Читать книгу "Доспехи нацистов"

– Рыло бы начистил, – честно признался я.

– Не всегда эффективно, особенно, когда имеешь дело с пьяной дурой, – возразил Акимов. – Тем более, селяне, как люди законопослушные, сдали преступника представителям власти. В милицию, по нынешнему. А что ещё с ней, шалавой, делать? Бока ей намнёшь, отпустишь, а она со злости вернётся и сожжёт тебя всего дотла. А представляешь, у тебя дом сгорит, да ещё зимой! Я сам в деревне мало жил, но могу себе представить такое бедствие. За дело её повесили, вот что. Потом уже комиссары историю приукрасили.

– Это называется героизацией, – сказал я.

– Возможно, – кивнул Аким. – Вижу, ты понимаешь. Я был бы не против, если б Гитлер Россию завоевал. Сталина бы повесили, пидораса усатого. Моего прадеда по батиной линии в тридцать восьмом году расстреляли, а родню, по мамкиной, ещё в двадцатых при коллективизации вырезали. Продобоз с отрядом чона приехал и полсела, говорят, просто в расход пустили. Знаешь про чоны?

– Части особого назначения? – с этой гранью Новой Истории я был знаком весьма расплывчато. – Что-то проходили в Университете, да всё больше мимо. Я специалист по ранним эпохам.

– Знаешь из кого они комплектовались?

– Из энтузиастов, комсомольцев-добровольцев? – предположил я.

– И ещё по возрастному признаку, – щёки Акима окаменели. – Добровольцев безнаказанно пограбить да пострелять дочерта в те времена было, но в Красную Армию брали только после шестнадцати. А в четырнадцать можно было только в чон вступить, если ты комсомолец. Вот кто тогда крестьян резал – убийцы по четырнадцать-пятнадцать лет. Детки сопливые, юные герои!

– Маленькие детки – маленькие бедки, – вздохнул я, – а потом герои подросли и наступил тридцать седьмой год.

– Красные людей как семечки лузгали. Батя у меня на Сталина злой, и я вместе с ним тоже. Может быть, мы сейчас лучше бы жили, если б Адольф к власти пришёл. Немцы бы нас не поработили. Все эти колонисты, кто на захваченные территории приехал, просто растворились бы среди русских лет за сорок-пятьдесят. Как это называется, я забыл?

– Ассимиляция, – задумчиво подсказал я. – Ты прав, народ нельзя победить. Народ можно только полностью уничтожить. В противном случае произойдёт естественный процесс поглощения. В России всегда жили обрусевшие немцы и множество представителей иных народов, культура которых плавно смешивалась с исконной. Уничтожать же русских фашисты не собирались – это признают сами большевики. Звучит абсурдно даже для нашей пропаганды. Хотя… детям… в школе…

– Было, было, – покивал Аким. – Рабы, концлагеря, в Германию гонят как скот. У нас, по-моему, зэки до сих пор хуже всякого скота в столыпине ездят. Не говоря уж о лагерях.

Последнее мне объяснять было лишним.

– Есть и такое, – сдержанно высказался я. Разглагольствовать на тему ГУЛага не хотелось. Аким не знал, что я сидел. Я не скрывал, но и разглашать не торопился.

Относительно концлагерей у меня имелось своё мнение. Родился я, к счастью, поздно, чтобы их сравнивать, но мне почему-то кажется, что отечественные были не лучше фашистских. Только за период, прошедший с эпохи Гитлера, германские пенитенциарные учреждения шагнули далеко вперёд в плане благоустройства и уважения к правам граждан, а наши остались на прежнем уровне, да ещё, по высказываниям зоновских пенсионеров, сильно изгадились.

– …Насчёт того, чтобы Ленинград с землёй сравнять.

– Что-что? – погружённый в свои мысли, я прослушал.

– Я говорю, ерунда всё это, чепуха на постном масле, что Гитлер приказал не оставить от Ленинграда камня на камне. Комиссарская пропедевтика.

– Как?

– Пропагандистская педерестическая проповедь, – расшифровал Аким. – Мой батя такое словцо придумал.

– Что ж, исчерпывающе точно, – словечко для обозначения бесстыдной пропаганды, переполненной тенденциозными искажениями было хорошее. – Имела место подобная идеологическая педерсия насчёт Ленинграда, – констатировал я. – Ты сам пришёл к такому выводу или опять батя подсказал? Он у тебя, я вижу, умный человек был.

– Своей головой додумался, – хмыкнул Аким. – Что у меня тентель, совсем тю-тю? Неужели неясно, что если бы город хотели уничтожить, то за три года осады это могли сделать раз сто. Сравняли бы так, что даже подвалов не осталось, как в Сталинграде. Ведь пригород, где велись боевые действия, был полностью сметён. Потом уже всё лесом заросло и заново обстроилось. Те же деревья – по пригороду они, в основной массе, моложе пятидесяти лет, а в центре Петербурга полно очень старых.

– Логично, – подтвердил я. – Все признаки указывают на справедливость твоих выводов.

– Вот и я о том, – с напором заговорил Аким, на практике применивший метод дендрохронологии и сам того не подозревая. Он был исключительно смекалист и делал очень верные умозаключения безо всякого исторического образования. – Немцы Ленинград втихую очищали от жителей: заблокировали и морили голодом. Зачем уничтожать огромный портовой город? Адольф был не настолько глуп, чтобы отдавать такие приказы. Подобная херня могла придти в голову только нашим пропагандистам. Брехали, пидорасы, невзирая на очевидные факты. Например, исторический центр почти не был разрушен, старые дома на Васильевском острове и Петроградской стороне стоят целые.

– Их восстанавливали, – заметил я. – На гранитных парапетах мостов и колоннах Исаакия до сих пор сохранились выбоины от осколков.

– Случайность, – смутить Акима было непросто, – на войне вообще полно случайностей. Бомбили-то в основном зенитные батареи и места скопления военных. Уничтожать памятники культуры не могло взбрендить даже бесноватому фюреру. Разве что нашим комиссарам. Как бы над ним не изголялись после его смерти жиды, я в их болтовню не поверю. Я все доказательства своими руками из земли доставал, поэтому мне насрать на пропедевтику.

– Но щербины на Исаакевском соборе имеют место?

– Там зенитки стояли, – отмахнулся Аким. – К тому же, были случайные бомбёжки, когда лётчики сбрасывали груз не по назначению из-за обстрела тех же зениток или наши истребители их пугали. Вот и спешили избавиться от лишней тяжести, чтобы горючего хватило обратно долететь. А наши лётчики «юнкерсам» покоя не давали, особенно, когда из Горелово на место нынешнего Сосновского парка аэродром перебросили, поскольку отступали.

– Было дело, – я знал Сосновку как свои пять пальцев. – Как-то давно я там на болотах, что у Тихорецкого проспекта, на сожжённый блиндаж наткнулся. Патроны от «нагана» нашёл.

– Жил что ли рядом?

– Вырос там.

– Забавно, – улыбнулся Акимов. – В Сосновке, наверное, можно копать. Там, похоже, бои шли.

– Навряд ли, – неуверенно сказал я, – уж слишком близко к городу.

– В сороковых годах это место ещё не было городом, – резонно возразил Аким. – Там был лес. Немцы вполне могли дойти до аэродрома. Чего ты хочешь, если линия обороны проходила по Кировскому заводу?

– Так ведь это южное направление, – я помешал в котле бурлящий супец, он был почти готов.

– А Сосновка была тогда дальней окраиной. Это я к тому, насколько фрицы к городу близко подошли. До Стрельны можно было на трамвае доехать, прямо в немецкую комендатуру, а это уже тыл! Касаемо Сосновского парка, я думаю, война там всё же была. Чего ты хочешь, если на Суздальском проспекте, когда его строили, находили стреляные немецкие гильзы!

Тут даже я, поднаторевший в языковых баталиях, не мог ему прекословить. Акимов познавал историю с лопатой в руках, как заправский археолог. Он был, своего рода, экспертом по Великой Отечественной. Я завидовал ему. У меня такого мощного опыта не имелось. Очевидно, для этого было необходимо воспитываться в семье трофейщика.

И очень Родину любить.

– Странно, что ты по примеру Глинника не носишь фельдграу, – расплющил я на щеке очередного комара, – прикид красного партизана с твоими убеждениями не сочетается.

– А я так над ними стебусь! – загоготал Аким, хлопая себя по коленкам.

– Взаимно, – пробормотал я, и тут пришли наши.

С ними притащилось большое чёрное существо. Сначала я подумал, что они захватили в плен лешего, но, приглядевшись, узнал в существе Балдориса, только он был покрыт коркой торфа. Навернулся в болото. Оступиться на картах просто. В результате, собрал на себя все трясинные нечистоты. Балдорис грузно ступал. В ботинках у него чавкало.

– Ого, да ты весь в говне! – приветствовал я Балдориса.

– Поистине в говне, – Болт аккуратно положил на свой рюкзак револьвер и принялся разуваться.

Я разлил суп по котелкам. Шобла принялась жрать. Балдорис развесил куртку, штаны и рубашку вокруг костра, затем присоединился к нам, шуруя ложкой с удвоенной энергией. Должно быть, купание в болоте возбуждало аппетит.

Незаметно подкрались сумерки, ознаменовавшие конец рабочего дня. Он, несмотря на смурное утро, выдался удачным. Нашли цинк патронов, две винтовки и револьвер. По синявинским меркам это было неплохо и мы остались довольны.

На свежем воздухе пробило на жор. Супа показалось мало. Достали сосиски, помидоры и сало. Стали жарить шашлыки. Крейзи почти воплотил каннибальские замыслы Пухлого. Во всяком случае, сильно приблизился. На щуп, который он использовал вместо шампура, были нанизаны похожие на пальцы сосиски, какие-то палые листья и фрагменты ископаемого позвоночного столба. С гигиеной Сашка был не в ладах. Я вспомнил, как он однажды откопал сапог, содержащий вместе с останками какую-то необыкновенную солдатскую ложку. Ничтоже сумняшеся, Крейзи обтёр находку о штаны и сунул в карман. Вечером он этой ложкой ел. Слава Богу, из своего котелка, иначе бы мы его убили. Пухлый всё равно надавал Крейзи по шее, но Сашку это не остановило. Он оказался упрям до безумия. Ложка была самодельной, удобной и приметной. Я её узнал сегодня.

Крейзи был до омерзения не брезглив. Он обгладывал сосиски со щупа, задевая зубами обугленные позвонки. Балдорис воротил от него рыло. Одежда его подсыхала, распространяя вонь горелой тухлятины. От неё валил пар. Сама жертва карт примостилась неглиже с наветреной стороны костра. Комары с отвращением облетали его. Балдорис грелся, вытянув к огню руки, с гордостью поглядывая на диковинный револьвер. До поры до времени ему пёрла трофейная масть.

– Можно будет дойти до Апрашки, – подал голос Крейзи, – я знаю яму, где два пэтээра лежат.

ПТРы были мои. Я даже помнил, что один был без сошек – ума не приложу, чем их можно было оторвать. В своё время у Апраксино наши здорово стопорнули гансовскую бронетехнику. Мы там нашли много противотанковых ружей. Одно Пухлый обменял на «парабеллум». Ружья были в идеальном состоянии – такому большому куску железа ничего не сделается. Ствол сохранил в крупную квадратного сечения нарезку с острыми не проржавевшими углами. Ещё три ПТРД у нас с Пухлым отобрали менты. Видимо, машинист сообщил мусорам о пассажирах с подозрительным грузом, севших к нему в поезд на станции Апраксино. Наказание ограничилось парой оплеух и конфискацией трофеев. Заодно мусора упрекнули, что в войну один ПТР на двоих выдавался, а мы вдвоём заграбастали сразу три штуки. Досадно, ну да ладно.

Последнюю пару ружей я отыскал вместе с Крейзи. В тот день «чёрных следопытов» копошилось у Апраксино довольно много. Мы постоянно встречали коллег, с некоторыми даже познакомились. Попили вместе чаю. Ребята были нашими ровесниками. Крейзи затусовался с ними, а я стал копать и наткнулся на стрелковую ячейку, парный окопчик, в котором упокоился расчёт ПТРа.

Потревожив прах отважных истребителей танков, я извлёк на свет божий их орудие труда. Могильник я забросал землёй, в ту пору относился к павшим защитникам Отечества с должным почтением.

Противотанковое ружьё оказалось с дефектом – отвалились сошки и рукоятка для переноски, что было явлением редким. Возможно, их повредило во время боя, а ржа довершила остальное. Ну, и сгнили деревянные накладки – это в порядке вещей.

Я показал орудие прибежавшему Крейзи. Он заорал, что я офигенный парень, так как есть штук триста патронов. Сашка с новыми знакомыми раскопал «хозяйственный» блиндаж, превращённый бойцами в помойку. Свалки вообще содержат массу интересных вещей. Мы находили там неисправные винтовки, а также вполне пригодные патроны и гранаты. Случалось набредать и на отхожие места. По уставу, нужники должны были отрываться в каждой траншее, но иногда русскими засирались целые окопы, утратившие изначальную функцию в связи с изменением обстановки на поле боя. Надо заметить, что грешили этим только наши. Немцы на своих позициях поддерживали европейский порядок. Напластования фекалий с годами хоть и стали землистее, но запах… Запах остался прежним. Однажды Дима откопал ведро. Обрадовался, думал, полное патронов. Оказалось – кал!

На сей раз ровесники порадовали нас более полезными вещами. Сашка приволок два десятка боеприпасов. Мы разобрали ПТРД (к тому времени приучились брать из дома маслёнки), привели его в порядок и опробовали.

Ввиду отсутствия сошек, стрелять пришлось с бедра. Я открыл затвор, скомандовал Сашке: «Патрон!». Крейзи протянул снаряд.

Я поднял ружьё. Оно показалось большущей трёхлинейкой. Нажал на спуск. Толчок был немыслимым. Отдача кинула меня на пятую точку. Под ноги вылетела дымящаяся гильза. Следующие выстрелы пошли значительно мягче – должно быть, прочистился ствол. Благодаря дульному тормозу, лягался ПТР не очень сильно, из него вполне можно было вести огонь стоя.

На выстрелы заявились знакомцы. Патронов у них оказалось немеряно. Пока трофейщики под предводительством Крейзи увлечённо сокращали боезапас, я прошёлся по позициям и, к своему изумлению, обнаружил ещё один ПТРД.

Вдоль разрытого траншейного хода вытянулся прилежно сложенный костяк бронебойщика с противотанковым ружьём у плеча. Не иначе, как кто-то, откопав ПТР и не имея к нему патронов, поленился тащить на своём горбу тяжеленную приправу. Или уже наездился в электричках. Бывает и такое. Я быстро обследовал оружие на предмет дефектов и нашёл его абсолютно исправным, даже дерево было почти целёхонько, наверное, лежало плотно запрессованное глиной.

Когда я вернулся к Сашке, канонада прекратилась. Настрелявшись до звона в ушах, ребята покинули нас, оставив нехилый боекомплект. Мы с Крейзи утащили ружья подальше в лес и решили испробовать их на дереве. Установили новый ПТР напротив толстой сосны на расстоянии шагов пятидесяти.

Не доверяя прицелу, расположенному у ПТРД по странной прихоти конструктора сбоку и поэтому вызывавшему подозрения, я самолично занялся наводкой при помощи катушки ниток. Из-за чрезмерной длины нитка провисала и неоднократно рвалась, но я всё же добился желаемого результата. Выставив ствол по мерке, я приказал Сашке подать патрон и выстрелил.

Ничего не произошло. Дерево осталось стоять, даже не шелохнувшись. Сообразив, что скорее всего получился промах, я перезарядил ружьё и снова пальнул в дерево.

Мы думали, что сосна расколется пополам и рухнет, но пуля со стальным сердечником действовала несколько по-другому. Когда мы подошли к мишени, то увидели в лицевой части две дырки. Сзади ствола образовалась узкая длинная трещина, а пули улетели неизвестно куда.

Хорошо воевать в лесу с ПТРом – достанет где хочешь. Я бы не позавидовал тому, кто попытался укрыться от меня за деревом! Танковую броню 14,5-мм пуля, правда, не прошибала, поэтому наши целились в смотровую щель. Многослойное стекло триплекс такую примочку удержать не могло. Если попадали, танк выходил из боя – механик, сидящий напротив щели, в буквальном смысле, терял голову. Для дополнительного поражения противника в экспериментальную модификацию пули БС-41 помещали капсулу с хлорацетофеноном. Влетая в танк, она наполняла заброневое пространство слезоточивым газом, выводя из строя весь экипаж. Эти впечатляющие подробности я узнал от местного корифея военной истории Макса Сидоренкова, иногда копавшего вместе с нами. Но в тот день Макса с нами не было и освидетельствовать партию найденных патронов было некому. Настрелялись до одурения, представляя, как долбим с крыш правительственные лимузины, катящие по Московскому проспекту. Наигравшись и отмыв закопчённые морды, навострили лыжи в город – жратва закончилась ещё утром, да и спальных принадлежностей не взяли.

Противотанковые ружья и остатки патронов мы спрятали до лучших времён в затопленной воронке. Бросать в лесу было жалко, а тащить с собой постремались. Поэтому укрыли их под водой. Надеялись, что когда-нибудь вернёмся и заберём, да вот так и не собрались.

Зато такая возможность представилась нам теперь.

– Что мы с пэтээрами будем делать без патронов? – задал я вполне разумный вопрос.

– Как без патронов? Мы же в воронке их затопили.

– А каким образом ты их оттуда добудешь? Пэтээры можно крюком выудить, а чтобы патроны достать, придётся всю воду из воронки вычерпывать. Вёдер у нас нет, да и возиться неохота.

– Ну, значит на позициях найдём, – Сашку не оставлял наивный энтузиазм.

– А ну как не найдём? – предположил Аким.

– Найдём, патронов на Апрашке завались, только поискать надо получше, – не унимался Крейзи.

– Если не найдём, Сашке по макитре настучим, – предложил Пухлый.

– Пэтээром, – добавил я. Апраксинскую глину можно было рыть до посинения и при этом ничего не найти. Сей предмет мы уже проходили.

– Я раз видел, как на винтовках дрались, – поведал Аким, пряча в бороду улыбку, – трофейщики в лесу. Патроны у них кончились, а всё никак не утихомириться. Похватали шпалеры за стволы и устроили махач, как на дубинах.

– Долго сражались? – спросил Дима.

– Нет, не долго. У одного приклад отлетел, а второй его так пошёл мутузить, что он убежал.

– Пэтээром-то сильно приложить можно, – размечтался Глинник.

– Ты его так просто не поднимешь, – тоном знатока изрёк Аким. – Вообще-то можно, если за ствол раскрутить. Тогда им стену размолотить – плюнуть раз.

Сашка беспокойно заёрзал. Глаза его забегали.

– Давайте не пойдём на Апрашку, – заговорил он, оглядывая нас по очереди, – и правда, что там без патронов делать? Может быть мы их вообще не найдём. Зачем заморачиваться их искать, только зря время потеряем. Канавы там надо глубокие копать. Ну их. Да мне и расхотелось уже из пэтээров стрелять…

– Ха-ха-ха, а вот это уже мало ебучий фактор, – заржал Пухлый. – Ты встрял, деточка, ты встрял!

Крейзи беспомощно забуксовал. Впечатления от вчерашнего опиздюливания были свежи в его памяти.

Пухлый реготал и глумился.

Посовещавшись, мы решили забрать ружья только если ничего более путного не найдём.

Наиздевавшись над Крейзи, принялись укладываться спать. Балдорис остался досушивать одежду, укутавшись в глинниковское одеяло. Пухлый надел ватный подшлемник, заменяющий ему ночной колпак, и залез в гамак. Дима снял притороченный к «Ермаку» спальный мешок и закутался с головой, чтобы не докучали комары.

Лесовик-Аким разместился на подстилке из лапника. Он был старый партизан. Колотун его не брал.

Беспредельщик Крейзи поступил куда радикальнее. Наспех свалив пару сосенок, плотно придвинул друг у другу и взгромоздился сверху. Ветки пружинили и кололись. Сашка ворочался и шипел.

Глинник завернулся в грубую немецкую шинель, которую доселе таскал на себе в скатке, рядом положил неразлучный «маузер», закрыл глаза и стал напоминать убитого ганса.

Неприхотливый Боря прикорнул на одеялке. От ночных холодов он берёгся при помощи свитера крупной вязки, толстой фланелевой рубашки и куртки. На расстоянии вытянутой руки застыл подобно сторожевому псу дёготь, устремив к небу вздёрнутый на расставленных сошках раструб пламегасителя.

Я раскатал позаимствованный у Пухлого лист пенополистирола, улёгся ничком, натянув на уши воротник кожана, втиснул под себя скрещённые запястья и уткнулся лицом в локти, спасаясь от назойливых кровососов.

Запоздалый грибник, ненароком забредший на карты, вполне мог бы перепутать, в какое время он живёт. Наш бивак сильно напоминал партизанскую стоянку. Среди лежащих тел, одетых в разномастную форму эпохи Великой Отечественной, торчало оружие той же поры, которое завтра будет пущено в ход. Война никогда не покидала Синяву.

12

Ночью у нас случилась авария: Балдорис остался без одежды. Закемарил у костра, а торфяная почва, в которую были воткнуты подпорки, прогорела, и веточки, соединённые растянутым на них тряпьём, попадали в огонь. Просохшие лантухи вспыхнули, как порох, и пробудившийся на запах палёного Боря успел спасти только обугленные лохмотья.

Впрочем, беда была поправимой. Каждый выделил что мог из своего гардероба. Не возвращаться же из-за этого дурака домой! Таким образом Балдорис превратился в подобие Джона Рэмбо после встречи с самогонщиками, каким его описывали в книге. Ботинки сушились поодаль от костра и поэтому уцелели. То есть Болт мог ходить, а это главное. Я дал запасные носки. Крейзи – спортивные штаны, которые носил под галифе. Трико оказалось Балдорису не по размеру и даже натянутое едва доставало до середины икр. Боря подарил футболку. В одеяле Глинника вырезали посередине дыру. Болт надел его как пончо. Это была единственная вещь, пришедшаяся ему впору.

Перепоясанный куском нейлонового каната, Балдорис производил страшное впечатление. Во все стороны из нелепого наряда торчали оголённые конечности и взъерошенная голова, покрытая облезлой гансовкой. Вблизи от этого гуманоида замолкали птицы и деревья стыдливо размахивали ветвями. В руках у Балдориса была винтовка. Случайный грибник упал бы в обморок, доведись повстречаться с таким страшилищем.

Словом, Болт стал достойным членом нашей команды.

Глядя на Балдориса, и нам бултыхаться в студёной воде расхотелось. Поэтому перекочевали с карт на более сухое место. За время интенсивной ходьбы все согрелись. Остановились на давно некопаных позициях, которые следовало обновить.

Отнявший немало сил марш-бросок дал знать о себе голодным ворчанием в желудке. Привыкшие к домашнему комфорту утробы единогласно требовали пищи. Я стал зондировать место под костёр щупом и вдруг наткнулся на что-то твёрдое.

– Есть? – полюбопытствовал Аким, тюкавший неподалёку топориком. Он оставил своё занятие и подошёл ко мне.

– Какой-то кругляш типа мины, – я взял лопату и осторожно обкопал находку.

Под штыком обнажился тёмный свод черепной коробки.

– Чего надыбал? – подскочил учуявший поживу Крейзи.

– Череп, – сказал я.

– Раз есть голова, значит должно быть и тело, а там где боец, наверняка лежит оружие, – с железной логикой трофейщика заключил Сашка.

– Videbimus[25]25
  Посмотрим (лат.)


[Закрыть], – молвил я и налёг на лопату.

– Как-как? – опешил Аким. – Это по-каковски?

– По-латински! – сообразил Крейзи. – Я знаю, Ильён так прикалывается.

– Точно! – я вывернул из земли череп. Он покатился, виляя, как уродливый шар для боулинга. Из него сыпались комки перегноя.

Завидев деловитое копошение, к нам стали подтягиваться остальные «чёрные следопыты». Обступили и смотрели с профессиональным интересом. Аким из солидарности приволок свой заступ и тоже включился в работу.

Мы выкопали солидную яму, но, ко всеобщему разочарованию, ничего не нашли. Крейзи ошибался. Там, где есть черепушка, вовсе не обязательно должно пребывать тело, а с ним – оружие. Скорее всего, голову кому-то в бою оторвало взрывом и она залетела сюда.

Доверив Акиму прощупывать площадку для нового костра, я похоронил беспутную башку в импровизированной могиле, воздвигнув над нею холмик. Заодно засыпал яму на территории лагеря, чтобы никто не навернулся в неё и не сломал ногу. Тот же Балдорис, например. Очень ему в последнее время не везёт.

Ревизия продуктов заставила опечалиться. Вчерашняя разгульная пирушка с шашлыками нанесла съестным припасам значительный урон. Как водится, когда готовились к маневрам, провиант набирали руководствуясь прежде всего удобством передвижения. Зато трескали за обе щёки, лишь бы кишку набить, проглоты! И я основной среди них!

Пришёл Пухлый. Бесцеремонно плюхнулся на мой рюкзак, протянул к огню руки. Глянул на меня:

– Что колдуешь-то?

– Изучаю продуктовый ассортимент, – ответил я, – прикидываю, из каких ингредиентов обед синтезировать.

– Припас капут?

– Фактически, капут. Вот, думаю, чем котёл загружать.

– Пизды кусок, томатный сок, ведро воды и хуй туды, – посоветовал Пухлый, прикуривая от головешки.

– Да вы, батенька, панк! – сказал я.

– Аллес пункер, – изрёк Вован. Ему было глубоко индифферентно, что о нём думают окружающие.

– Нам для полноты картины не хватает Богунова, – сказал я. – Вот с кем можно было бы устроить войну!

– Да, Рыжего не хватает, – согласился Пухлый, мечтательно выдувая струю дыма.

– Если бы я заранее знал, что вы едете, можно было бы собрать всю команду.

– Ты и сам свалился как снег на голову, – пожал плечами Пухлый. – Все про тебя давно забыли.

– Да я и сам про тебя забыл, – вздохнул я.

Пухлый ничего не сказал, только усмехнулся. Сдвинул фуражку на затылок и снова затянулся, задумчиво уставившись в огонь.

Чёрт разберёт, что творилось у него в голове. Пухлый был личностью замкнутой. Лес слишком глубоко проник ему в душу, чтобы Вован мог нормально общаться с людьми. Его внутренний мир был необъятен, отвратителен и непостижим.

А я? В понимании других я был, наверное, не лучше. Каждый сходит с ума по-своему. Меня тоже далеко не всегда понимают. Далеко не все. И что же я? Я продолжаю жить. Только вот всё хуже и хуже с каждым днём. Потому что, как всякий интроверт, был обращён внутрь себя, отстаивая прежде всего свои интересы в ущерб чужим. В результате, перегнул палку. Теперь вместо того, чтобы жить припеваючи, выгодно запродав находку, я лишился дома и нашёл прибежище в лесу. Остался без клиентов, без жены и без будущего. Зато с драгоценными Доспехами Чистоты на руках. Вот к чему приводит неуёмная гордыня.

Наконец, супчик поспел. Получился он наваристый и вкусный. Я обошёлся без томатного сока и других причиндалов, рекомендованных Чачеловым. Всё-таки лучшие повара выходят из мужчин.

Пожрали и двинулись на позиции. Местечко было дикое, заросшее сосняком. Когда-то здесь стояли немецкие позиции. Вернее, сначала были наши, потом надолго укрепились гансы, которых затем снова вытеснили красные. Копали тут давно и много, но нельзя объять необъятное, находок хватит и на наш век. Волховский фронт накормил собой не одно поколение трофейщиков и они, похоже, наелись. Мы – последняя волна «чёрных следопытов». Next-поколение раскопки не интересуют, оно сторчалось на ночных дискотеках. К тому же, с появлением свободного рынка стало не в почёте оружие, добытое на местах боёв, да и сама война подзабылась. Времена меняются, люди подрастают совсем другие, а мы – остаёмся прежними.

Балдорису снова повезло. Он напал на блиндаж, служивший красным складом боеприпасов. Даже обидно было: копнул тут, копнул там и – опаньки! – уткнулся в перекрытие. Сколько раз мы горбатились здесь без толку по нескольку дней подряд, а потом плелись на полусогнутых к автобусной остановке. Некоторые уставали так, что не хватало сил сменить грязное лесное тряпьё на чистый прикид. Спали всю дорогу до города и переодевались уже в метро – на станции «Дыбенко» имелся обширный простенок за разменными автоматами. Из-за этого нас несколько раз задерживали менты. Балдорису были неведомы эти трудности. Он хоть и спалил свой строительный клифт, но Синява, надо отдать должное, привечала его. Случай достаточно редкий.

Блиндаж находился на отшибе. Tactica adversa[26]26
  Обратная тактика (лат.)


[Закрыть] Балдориса давала поразительные результаты. Совался туда: где, по логике событий, ничего не должно быть, и выкапывал преспокойненько трофеи.

Блиндаж принадлежал нашим миномётчикам. В нём находились лотки со 120-миллиметровыми летучками, по шесть штук в каждом, и блин с ручками – опора от полкового миномёта. Ящиков было девять. Мы стали думать, что с ними сотворить.

Крейзи предложил заминировать лесника. Сашка отличался удивительной упёртостью в своих дурацких идеях. Хорошо, что не настаивал на вытапливании боевого заряда. В одиночку бы он, наверное, мог этим заняться, чтобы не таскать никчёмное железо для подрыва зловредного лесничего. В своё время Сашка с коммерческими целями выплавлял тол из гранат дома на газовой плите. Ставил консервную банку на конфорку, сверху водружал «лимонку» дырой вниз и разводил огонь. Как его не разнесло в клочки, одному Богу известно. Вероятно, был у Крейзи расторопный ангел-хранитель. Наполненные жестянки он продавал рыбакам по червонцу. Перетопленный тротил, в силу загадочных химических свойств, был слабее прессованного, при взрыве большей частью разбрызгивался, но для рыбной ловли годился. Родителей бы кондрашка хватила, узнай они о маленьком хобби сына. Но Сашка об этом не думал. Кажется, он вообще не думал. Крейзи, он и есть crazy. Поэтому его предложение было снова отвергнуто с ещё большим негодованием.

Решили подорвать ящики вместе с блиндажом, чтобы не тратить силы на их перемещение. У Пухлого для этой цели имелся огнепроводный шнур собственного изготовления. Пухлый делал замечательные бикфорды. Засовывал гвоздь в обувной шнурок, намазывал сверху «Моментом», а когда клей высыхал, набивал водонепроницаемую оболочку размолотым толом с марганцовкой в смеси один к одному. Горела такая штука превосходно.

Кроме этого Вова таскал запас детонаторов и пятидесятиграммовые цилиндрики тринитротолуола. Время пионерских костров, в которых часами грелись снаряды, минуло безвозвратно.

Длинному шнуру гореть секунд двадцать. Мы притырились в расчищенную траншею и стали ждать минёра. Из блиндажа выскочил Пухлый, опрометью понёсся к нам. Заскочил в окоп. Я ждал результата с часами в руке.

– Пятнадцать, шестнадцать, – с важным видом вёл я отсчёт.

– Пригнись, – посоветовал Глинник, – а то ушибёт.

Сам он едва высовывался над бруствером. Вернее, над бесформенным отвалом, ныне заменяющим бруствер.

– Успею, – нетерпеливо тряхнул я головой, – семнадцать, восемна…

На месте поганой норы, из которой выбрался Пухлый, встал здоровенный фонтан земли. Под ногами дрогнула почва. Я нырнул в окоп с открытым ртом раньше, чем докатилась взрывная волна. Краем глаза увидел, как с Глинника сорвало шапку-гансовку.

Долбануло действительно ощутимо. С неба обильно валились куски ящиков, брёвен, грунт и какая-то странная труха. Она сыпалась дольше всего. Видимо, в землянке присутствовало ещё что-то, что мы проворонили. Увы, поезд ушёл.

Бряцая оружием, мы полезли из окопа, словно в атаку. Глинник первым делом кинулся искать головной убор. Нашёл висящим на дереве, к счастью, в пределах досягаемости, и бросился догонять нас.

Мы столпились у бывшего блиндажа, на месте которого теперь зияла яма. Взрывом разворотило потолочные перекрытия и стены. Брёвна встали раком. Вокруг валялись разбросанные лотки и неразорвавшиеся летучки.