Читать книгу "Пряжа судьбы. Саги о верингах в 2 кн. Книга 1"

– А от меня ты что хочешь? – спросил Эйнар. Логи в ответ:

– Ты с материка к нам приплыл.

– И что из этого?

– Ты не из местных. Тебе может у нас повезти.

С этими словами Логи ушел.

Ближе к полудню опять приходит Логи и приносит с собой меч. Он кладет его перед Эйнаром и говорит:

– Это Злой Клинок. Против него никакое колдовство не действует.

Эйнар, которому Логи уже успел надоесть, посуровел лицом и спрашивает:

– Моей смерти хочешь, финн?

Логи был финном и родом из Финнмарка.

– Не такая смерть тебе суждена, – говорит Логи.

– Будто ты знаешь! – усмехается Эйнар и прибавляет: – Сам говорил, что никто его не может найти.

– У тебя есть вот это. Вещь непростая. – И он показал на уздечку, которая висела за спиной у Эйнара.

– Откуда знаешь? – удивился Эйнар.

– Меня здесь, в Пустошах, все считают за колдуна, – ответил Логи.

Больше в тот вечер они ни о чем не говорили.

А ночью Эйнару приснился сон. Высоко в горах идет он вместе с доброй медведицей и злой волчицей. И вдруг медведица встает на задние лапы и кидается на волчицу. Та отскакивает в сторону, а потом прыгает на медведицу и перекусывает ей горло. Тут Эйнара охватывает лютая злоба, и он кричит:

– Вот кто убил мою мать!

И как только волчица это слышит, она рычит и собирается напасть на Эйнара. Тот хватает меч, который дал ему Логи, и рубит им по правой лапе волчицы. Но меч то ли затупился, то ли околдован – лапе ничего не делается, а волчица лязгает зубами и как будто смеется. Эйнар рубит мечом теперь по левой лапе – и снова лапа остается цела, а меч разлетается на куски. Волчица же, рассвирепев, разевает кровавую пасть и хочет проглотить Эйнара. Он теперь безоружный, и ему нечем защититься. Ужас и отчаяние охватывают его. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он срывает с ноги башмак и кидается с ним на волчицу.

Тут сон закончился, и Эйнар проснулся.

Утром за завтраком Эйнар произнес вису, в которой на этот раз было несколько кеннингов.

 
Темные думы Бальдра,
как отраженья на лугах лосося,
основания шлема нам искажают.
Однако совсем не верить
этим вороньим шептаньям
только скальная тварь может.
 

Сидевшие за столом ничего не поняли. С языком поэтов они были незнакомы и не могли догадаться, что Эйнар хотел сказать следующее:

 
Сны, как отраженья
на воде рябящей,
искажают лица.
Но совсем не верить
этим предсказаньям
только глупый может.
 

43 Плотно перекусив, Эйнар вышел из дома. В одной руке он держал меч, в другой – копье, а поясом ему служила уздечка, та самая, которая досталась ему от отца и которую он сберег в долгих скитаниях. Она всегда была при нем. Несколько раз она помогла ему, когда он бегал от Харека. Теперь Эйнар так расположил медные бляшки, чтобы они были со всех сторон: спереди и сзади, справа и слева.

В Пустошах они не звенели. Но как только Эйнар вышел из селения, начался звон. Когда звенело с левого бока, Эйнар поворачивал влево, когда справа – вправо, когда на животе – шел вперед, не разбирая дороги, но все время следил за тем, чтобы не зазвенело на пояснице. Звон то усиливался, то затихал, но никогда не исчезал совсем, и Эйнар догадывался, что он идет по следу, то приближаясь, то отдаляясь от того, кого он преследует. Он дошел до конца долины и стал подниматься в горы.

Был там один утес с пещерой. Перед пещерой была площадка, а за ней обрыв.

Когда Эйнар взошел на площадку и встал перед пещерой, бляшки у него на животе громко трезвонили. Но вдруг замолкли, и тут же зазвонило на пояснице. Эйнар быстро обернулся и над обрывом увидел волка. Он был и вправду весьма велик и ростом с медведя. Но кровь у него из пасти не текла, и синим огнем глаза не светились. Глаза у него были очень похожи на глаза человека. И Эйнару впервые стало страшно.

– Правду говорят люди, что ты зверь непростой, – сказал Эйнар, чтобы ободрить себя звуком своего голоса.

А волк вдруг исчез, и сразу зазвонила уздечка у Эйнара на спине. Он снова перевернулся на пятке – волк уже стоял у входа в пещеру.

Тут Эйнару во второй раз стало страшно, и он сказал:

– Кто бы ты ни был, похоже, что одного из нас ждет Вавуд.

Эйнар не захотел назвать Одина его главным именем. Но как только он произнес имя Вавуд, показалось ему, что волк улыбнулся.

– Ну-ка испытаем мою медь битвы, – сказал Эйнар и изо всех сил метнул в волка копье. А тот чуть отодвинул в сторону голову, щелкнул зубами и перекусил древко копья, когда оно пролетало мимо.

Эйнара в третий раз охватил страх, теперь похожий на ужас. Эйнар попятился к обрыву. А волк, разъярившись, кинулся на него. Эйнар взмахнул мечом и отсек ему правую лапу. Но левой, словно он был медведем, волк сшиб Эйнара, упал на него сверху и собирался перекусить ему горло, но Эйнар засунул ему между зубов меч. Волк в ярости пытался его разгрызть. А Эйнар ухватил волка за уши, приподнял его морду и сам зубами вцепился волку в глотку. Зверь взвыл, выпустил из пасти меч и силился вырваться. Но места на площадке было мало, и оба, человек и зверь, сорвались со скалы. Волк оказался тяжелее, он первым упал внизу на камни, а Эйнар очутился сверху. Волк сильно повредил себе тот бок, на который упал, тело его не двигалось, но пасть раскрывалась и зубы щелкали. Стащив с ноги кожаный башмак и улучив момент, когда пасть волка вновь распахнется, Эйнар пропихнул башмак как можно глубже зверю в глотку и, не дав сомкнуть зубы, схватил его за верхнюю и за нижнюю челюсти и разорвал пасть пополам.

То ли от бешенства, то ли от страха, Эйнар не отдавал себе отчета в том, что делает. Сначала он кусал мертвого волка и лизал кровь, которая сочилась из раны на шее и из отрубленной лапы. Затем снял с пояса уздечку, взнуздал зверя за верхнюю часть пасти, перевернул мордой вниз, взгромоздился и прыгал, как будто он волка оседлал и на нем скачет. Так он долго безумствовал, пока силы его не оставили и он не заснул, обняв поверженного.

Так Эйнар рассказывал, когда к вечеру вернулся в Пустоши, и люди, узнав о его подвиге, устроили пир посреди деревни. Пировали всю ночь и весь следующий день, потому что, как говорится, у молвы много ушей, и со всех концов, из других деревень стали стекаться любопытные, чтобы узнать и послушать. Эйнару приходилось по многу раз рассказывать, и рассказывал он примерно одно и то же. Но как было на самом деле, никто ведь не видел.

Люди Эйнару верили. Хотя тело убитого волка так и не нашли, нападения на скот и людей прекратились. И жители Пустошей отрезали от своего выгона большой кусок земли, отдали его Эйнару и всем селением построили там два дома, для него и для Кальва, а также овчарню, птичник, амбар, корабельный и торфяной сараи и всё остальное, что положено иметь в богатой усадьбе.

Ту местность, в которой это случилось, стали называть Волчьими Пустошами, и Эйнар стал там за главного.

44 Теперь надо сказать вот о чем.

После сражения с волком и пиров, на которых, как говорится, пиво вошло, а рассудок ушел, Эйнар несколько дней отлеживался. Среди ночи он просыпался то в тоске, то в ярости, и когда бывал в ярости, слышались ему громкие звуки и в нос ударяли резкие запахи, а когда бывал в тоске, почти никаких запахов не чувствовал и даже не слышал, что ему говорят. Тоска или ярость налетали на Эйнара сначала чуть ли не каждые сутки, потом всё реже, и было непонятно, чем они вызываются. Это случалось и утром, и днем, и вечером, в солнечную и в пасмурную погоду, при ветре и в безветрие, в лунные и безлунные вечера.

Однажды Эйнару приснился сон. Они с Кальвом охотятся в лесу и набредают на хижину, в которой крепко спят двое мужчин. Рядом висят две волчьи шкуры. Эйнар и Кальв из любопытства надевают на себя эти шкуры и тотчас превращаются в волков. Они выскакивают из хижины и мчатся через лес, убивая и пожирая всё, что им попадается на пути, и прямо-таки пылая яростью.

Проснувшись, Эйнар услышал, как на дальнем выгоне звенят колокольчики, и почувствовал резкий запах крови. Запах шел из хлева. Эйнар туда направился и увидел, что у одной из овец перерезано горло. Можно было подумать, что вновь объявился волк или другой хищник. Но двери в хлев были заперты с обеих сторон, никаких дыр ни в стенах, ни в кровле Эйнар не обнаружил; к тому же тело овцы оставалось нетронутым.

Похожий сон приснился Эйнару через несколько дней. Напарником Эйнара в этот раз был не Кальв, а Логи, и Эйнар во сне никого не успел убить, потому что как только он догнал лань, он тут же проснулся. И вот, он проснулся и видит, что стоит он в хлеву, держит за уши овцу и, задрав ей голову, похоже, собирается зубами перегрызть ей горло.

Эйнар овцу отпустил. Ярость быстро сменилась тоской, от которой Эйнар не мог избавиться весь следующий день.

Больше ему такие сны не снились. Может быть, потому, что Эйнар с тех пор перед сном либо выпивал немного свежей крови – если в тот день резали какое-нибудь животное – либо жевал запекшуюся кровь – он стал сохранять ее для себя после каждого забоя.

К этому вдобавок Эйнар теперь следил за своим настроением, и стоило ему почувствовать первые признаки тоски или возбуждения, он начинал избегать людей, уходил либо на фьорд, либо в горы и там бродил, пока дух его не возвращался в нормальное состояние.

Домашние животные теперь от него шарахались. Собаки скулили и прижимали хвосты. Но это случалось нечасто и лишь тогда, когда, почувствовав недомогание, Эйнар не успевал вовремя уйти со двора или находился на выгоне среди коз и овец.

Какая-то лисица повадилась ходить в курятники и так расхрабрилась, что стала таскать кур при свете дня.

Однажды Эйнар увидел, как она бежит по двору, развеселился и сказал вису:

 
Желаю, чтоб тролли
тебя утащили,
плутовка зловредная!
Чтоб Гарм тебя разорвал
кровью покрытый!
Чтоб в пасти Фенрира
ты вечно горела!
 

Едва он это произнес, как лисица упала замертво.

Эйнар долго не мог прийти в себя от изумления. И с тех пор перестал ходить на охоту.

Эйнар теперь с почтением относился к богам, особенно к Одину. Ему он посвятил свои копья и два меча. Он и секиру хотел ему посвятить, но Логи отговорил его, сказав, что боевая секира во всех северных землях посвящается только Тору. В дар Одину Эйнар часто приносил скот, и у него в хозяйстве по крайней мере на одном из деревьев непременно висело закланное животное. На дни Одина Эйнар всегда одевался в широкий синий плащ с серыми вкраплениями, на голове носил широкополую шляпу, надвигая ее низко на лоб.

Лицо у Эйнара заметно побледнело, по сравнению с прежним. Волосы и борода посерели, усы же стали еще более темными, иссиня-черными. Эйнар, казалось, стал еще выше ростом и еще шире в плечах. Ему было двадцать восемь лет, и он был силач каких мало.

45 Неподалеку от Волчьих Пустошей был перешеек, соединявший два полуострова, – место на редкость красивое, но бесплодное.

Однажды, когда над землей стлался туман, похожий на цветущие яблони, Эйнар заметил, что какой-то маленький белый человек пасет на перешейке коз. Эйнар удивился: там было много камней и разноцветных мхов, но трава там не росла. Этого белого человечка и его животных Эйнар явственно видел и, остановившись, долго за ними наблюдал.

Вернувшись домой, Эйнар велел Кальву отогнать коз и овец на перешеек, и пусть они там побродят. Кальв так и сделал. И вот – на следующий год их скот принес такой богатый приплод, что все в округе диву давались.

Во фьорде напротив залива в полумиле от берега был скалистый остров, а вокруг него мели. Рыбу там никогда не ловили.

Однажды, когда над водой стлались лоскутья тумана, похожие на те лоскуты, которыми перевязывают раны, проплывая мимо этого острова на гребной лодке, Эйнар увидел в воде тюленя, который был гораздо больше других. Он плавал вокруг лодки, и у него были большие плавники. Хотел Эйнар воспеть величину этого тюленя, но передумал, вспомнив о том, как однажды висой убил лисицу. Тюлень же, будто из благодарности, нырнул, вынырнул и, перегнувшись через борт лодки, бросил под ноги Эйнару большую рыбину, а потом исчез в глубине.

– Вода здесь точно живая, – сказал Эйнар и велел слугам забросить сеть и тянуть ее между отмелей в ту сторону, в которую направился тюлень. И вот – столько отборных сельдей попало им в сеть, что пришлось звать соседние лодки, чтобы помогли вытащить улов.

Тут уж Эйнар не сдержался и сказал такую вису:

 
По приказу тюленя
двинули грани зыби
к чешуйчатым крачкам струй.
Друзья до отказа
нагрузили струги
Прибыльной наживой.
 

Надо ли говорить, что весть об удаче Эйнара разлетелась на юг и на север по Лофотенам.

46 Эйнара стали еще больше уважать после вот какого случая.

В трех милях к северу от Волчьих Пустошей на хуторе жил человек по имени Бьярни. Однажды к нему пришел Храпп Борода по Пояс. Он был берсерком. Он ходил по Лофотенам и вызывал на поединок всякого, кто ему не подчинялся. Явившись к Бьярни, Храпп предложил ему на выбор: хочет, пусть бьется с ним на одном островке – островок назывался Крачий, – а не хочет, пусть отдаст ему свою жену. Бьярни сразу решил, что лучше уж биться, чем обоих, и себя, и жену, позорить. Сойтись надлежало им через три дня.

Бьярни был человеком не воинственным. А потому его жена, которая много слышала об Эйнаре, тайно от мужа отправилась в Волчьи Пустоши и стала упрашивать Эйнара заступиться за нее, потому что мужа ее, Бьярни, Храпп Борода по Пояс непременно убьет.

Услышав, что берсерка зовут Храпп, Эйнар усмехнулся и сказал:

– Эйнар мне уже снится. Теперь, похоже, настала очередь Храппа, тезки моего деда.

Никто не понял того, что он имел в виду. Но все поняли, что женщине Эйнар поможет.

Когда настал день поединка, и Храпп Борода по Пояс приплыл на Крачий остров, он вместо Бьярни увидел Эйнара, и эта замена ему не понравилась. Он велел расстелить подножники, по углам их произнести заклятия, вбить рубежные колья, что означало, что он собирается биться до смерти. Пока выполняли его указания, Храпп все больше ярился, готовя себя к поединку. А Эйнар отозвал в сторону Кальва, своего секунданта, и сказал:

– Судя по запаху, он из рода медведей. Принеси мне рогатину. Широкую, но не длинную.

Не мешкая, Кальв сбегал в лесок и там срезал и обстругал то, что было заказано. Эту рогатину Эйнар засунул себе сзади за пояс.

Поединок длился недолго. Храпп в исступлении размахивал тяжелой секирой и пытался ею разрубить Эйнара, а тот, несколько раз увернувшись, подставил под удар щит, и когда секира пробила его насквозь, отбросил в сторону щит вместе с секирой. А потом выхватил из-за пояса рогатину, подцепил ею длинную бороду берсерка и стал наматывать, пока развилка не уперлась тому в горло. Тогда Эйнар толкнул Храппа, повалил и, придерживая рогатиной, сказал:

– Похоже, поединок окончен.

А Кальв сказал:

– Если ты его отпустишь, он наверняка захочет встретиться с тобой еще раз.

– Делать мне больше нечего, – сказал Эйнар и спросил Храппа: – Захочешь или не захочешь?

Берсерк лишь рычал и скалил зубы.

– Надо отвечать, когда тебя спрашивают, – сказал Эйнар и, выхватив меч, ударил Храппа в грудь. Это был точный и смертельный удар.

Сели в лодку и стали возвращаться. До берега было еще порядочно, когда Эйнар прыгнул в воду и поплыл следом за лодкой.

На берегу Кальв попросил его объяснить свое поведение.

– Не только медведи ярятся, – сказал Эйнар. – Никогда не мешает остудиться.

После этого случая Эйнар несколько дней чувствовал недомогание и из дома не выходил. Слава же его распространилась еще шире по Лофотенам.

47 Жили на этих островах два брата, Грим и Свейн. Они были родом из Халогаланда и там были объявлены вне закона. Они были берсерками хуже других. Впадая в ярость, они никого не щадили. Они уводили мужних жен и дочерей и, попользовавшись ими неделю или две, отсылали назад. Где только они не появлялись, всюду грабили и учиняли бесчинства.

Как-то в середине лета они вдвоем объявились в Волчьих Пустошах и сразу отправились на хутор Эйнара. Они еще не начали буйствовать, но уже были в том состоянии, которое пугает даже храбрых воинов.

Эйнар стоял на крыльце, когда Грим и Свейн вошли к нему во двор. Крыльцо у Эйнара было широкое, на нем могло стоять много народа. В этот раз на нем стояли Кальв и двое поденщиков; рабов у Эйнара не было, и он тогда не хотел, чтобы они у него были.

– Ты, говорят, убиваешь берсерков?! – прорычал от ворот Грим.

Эйнар ему не ответил.

– Попробуй-ка нас убить! – крикнул Свейн, его брат.

Эйнар не отвечал.

Берсерки подошли ближе.

От охватившей его ярости Грим больше не мог говорить. Сначала он несколько раз укусил свой щит, потом поднял его над собой и стал биться о щит головой. Грим был высокий и широкоплечий. Руки у него были толстые и короткие, а ноги – длинные и кривые.

Кальв и один из работников ушли в дом. Эйнар остался на крыльце. Лицо его стало бледнеть, а ноздри раздувались.

Второй берсерк, Свейн, был невысок ростом, но такой ширины в плечах, какую не встретишь. Руки у него были длинными, ноги короткими и толстыми, как пеньки, лицо было безобразным, особенно передние зубы, которые торчали у него изо рта.

– Ты что, оглох?! – крикнул Свейн. Он тоже ярился, но еще мог говорить.

Эйнар молчал. Лицо его еще сильнее побелело, а глаза стали желтеть.

– Принюхиваешься? – спросил Свейн, когда братья подошли к крыльцу. – Чуешь, что смертью твоей пахнет?

Только тогда ему Эйнар ответил и сказал:

– Пахнет кабаном.

– Еще бы тебе не пахло! – сказал Свейн. – Нас обоих на островах называют Братьями Кабанами.

Тем временем на крыльцо, вооружившись, вернулись Кальв и работник.

– С крыльца не сходите, – тихо велел им Эйнар. А Гриму и Свейну громко сказал: – Ждите. Я скоро вернусь.

Он ненадолго ушел в дом и вернулся с двумя горящими факелами. Они были крепкие и длинные, как колья из плетня.

Свейн, который еще не впал в беспамятство, удивился и сделал несколько шагов назад. Грим же, не помня себя от бешенства, отбросил щит и, взмахнув тяжелой секирой, устремился на Эйнара. А тот прыгнул навстречу берсерку, выбросил вперед руку и факелом ткнул Грима в бороду. И тут же отпрянул, так что секира берсерка резанула воздух и вонзилась в землю. У Грима же вспыхнула борода, огонь пополз на щеки и к волосам. А Эйнар, вращая обоими факелами, спросил у Свейна:

– Ты что, ослеп? Не видишь, брат у тебя загорелся?

Свейн бросил на землю щит и секиру и принялся стаскивать с себя плащ. Но Грим не стал дожидаться. То рыча, то ревя, он пустился бежать к воротам, а оттуда к заливу. Свейн – за ним. Два щита и две секиры остались лежать на земле.

Эйнар отдал факелы работникам, на голову надел шлем, в одну руку взял меч, в другую копье. Вместе с Кальвом они вышли за ворота и стали смотреть на то, как один брат тушит плащом другого, – до воды Грим не успел бы добежать, так хорошо занялись у него волосы.

Лицо у Эйнара было белым, как подснежник, глаза – желтые, как сурепка.

– Вот так надо охотиться на кабанов, – сказал Эйнар.

Когда Грим и Свейн возвращались со стороны залива, и Грим опирался на Свейна, проходя мимо Эйнара и Кальва, Свейн сказал:

– Сейчас мы не станем продолжать. Но мы вернемся.

– Ваше оружие будет вас ждать, – ответил Эйнар.

– Давай убьем их, чтобы нам больше не было с ними мороки, – предложил Кальв.

– Негоже убивать тех, кто хочет вернуться, – возразил Эйнар.

Больше он ничего не сказал. Пошел во двор. Там один из работников рубил дрова. Эйнар велел ему ворошить сено. А сам поднял с земли брошенные секиры и стал то одной, то другой рассекать широкие чурбаны. Никто из людей не смел к нему подойти. Лицо у Эйнара стало серым, а глаза – как угли, когда на них дуешь.

Больше в этот год ничего важного не случилось.

48 Зимой, когда начали праздновать Йоль, к Эйнару пришел человек громадного роста. Его усадили за стол, не спросив, кто он и откуда; на Лофотенах это не принято, на Йоль – особенно. Пришедший ел и пил за троих, но ни словом не обмолвился. По всему было видно, что он человек неразговорчивый. На второй день праздника он сам сообщил, что зовут его Берси. На третий – от него узнали, что прозвище у него Сильный. На четвертый – Кальв не утерпел и спросил у Берси, откуда он родом. Тот долго молчал, а потом ответил:

– Здесь, на островах, многие откуда-то прибыли. Какая разница.

Больше от него ничего не узнали.

Когда же праздник подошел к концу – на Лофотенах Йоль празднуют семь дней, – Эйнар поинтересовался у Берси, куда он дальше направится.

– Никуда, – ответил великан.

Эйнар не стал задавать других вопросов, но взгляда с Берси не сводил. И тогда тот сказал:

– Хочу поступить к тебе на службу.

– Я не конунг, чтобы мне служить, – усмехнулся Эйнар.

Они опять помолчали. А потом Берси сказал:

– Но ты и не такой, чтобы сидеть на месте.

Эйнар нахмурился и сказал:

– Одного берсерка мне уже пришлось убить. Двум другим подпалил шерсть, но разрешил уйти.

Берси задумался. А потом спрашивает:

– Откуда узнал?

– Волк медведя сразу почует, – ответил Эйнар.

А Берси сидел, сидел, а потом вдруг встает во весь свой рост, протягивает Эйнару руку и говорит:

– Давай будем вместе чуять.

Вместо ответа Эйнар тоже встал и пожал протянутую ему руку.

Так Берси Сильный стал человеком Эйнара, сына Квельдэйнара.

49 Следующей весной к Эйнару один за другим стали приходить другие люди.

Пришел человек по имени Торир Белый. Лет ему было не больше восемнадцати. Он был высокий и пригожий. Волосы у него были густые и тонкие. Родом он был из Трандхейма. Но там был объявлен вне закона за сочинение мансёнг – стихов, обращенных к девушке, которая ему понравилась; родители девицы сочли, что строфы могут подействовать как приворот и довели дело до суда.

Эйнар поначалу не хотел его принимать. Но Кальв сказал:

– Не сам же ты будешь воспевать свои подвиги.

– Какие еще подвиги? – нахмурился Эйнар. Однако велел Ториру воспеть один из щитов, который висел у него на стене.

Торир тут же принялся за дело. Он использовал длинные кеннинги, именуя щит не «щитом» и даже не «доской секиры», а «месяцем длани Гримнира» или «плахой сполохов сражений»; меч он назвал «искрой острой визга стали», воина – «вязом лязга солнц дракона мачты». Громоздкие кеннинги тогда начинали входить в моду среди скальдов. Но Эйнар сказал:

– Когда этот Торир Длинный Кеннинг начнет воспевать наши деяния, мало кто поймет, о чем он витийствует.

Тут Торир воскликнул:

– Ты нарек меня Длинным Кеннингом и по древнему обычаю должен дать мне за это подарок! Так одари меня своей дружбой!

Кальв и другие поддержали его просьбу. И Торир Длинный Кеннинг стал человеком Эйнара.

50 Следом за Ториром людьми Эйнара стали еще три человека.

Первого звали Отар Служанка. Он был сильным человеком и искусным кузнецом. В Халогаланде его объявили вне закона и послали за ним погоню. Был бы он схвачен, если бы не догадался переодеться в служанку и не стал молоть зерно с таким видом, будто это было его излюбленным занятием. Преследователи удивились высокому росту служанки и ее мускулистым рукам, однако отправились дальше, не подозревая, что находились рядом с тем, кого искали. Отар об этом случае сам рассказывал, за что и получил прозвище Служанка. Когда же его спрашивали, не гнушается ли он этим женским прозвищем, Отар напоминал, что однажды служанкой прикинулся бог Локи, а могучий Тор нарядился в одежду богини Фрейи, надел ее ожерелье, лицо скрыл под вуалью; дескать, боги не гнушались, а он, Отар, никогда не считал себя выше богов.

Второго пришедшего звали Сигват Обидчивый. Он был дважды приговорен к изгнанию, а два изгнания, как известно, равносильны объявлению вне закона. Сигват был и вправду на редкость обидчивым человеком. Но Эйнар взял его к себе в команду, потому что Сигват был корабельным мастером, умел строить и чинить корабли. Он тут же соорудил помост и принялся строить для Эйнара корабль, а других людей заставлял помогать – подвозить лес, тесать доски, сплачивать их, забивать гвозди.

Третьим был Эрлинг Добрый. Он был высокий и сильный. Он отличался ловкостью. При этом он был скромным человеком и так обходителен и добр со всеми, что ему было почти невозможно отказать в ответном радушии. Однако собаки на него рычали, козы от него шарахались. В Ромсдале Эрлинг был объявлен вне закона за то, что совершил убийство в святилище.

51 К середине лета у Эйнара набралось человек двадцать крепких молодцов, называвших его хёвдингом и готовых ему служить. Все они были либо объявлены вне закона, либо бежали из родных мест, чтобы не платить виру за убийство и иные преступления.

А на осеннее жертвоприношение альвам в эйнарову усадьбу явились два брата, берсерки Грим и Свейн. Оба пришли без оружия. Лицо у Грима было обожженным.

По приказу Кальва люди Эйнара окружили их. Но тут вышел Эйнар и говорит:

– Не дождались вас ваши секиры. Заржавели без дела.

Старший Грим прорычал в ответ нечто неразборчивое. А младший Свейн объявил:

– Брат у меня немного косноязычен. Он хотел сказать, что секиры нам сейчас не нужны. Дай нам два топора.

– Для чего? – спросил Эйнар.

Грим снова прорычал, и снова никто не понял, что он хочет сказать. Но Свейн объяснил:

– Мы хотим срубить дом и поселиться рядом с тобой. По островам прошел слух, что ты собираешь веселую команду.

Тут Эйнар повернулся к Кальву и сказал:

– Я ж тебе говорил, что они вернутся.

А потом обратился к Берси Сильному и велел выдать Гриму и Свейну плотницкие инструменты.

Берси ничего не ответил, но повел за собой Грима и Свейна. Он и еще два берсерка строили для себя дом и торопились закончить его к наступлению холодов.

Так Братья Кабаны тоже стали людьми Эйнара и скоро получили новые прозвища. Грима за его обожженное лицо прозвали Копченым, а Свейна стали звать Рыло – за его клыкастую морду, которую трудно было назвать лицом.

Братья Кабаны на новые прозвища не обижались, исправно трудились и вели себя дружелюбно.

52 В десяти морских милях от Волчьих Пустошей есть место, которое зовется Рабельвог. Там был тинг всех Лофотенов. Оттуда пришел человек, который пригласил Эйнара пожаловать на Йоль в Рабельвог, сказав, что люди собираются избрать его местным лагманом.

Эйнар поблагодарил посланца, но наотрез отказался от предложения, заявив, что в нескольких местах он объявлен вне закона и ничуть этого не стыдится, потому что не раз имел возможность убедиться, как законы и те, кто их устанавливает, не защищают человека, а угрожают его чести.

– Я уже – лагман и годи. Но лишь для тех, кто пострадал от законов, кто бережет свою свободу, дорожит своей честью и ради этих сокровищ не боится пролить кровь, свою и чужую, – закончил речь Эйнар.

– Так говорят разбойники, – возразил посланец.

– Так говорю я, Эйнар, сын Квельдэйнара, который сам себе закон, – ответил ему хёвдинг из Волчьих Пустошей.

Посланец ушел ни с чем, а Эйнара с того дня стали называть Эйнаром Сьяльфурлагом, что означает Сам Себе Закон или кратко – Себезакон.

Своим людям, однако, Эйнар строго-настрого запретил грабить не только в округе, но и на всех Лофотенских островах. Он им велел брать пример с диких зверей, волков и лисиц, которые возле своих нор не охотятся.

Съестных запасов у Эйнара было достаточно, чтобы его люди безбедно прожили зиму.

Хозяйством управлял Кальв, а ключницей была его жена Скроппа, которая, узнав, как хорошо идут дела у Кальва и Эйнара, перебралась на Лофотены.

Так закончился год, в котором в Согне сначала умер тесть Хальвдана Черного, конунг Харальд Золотая Борода, а следом за ним умерли Рагнхильд, дочь конунга Харальда, первая жена конунга Хальвдана Черного, и ее сын Харальд-младший. После их смерти Хальвдан Черный заявил о своих правах на Согн и поручил этот фюльк своему ярлу Атли Тощему.

Но эти события к нашему рассказу не относятся.

53 На следующий год, когда море совершенно очистилось, Эйнар со своими людьми взошел на корабль, построенный для него Сигватом Обидчивым, и отправился на север. Плыли они не по внешней воде, а по внутренним фьордам и протокам между материком и островами, миновали Вестеролен, Сенью, острова Земли Тромсов и благополучно достигли побережья Финнмарка. Нос корабля был покрашен белой и красной краской, парус был полосатым. Спереди на штевне Эйнар велел вырезать голову волка, а сзади – хвост, больше похожий на драконий, чем на волчий.

Из этого похода Эйнар вернулся с богатой добычей. В Финнмарке они запаслись оленьим мясом, вяленой и сушеной рыбой, а также захватили рабов-финнов. На обратном пути, проплывая мимо островов, забили и погрузили на борт коз и овец. Раздобыли они также много моржовой кости и моржовых шкур, из которых делают лучшие в мире морские канаты. Добыча их была такой обильной, что не могла поместиться на их корабль, и им пришлось отобрать у местных жителей два больших и вместительных судна, которые финны называют лойвами. Доверху нагрузив эти лойвы, Эйнар и его люди в середине лета благополучно возвратились на Лофотены. В стычках с северными дикарями лишь один человек был убит и только двое ранены.

Моржовые зубы и шкуры Эйнар выгодно продал заезжим торговцам, съестные припасы и рабов решил оставить в хозяйстве.

Слава Эйнара после этого удачного похода возросла еще больше.

54 На следующий год Эйнар и его люди снова плавали в Финнмарк и вернулись оттуда с богатой добычей.

Еще через год уже дважды совершили туда поход: в начале и в середине лета.

А на третий год в Альтафьорде, где они обычно причаливали, Эйнар устроил богатый пир и на нем объявил:

– Здесь глаза Тьяцци сияют намного ярче, чем на Лофотенах. Хочу здесь поселиться, чтобы все время ими любоваться. Кто из вас останется со мной?

Как известно, великан Тьяцци был отцом Скади. Асы убили его за то, что он с помощью Локи похитил Идунн, жену Браги. Тогда Скади пришла в Асгард отомстить за смерть отца. Чтобы утихомирить ее гнев, боги поместили глаза Тьяцци в одном из северных созвездий, и отныне его глаза там сверкают, как две яркие звезды.

Едва ли дружинники Эйнара так уж хотели любоваться звездным северным небом. Но предложение своего хёвдинга они сочли заманчивым: зачем всей командой плавать туда-сюда, когда часть людей может обосноваться в Финнмарке и наживать вдвое, втрое больше добра, воюя и облагая данью финнов, лопарей и северных квенов, а также иногда плавая в Бьярмию, которую финны называют Колой, а лопари – Туломой.

С Эйнаром в Альте остались и обустроились: Логи, три берсерка, скальд Торир Длинный Кеннинг, кузнец Отар Служанка, корабельный мастер Сигват Обидчивый, Эрлинг Добрый и еще с дюжину человек. Остальные вернулись на Лофотены, но с тем, чтобы поддерживать связь между старой и новой усадьбами. Управлять лофотенским имением Эйнара был поставлен Кальв, хотя ему очень не хотелось покидать друга. Но он уважал решения Эйнара.

Это случилось в тот год, когда датчане изгнали из Дублина тех, кого теперь называют норвежцами, а в Хадаланде у Хальвдана-конунга и его новой жены родился мальчик, которого через шестнадцать лет прозовут Косматым, а через двадцать два года – Прекрасноволосым.