорвёмся.

– Не хочется, но придётся.

– И мне не катит стреляться с какими-то отморозками. Эх, лучше бы я женился на этой дуре с Рыбацкого! – вздохнул Вован.

Свою первую любовь он всегда вспоминал, когда дела шли наперекосяк. Была в жизни Чачелова печальная love story. Дама сердца, обитавшая в Рыбацком, никак не могла выбрать из двух Вованов, кого она больше хочет, – Рыжего или Пухлого. Наконец, более шустрый Рыжий сделал ей ребёнка и ушёл в армию, а Пухлый остался копать трофеи и размышлять у костра о превратностях судьбы. Потом тоже отдал Родине священный долг, но не настолько поглупел, чтобы жениться на матери-одиночке. Я бы тоже ни за что так не сделал, даже если бы попал на три года во флот. Но срочную я не служил. Хватило и военной кафедры.

Мы подошли к костру, чай только заварился. Боря налил мне полную кружку и щедро подсластил. Дима хвастался, как он откопал немецкого синьора.

– В Апраксино откопал в канаве[29]29
  Траншея (троф. слэнг)


[Закрыть] ганса, всего обложенного бутылками. Это был какой-то фашистский главбух. Бутылок там чёрт знает сколько было. Он ими наверное отбивался. Оружия при нём не оказалось, ремень отсутствовал, даже пуговицы на шинели были все оторваны. Просто панк гнилой! Он только пил, кидался в противника бутылками и камнями – там ещё булыжников куча нашлась, и опять пил! Его наверное и не убивал никто. Сам упал с перепоя, вырубился и замёрз, мразь синяя.

– Просто спился человек на фронте, – сочувственным тоном констатировал Акимов.

– Кстати, – покосился на него Димон, – у нас нету больше с собой?.. – он поясняюще щёлкнул ногтём по горлу.

– Вот кто мразь кирная, – во весь голос объявил Пухлый, ткнув в Боярского пальцем, – синюган болотный!

Кто-нибудь видел багровеющего как осьминог певца Кузьмина? Картина супер!

– Да я просто так спросил. Знал, что ни у кого нет, – принялся вилять Дима, но Пухлый был непреклонен.

– Ха-ха-ха, синюха! Сам хуже ганса, постоянно в дымину! Вот бы тебя на войну, ты бы там заколдырился: не только оружие – и шинель бы пропил, а потом в хлам ужратый заснул бы прямо стоя и замёрз как генерал Карбышев, хо-хо, синий следопыт!

Дима обиделся, но больше не пытался унять разошедшегося Вована. О сотовом радиотелефоне он, похоже, забыл. Я же, глядя на Пухлого, поражался его выдержке. Только что поставил ловушку на человека, завтра планировал принять бой, а сейчас хохочет как ни в чём не бывало. Неужели столь безмерно уповает на своё знание леса? Или просто шмали обкурился?

Даже я, друг детства, не мог представить, что творится в голове у Пухлого.

13

Осень настала, холодно стало.

Птички говно перестали клевать.

Старая лошадь забор обосрала.

Ну и погодка, мать перемать!

Так приветствовал Пухлый наступление нового дня.

Погодка была и в самом деле аховая. Траву покрыла обильная роса. С реки тянул противный низовой ветер, от которого не спасал даже спальный мешок. Отсырело всё, что только могло отсыреть. Костёр давно погас, от холода ломило спину. Часы показывали пять утра. Фиолетовый лес был наполнен предрассветной тишиной. Звери уже дремали, а птицы ещё не пробудились. Даже страшные голоса заткнулись. Только полусумасшедшие люди продирали глаза, будучи не в состоянии мучаться сходным образом дальше. Проклиная на чём свет стоит свою глупость и обстоятельства, по воле которых оказались в такой задроте, партизанская армия «синих следопытов» готовилась к новым испытаниям. Злословили под аккомпанемент скулежа Крейзи, во сне инстинктивно заползшего на тёплое кострище и прожегшего угольками в нескольких местах драгоценные галифе. Теперь Сашкин зад был фрагментарно оголён. Сквозь дыры просвечивали лишённые загара убогие ляжки. Сие неэстетичное зрелище отравляло без того скверное настроение.

Возня в картах и лесные ночёвки исчерпали мои жизненные ресурсы. Пока коллеги разводили костёр, я тщетно реанимировался. Их безучастные взгляды свидетельствовали, что у каждого в этом лесу хватает своих забот.

– Ну, у тебя и харя, – с бесцеремонной прямотой сообщил Пухлый проковылявшему мимо него Балдорису.

Обычно спросонок он был неразговорчив. Такая неестественная для Вована активность настораживала. Пухлый словно разогревался, как разминается бегун перед стартом. А может просто курнул анаши спозаранку. Его поведение заставляло задуматься, какие упражнения нам сегодня предстоят: безобидный бег с препятствиями либо опасный биатлон. Ни носиться, ни, тем более, стрелять расположен я отнюдь не был. Остальные трофейщики, думаю, тоже.

Жизнь постепенно загоняла меня в цейтнот.

– Неужели я так плохо выгляжу, насколько себя чувствую? – сохранил остатки юмора синявинский Рэмбо.

– У тебя ебало как у Ганнибала, – ответил непредсказуемый Вова.

Балдорис не стал спорить, только задумчиво поправил за козырёк гансовку и прошествовал дальше, почёсывая искусанную комарами щёку. Какого из Ганнибалов – римского полководца или предка Пушкина – имел в виду Чачелов осталось неизвестным, потому что из чащобы, откуда мы вчера пришли, донёсся пронзительный вопль.

– Курочка в гнезде, яичко в пизде! – я быстрее остальных сообразил, что это может означать, и вскочил, хватая винтовку.

Кто-то попался в ловушку. Шёл в потёмках по примятому папоротнику и угодил на острые колья. Сильно вряд ли поранился – выемка в земле была не настолько глубокой – но пропороть бедро, рассадить бок или руку вполне мог.

А кому ходить по лесу в начале шестого утра? Только «немцам».

Раненый в любом случае задержит преследователей. Из леса доносились неразборчивые возгласы. Как я определил, все с одного места. Оступившемуся товарищу оказывали медицинскую помощь.

– Собираемся, быстро! – скомандовал Пухлый, закидывая на спину рюкзак.

– Что случилось, – не понял Глинник, – кто кричал?

Причитания от капкана затихли.

– Немцы идут.

– Какие немцы???

Все остальные принялись торопливо навьючиваться.

– Вчерашние, – отрезал Пухлый. – Постой немного и узнаешь.

Глинник перестал задавать глупые вопросы и тоже присоединился ко всеобщему копошению.

– Есть, – негромко сказал Аким. – Легки на помине.

Промеж деревьев шустро сновали люди в цветастом, а потому хорошо приметном камуфляже.

– Придётся стрелять, – Пухлый снял затвор МП-40 с предохранительного взвода. – Аллес пункер.

Не знаю, были ли нападающие панками, но повоевать они любили. По нам открыли огонь. Боря с Димой попадали на землю. Аким сноровисто вскинул к плечу шпалер и шарахнул по воякам стоя. Я припал на колено, захватил в целик фигуру немцы. Он бежал прямо на меня, пёстрое пятно дёргалось. Я нажал на спуск, подведя мушку под центр силуэта. Куда-нибудь да попаду. Куда конкретно, значения не имеет. Пуля в туловище выводит человека из строя.

«Немец» упал.

– Шнель-шнель! – во всю глотку заорал Пухлый, ускоряя пинком под зад нерасторопного Балдориса. Сам он не стрелял. – Держаться берега, на дорогу не выходить!

Он был прав. На открытом пространстве нам из автоматов быстро наведут решку. В зарослях предпочтительнее одиночный прицельный огонь.

«Немцы» больше не шмаляли – сами залегли в страхе. Мы сквозанули от них, пронеслись через дорогу, нырнули в лес и вскоре выдохлись. Партизанская жизнь с её недоеданием, ночёвками под открытым небом и постоянными маневрами здоровья не прибавляла. Больше всех отставал стеревший ноги Балдорис. Мы были вынуждены приноравливаться к его скорости. Соответственно, снизили темп марша.

Именно благодаря этому Акимов заметил мину и сумел вовремя остановиться.

Чёрный капроновый шнур был натянут на высоте бедра. Деревья впереди редели, видно было реку. Кто-то установил натяжник, чтобы идущие к поляне не могли пройти опушку незамеченными. К сосне была привязана сигнальная мина. Мы с Акимом аккуратно сняли её.

– Они от нас не отстанут, – сказал Глинник.

– Уже отстали, – дёрнул я башкой в ту сторону, откуда мы пришли.

– Надо всё-таки позвонить, – завёл старую песню Дима.

– Никуда не надо звонить, – осадил его Пухлый. – Сам видишь, что это не менты. Это мастодонты какие-то уродские вроде нас, лесные братья. Немцы, короче. Войну нам объявили.

– Придётся воевать, – хмыкнул Боря.

Из-под каски его текли струйки пота. Таскать на горбу помимо вещмешка двенадцатикилограммовый дёготь, да ещё бегом, было занятием изнурительным. Меня самого уже одолела трёшка, хотелось бросить её и забыть, что оружие вообще есть на свете.

– Чисто по жизни, впереди должна быть засада, – Пухлый снял рюкзак, убрал в него мину и достал бинокль в твёрдом кожаном футляре. – Надо произвести разведку. Пойдём, Ильён, и ты, Аким. Остальным – тусоваться, не давать Димону звонить. Наблюдать за лесом, немцы могут догнать.

Раздав ценные указания, Пухлый бесшумно двинулся к опушке. Я натянул капюшон своего маскировочного комплекта, словно это делало меня невидимым. У кромки леса мы остановились. Пухлый достал из футляра «цейсс».

– Вижу снайпера, – шепнул он, передавая бинокль Акиму. Тот посмотрел в указанном направлении и протянул его мне.

– Гляди на двойную сосну, – негромко сказал Аким. – Видишь в развилке снайперское гнездо?

Я приник к окулярам. Мощная цейссовская оптика давала двенадцатикратное увеличение. На приметном дереве я без труда различил мохнатый неброской зелёной расцветки ком, из которого торчал воронёный ствол. Человек, замотанный в масксеть, примостился на рогатине, наблюдая за лесом. Ждал сигнала красными ракетами, указывающими местонахождение противника, а при нашем появлении на открытом пространстве – множил на ноль, кого мог. Тактика, не свойственная милиции. Подобным образом действовали финны в приснопамятную кампанию. Ныне так могли поступить только люди, зацикленные на той эпохе, изучившие её столь подробно, что решили воплотить на практике. То есть отмороженные трофейные мастодонты.

– Нам и впрямь объявили самую настоящую войну, – молвил я, отдавая бинокль.

– Всамоделешнюю, – процедил Аким, двигая желваками на скулах. Борода его грозно топорщилась. Заметно было, что по отношению к подонкам, затеявшим с нами смертоубийственную игру, он настроен весьма категорично. – Чудом на растяжку не нарвались.

– Проворонь ты нитку – и капут, – вполголоса сказал Пухлый. – Запросто могли осколочную мину поставить – у них в голове ведь накакано.

– Интересно им, петухам, – поддакнул я. – Развлекаются, ребятишки.

– Обходить снайпера не имеет смысла, – продолжал рассуждать вслух Чачелов. – У него наверняка другие натяжники стоят.

– Да и наблюдатель такой может быть в лесу не один, если его запросто на ночь в засаде оставили, – поделился я своими соображениями. – Если только нас на него не гнали специально.

– Вряд ли всю ночь сидел. Недавно вылез, – высказался Аким и сделал неожиданный вывод, – а потому у него глаз сейчас весьма острый.

– Как плохо, – пробормотал я. – Будем отступать?

На меня не обратили внимания.

– Сможешь его застрелить? – спросил Пухлый Акима.

Помедлив, тот кивнул.

– Сниму. До него метров сто пятьдесят, – он сдвинул на затылок ушанку и пристально вгляделся в цель. – Попаду, будь уверен. «Кукушка» эта из своего гнезда вылетит – только перья посыплются.

– Тогда вали.

Участь снайпера была решена.

Акимов снял шпалер с предохранителя. Медленно вскинул к плечу. Без бинокля снайпер казался лиственным пучком-переростком, неизвестным образом очутившимся на сосне. Аким пару раз глубоко вздохнул, на миг прикрыл тыльной стороной кисти правый глаз, уверенным движением положил руку на спусковой крючок, прицелился и задержал дыхание. Хлобыстнул выстрел. Пучок свалился на землю.

– Готовченко, – доложил Аким, передёргивая затвор. – Пошёл на удобрения.

«Где-то за лесом что-то полыхнуло, и сквозь чащу леса Иван стремительно отправился на тот свет».

– Не двигается, – оторвался Пухлый от бинокля. – Хорошо шандарахнулся.

– Знатно, должно быть, с такой-то высоты, – согласился Аким.

– Пошли, пока не очухался!

Мы поспешили к подбитому снайперу. Он не шевелился.

Пухлый ухватился за край маскировочной сети, потянул. Вывалилась винтовка. Я поймал её за ствол. Это оказалась СВДУ – «драгуновка» в компактной модификации булл-пап, с магазином позади спускового крючка. Знатоки финской войны были оснащены новейшим оружием спецназа!

«Камуфляж капрала Папича» продолжал разматываться. Наконец, Вован сдёрнул его. Лицо у парня было неестественно вывернуто к спине. Смерть наступила не от пули: упал вниз головой и сломал шею. Он был высокий и светловолосый.

Я ощутил озноб. Человека этого я знал. Более того, чуть было не зарубил мечом в собственной квартире. У моих ног лежал альбинос: полноправный представитель «Светлого братства», возможный потомок великих выходцев из легендарных северных земель. Без сомнения, это был он, только рубиновые кроличьи глаза помутнели и стали коричневыми.

Нас преследовали настоящие немцы.

– Отвоевался, засранец, – нервно выдохнул Аким, одновременно гордясь и боясь своей победы. Не каждый же день приходится убивать человека. Мне приходилось. Я знал, что ничего хорошего в этом нет.

– Надо сваливать, – хмуро буркнул Пухлый. – Димон совсем на измены сядет, когда увидит.

Неуловимая глазом чёрная нитка простегнула тело Акима насквозь. Гулко раскатился по лесу выстрел. Мы повалились на землю все вместе: я, отбросив СВДУ, ничком; Пухлый, выставив автомат, приткнулся за труп «светлого брата»; а Акимов – навзничь пластом.

Мы лежали, не поднимая головы, стараясь угадать, где примостился стрелок. Акимов начал хрипеть. Рукавом он тёрся о мою щёку. Пуля ударила его рядом с сердцем. Из открытого рта рвался протяжный предсмертный выдох. Меня стало трясти от отвращения.

Пухлый медленно отползал за дерево.

– Ка-ка-ая су-ука! – прошипел он.

Я тоже заскользил на брюхе, волоча за ремень трёшку. Аким наконец-то замолк.

– Второй снайпер, – сообщил Пухлый. – Был где-то поблизости.

– Что будем делать?

– Снимать штаны и бегать!

– Понял.

Примерно так и поступили. Не снимая штанов, встали на четыре кости и прыснули в кусты со скоростью тараканов.

– Сука! Сука! Сука! Сука! – порыкивал Пухлый, проламываясь сквозь заросли.

Я бежал на четвереньках в кильватере, винтовка цеплялась за всё подряд – лесная почва изобиловала торчащими корнями и корягами.

Оттарабанили метров двести с гаком. Я рассадил колени до живого мяса, угодил рукой в заячье говно и разорвал камуфляж.

Подняться осмелились только на безопасном от стрелка расстоянии. Резво порысили, глядя под ноги, чтобы не задеть натяжник или другой сюрприз, коими нынче изобиловала Синява. К реке больше не приближались. Наши следопуты остались далеко в стороне. Наверное, услышали стрельбу и теперь настороженно прислушиваются к каждому шороху. Придётся им обождать – нас более занимал вопрос спасения собственной задницы, поэтому мы описали большую дугу, чтобы обойти возможных снайперов и прочих охотников за человеческими головами.

Точнее, охотились-то всего за одной головой – моей. Вернее, за Доспехами Чистоты, а голова прилагалась в качестве второстепенного дополнения. Только откуда «Светлое братство» прознало, что я отправился на маневры: насчёт Синявино я ничего Стаценко не говорил. Значит, стукачи исключались. О моей поездке знала только Маринка. Как «братья» могли вызнать у неё?!

Работающая в бешеном режиме голова порождала ужасные сцены допросов. Белокурые бестии ради достижения великой цели способны на что угодно. Суматошная круговерть размышлений реально сажала меня на колпак. Братству так нужны Доспехи, что в район моего предполагаемого местонахождения отправилась розыскная экспедиция. Общество всерьёз вознамерилось разделаться со мной и Борей. Заодно натаскать молодёжь. Пусть набирается боевого опыта, необходимого для грядущих великих свершений. Желающие пойти на воинскую службу получили её. Задача простая: одного захватить, остальных уничтожить. Глухомань позволяет творить что угодно. Всё-таки настигли меня и здесь! Но каким образом проведали о моём трофейщицком турне? Как найти дачу Пухлого, знала лишь Маринка. Я ей рассказал. Что они сделали с моей женой?!!!

Так я зацикленно гонял, пока мы давали крюка, огибая все возможные засады. Вышли на дорогу. Ухабистая полоска твёрдой засохшей грязи змеилась через лес к разрушенному мосту. Где-то неподалёку от него тихарятся обалдевшие наши и рыщут немцы. Было искушение бросить их на произвол судьбы – вдвоём удрать легче. Я чувствовал, что и Пухлый думает также, но, подобно мне, боится в этом признаться.

Посему мы молча пылили на выручку. Уже взошло солнце, стрекотали гадские птички, заглушая вкрадчивую поступь врага.

Но на врага мы набрели сами, вернее, на бывшего врага. За очередным поворотом нашему взору открылась развесистая сосна с обломанной вершиной. Наискосок от неё, шагах в пятнадцати дальше, у другого края синявинского хайвэя накренился в кювете мотоцикл. Знакомый красный «Урал» с коляской, покарябанный нашими пулями. Его хозяина мы обнаружили перекинутым через толстую горизонтальную ветку, растущую вдоль дороги на высоте метров двух. Он свисал с неё как тряпка. Хвойная подстилка внизу превратилась в заскорузлую бурую корку. Над нею и над лесником кружились радужные навозные мухи.

– Немцы охамели, – сказал Пухлый.

Я внутренне содрогнулся, до того точно угадал он национальную принадлежность шастающих по Синяве карателей. Закрадывалось подозрение, не знает ли он чего о моих отношениях со «Светлым братством»? Сам я об этом сообщать не собирался. Ещё чего доброго свяжут и сдадут вместе с Доспехами – своя рубашка трофейщикам ближе к телу. Попадать же в «братское» гестапо мне было несколько рановато.

Наученные горьким опытом, мы сперва осмотрелись и прислушались, прежде чем подойти к покойнику. Убедившись, что опасности нет, Пухлый быстро залез на дерево и скинул жмурика. Он глухо стукнулся о землю. Воздух загудел от роя взвившихся падальщиков. Пухлый спрыгнул и перевернул тело на спину. В нос шибануло вонью протухшего мяса.

День начинался с трупов. Причём, с трупов людей знакомых. Это было испытание не для слабонервных. Впрочем, жизнь закалила меня. Даже вызванное стоном умирающего Акима отвращение понемногу забывалось.

Морщась, я склонился над лесником. Он долго висел вниз головой. Задравшаяся борода облепила лицо. Вдобавок, оно было залито толстым слоем крови. Разобрать предсмертную гримасу было невозможно, но бугры вытаращенных глаз свидетельствовали, что гибель оказалась мучительной.

Раздвинул хворостиной одежду, мы обнаружили на теле длинный разрез. Он начинался от середины груди и заканчивался под нижней челюстью. Из распоротого свитера торчали светлые обрубки рёбер.

– Так с лесником мог поступить только тот, кто сильно его не любил, – заметил я, – или давно его знал. Что, в принципе, одно и то же.

– Чисто по жизни, я бы тоже так сделал, – признался Пухлый.

– Чем это его ебарезнули? – покосился я на страшную рану.

– Ножом.

– Ножом так вспороть? – не поверил я. – Это ж сколько силы надо приложить?

Пухлый выразительно глянул на дерево.

– Прилично, чтобы затащить его на сосну. Лесника распластали, когда поднимали на ноже.

– Прямо Предэйтор[30]30
  Хищник (англ.)


[Закрыть] какой-то! – воскликнул я.

– Похоже на работу спеца из военной разведки, – сделал вывод Пухлый. – У немцев есть служивший в армии трофейщик.

– Который здесь копал.

– Возможно, мы даже встречались в лесу.

– Интересно, как он заманил лесника к дереву?

– Догадываюсь, – Пухлый указал на сосну. На высоте живота потемневшие чешуйки коры были содраны, под ними обнажились более светлые, рыжие. – Над дорогой протянули шнур. Когда лесник ехал, его сбросило с мотоцикла. Естественно, он вскочил, пошёл посмотреть. Приблизился к дереву. Наверное, хотел снять верёвку. Лежащего на ветке он не заметил. Видишь, какая хвоя кучерявая. Я бы сумел там спрятаться. Засадный ганс тоже умел, поэтому лесник подошёл безбоязненно. Тогда древолаз свесился, воткнул в него нож, затянул на ветку и там прикончил.

– Потом оставил висеть, как перемётную суму. Снял верёвку и ушёл.

– В лесу появился любитель ставить натяжники, – Пухлый внимательно изучил землю вокруг сосны, – и это не снайпер, которого мы подшибли.

– Почему ты так решил?

– Смотри след.

Падающие с дерева иголки образовали вокруг ствола плотный ковёр, но там, где хвоя кончалась, открывался мягкий лесной грунт. Он хорошо сохранил отпечаток здоровущей бесформенной подошвы.

– Что ты этим хочешь сказать? – осведомился я, не будучи столь искушённым следопытом как Пухлый.

– Он ходит в чулках от озэка[31]31
  ОЗК – общевойсковой защитный комплект.


[Закрыть], а на снайпере их не было, – просветил Вован. – Да и, сдаётся мне, не настолько он желторотый, чтобы угнездиться в развилке на самом виду как слепая кукушка.

– Как тупая петушка, – вспомнил я бездарно погибшего альбиноса. Ему не по плечу была столь изощрённая засада.

Лесника кокнул опытный боец. «Светлое братство» наняло проводника, разгуливающего по Синяве в чулках от комплекта химзащиты. Совсем как мы раньше, когда булькали на картах. Вероятнее всего, это трофейщик, хорошо знающий здешние леса и местного шерифа, раз уж не преминул свести с ним счёты, когда представился случай. Да ещё столь зверским способом, требующим изрядной дерзости и подготовки. Не хватало нам только рейнджерствующего Дерсу Узала, но мы его получили. По всему выходит – дело табак.

– Наверное, он и застрелил Акима, – добавил Пухлый. – Запросто мог и нас ухлопать, но не стал. Представляешь, в каком мы говне?

– Вляпались по самые уши, – отрицать сей очевидный факт было невозможно.

– Вчера лесника, сегодня с утра Акима, а нас он приберёг на вечер.

Крутой Уокер был зарезан давно – мухи успели отложить на его лице яички. Они усеяли ноздри и губы словно россыпь мелких зёрен. Так не хотелось уподобиться лесничему, хоть волком вой. Я понял, что мы зря теряем время. Чтобы выбраться живыми, лучше поторопиться. Здесь мы всё осмотрели и сделали соответствующие выводы. О чём я и сообщил Пухлому.

– Ладно, почапали, – сказал он. – С засадным немцем встретимся в другой раз.

– И в более приятной обстановке.

Но встречаться с ним никто из наших не отважился.

– В Синяве появилась опасная разновидность немцев: древолаз засадный, – «обрадовал» перепуганных трофейщиков Пухлый.

– Где Аким? – спросил Глинник.

– Акима больше нет, – ответил я и вкратце рассказал, что с нами случилось.

Следопуты дружно изъявили желание покинуть лес. Вова установил натяжник сигнальной мины поперёк тропы, ведущей к месту ночёвки, и мы выступили.

Пухлый повёл нас через немецкие позиции, где мы недавно баловались с летучками. Он знал, что в лесу короткий путь далеко не самый быстрый. Основной заботой было выйти к мемориалу. Оттуда до Молодцово километра три, а там уже цивилизация: ходит автобус до Синявино, рукой подать до дачи Чачелова, где хранятся Доспехи Чистоты и ожидает верная «Нива». Это средство эвакуации унесёт нас из зоны боевых действий. Куда? Неважно. Главное – отсюда.

– Стой!

– Бросай оружие! – как гром среди ясного неба обрушилось на нас из кустов.

– Хенде хох! – рявкнул над моим ухом Боря, с лязгом подхватывая за цевьё сброшенный с плеча дёготь.

– Не-емцы!!! – истошно завизжал Крейзи и мы рванули от затаившегося пикета «светлых братьев», а вездесущие немцы, не стреляя, погнались за нами.

Бежали как очумелые. У меня перед глазами стоял изрезанный труп лесника. Пухлый, похоже, думал о чём-то подобном. Остальные ломились за нами, гонимые стадным инстинктом. Немцы хрустели ветками где-то неподалёку.

«Если возьмут в плен, скажу, что был в отряде поваром», – мелькнула абсурдная мысль. В Братстве полно людей, способных меня опознать, и гнать порожняк было бы бесполезно.

Лес поредел. Начинались канавы разрытых позиций.

– В окопы! – скомандовал Пухлый и подал пример.

Мы попрыгали следом, сбрасывая рюкзаки. Я сиганул в траншею, местами расчищенную трофейщиками почти до полного профиля. Там мы и заняли оборону.

– Заряжай, – крикнул Дима, передёргивая затвор светы.

Мы рассредоточились по траншее. Рядом со мной Боря, воткнув сохи глубоко в рыхлый отвал на краю окопа, изготавливал для стрельбы дёготь, клацая на всю Синяву.

Между деревьями замелькал приметный камуфляж «светлых братьев». Немцев оказалось неожиданно много. Должно быть, мы наткнулись на сосредоточение групп и теперь они стягивались сюда. «Сыновья Солнца» были хорошо организованы, их скоординированности можно было позавидовать.

– Не стрелять подпустим поближе, – взял на себя командование Дима, в приказах которого никто не нуждался.

Немцы пёрли на нас. Уже можно было различить лица. Доносились призывы сдаваться.

Но мы с Пухлым хорошо помнили лесника и то, что случилось с Акимом.

Кроме того, я не питал иллюзий относительно собственной участи при пленении. Терять мне было нечего, поэтому я выстрелил первым. Резво перебиравший ногами «светлый брат» отбросил автомат и крутнулся на месте, обхватив руками пробитую голову. Вслед за мной те, кому было что терять, машинально придавили гашетки. Загрохотали выстрелы. Окоп окутался дымом. Лупили по врагу не жалея патронов, словно торопливо навёрстывая упущенное. Наступавшие залегли. Кто-то надолго, кто-то навсегда. Застучали в ответ автоматы Калашникова. Атакующие поползли, прижимая нас огнём. Лупили поверх голов, чтобы ненароком не лишиться хранителя тайны Доспехов Чистоты, во всяком случае, убитых и раненых среди нас не наблюдалось. Должно быть, Общество сильно нуждалось в священной реликвии, если наказало «братьям» взять меня живым. Дисциплинированные немецкие юноши пёрли, не считаясь с потерями.