Текст книги "Флорентийка и султан"
![](/books_files/covers/thumbs_240/florentiyka-i-sultan-3362.jpg)
Автор книги: Жаннетта Беньи
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Перешагнув порог, попадаешь в помещение, где жара еще нестерпимее, чем на улице. Правда, из предбанника еще можно спастись бегством, но стоит очутиться в одной из примыкающих комнат, как все кончено. Вы оказываетесь во власти двух женщин-служительниц и превращаетесь в собственность заведения.
К моему глубокому изумлению, именно это и произошло со мной. Не успела я войти, как мной завладели две банщицы неопределенного возраста и вида. В мгновение ока я осталась совершенно обнаженной. Затем, одна из них прикрепила к моим ногам гигантские деревянные котурны, и я сразу же стала выше на целый фут. Эта странная обувь не только лишала меня последней возможности вырваться на свободу, но, к тому же, водруженная на такую высоту, я чуть было не потеряла равновесие, если бы мои банщицы не поддержали меня под руки. Меня осталось только подчиниться.
Меня ввели в другую комнату, но, несмотря на полное смирение, я почувствовала, что начинаю задыхаться – настолько жара была невыносимой, а пар густым. Тут я решила, что мои спутницы по ошибке завели меня прямо в печь, и попыталась вырваться, но они заранее предусмотрели мое сопротивление и не дали мне даже повернуть назад.
Мгновение спустя, у меня по телу заструился пот и, к моему глубокому изумлению, я почувствовала, как дыхание возвращается, а легкие расширяются. Таким образом мы заходили еще в четыре или пять комнат, температура в которых так резко повышалась, что я уже было решила, что много тысячелетий назад человек ошибся в выборе своей стихии: истинное его предназначение – быть сваренным или зажаренным.
Наконец, мы очутились в парильне, но сначала я ничего не могла рассмотреть даже в двух шагах от себя – все застилал густой пар, а жара была такой нестерпимой, что мне показалось – я теряю сознание.
Закрыв глаза, я отдалась на волю своих проводниц, а они, протащив меня еще несколько шагов, сняли котурны и в полубессознательном состоянии положили меня на возвышение посреди комнаты, походившее на мраморный стол.
Однако, постепенно я стала привыкать и к этой адской температуре. Воспользовавшись тем, что мало-помалу прихожу в себя, я огляделась.
Как и все тело, глаза постепенно привыкли к окружающей обстановке и, несмотря на завесу пара, мне даже удалось рассмотреть некоторые предметы. Казалось, мои спутницы забыли обо мне. Я видела, что они чем-то заняты в другом конце комнаты, и решила воспользоваться короткой передышкой.
Наконец, я поняла, что нахожусь в центре большого квадратного зала, стены которого на высоту человеческого роста были инкрустированы разноцветным мрамором. Из кранов нескончаемым потоком в облаках пара струилась на плиты пола вода. Оттуда она стекала в четыре похожих на паровые котлы чана, стоявших по углам зала. Оттуда торчали женские головы, а на их лицах было написано выражение крайнего блаженства. Я так увлеклась этой сценой, что не придала должного значения возвращению моих банщиц.
Одна несла большую деревянную миску, полную мыльной пены, другая – мочалку.
Внезапно мне показалось, что в голову, в глаза, нос и рот вонзились тысячи игл: это турчанка-банщица плеснула мне в лицо своим снадобьем и принялась яростно растирать мне лицо, голову и плечи. Вторая банщица в это время держала меня за руки.
Боль была столь невыносимой, что я не выдержала. Оттолкнув одну банщицу ногой, а другую – рукой, я решила, что единственное спасение – это целиком погрузиться в воду.
Как же я была наивна!
Несмотря на то, что все чаны были заняты, я храбро окунулась в один из них. Там оказался кипяток!
Я закричала так, как, наверное, кричат только те, кого поджаривают на кострах в аду. Но мои соседки столь бесстрастно взирали на меня, что мне стало ясно: они не понимают причин моего беспокойства.
Я выбралась из чана почти так же стремительно, как погрузилась в него. Но каким бы коротким ни было омовение, оно возымело свое действие – с головы до ног я стала красной как рак.
На мгновение я замерла, решив, что все это снится мне в страшном сне. У меня на глазах люди заживо варились в кипятке и, по-видимому, получали величайшее наслаждение от этой пытки.
Это противоречило всем моим представлениям о том, что такое наслаждение, а что – страдание, потому что то, что заставляло меня страдать, другим явно доставляло удовольствие.
Я подумала, что отныне нельзя больше полагаться на собственные суждения, нельзя доверяться собственным чувствам, а потому не следует сопротивляться, что бы со мной ни делали.
Таким образом, когда, одетые в длинные балахоны, мои банщицы снова подошли ко мне, я уже полностью смирилась со своей участью и покорно последовала за ними к одному из четырех чанов.
Подведя меня к нему, они подали знак спускаться. Я подчинилась и погрузилась в воду, температура которой, как мне показалось, была вполне умеренной.
Из этого чана я перешла в другой, где вода была горячее, но все же терпимой. В нем, как и в первом, я оставалась не больше трех минут. Потом банщицы отвели меня в третий, Здесь вода была еще горячее, чем в предыдущем. И, наконец, я очутилась перед четвертым чаном, где мне уже довелось изведать муки, какие, должно быть, ожидают грешников в аду.
Прежде всего я попробовала воду ступней – она показалась мне достаточно горячей, но не такой, как в первый раз. Я осмелилась опустить в чан сперва одну ногу, потом – другую и, в конце концов, погрузилась целиком.
Каково же было мое изумление: вода больше не казалась мне кипятком. Правда, когда я вылезла из чана, цвет кожи у меня несколько изменился – из пунцового я стала малиновой.
Мои банщицы снова завладели мной, зачем-то повязали мне пояс, обмотали голову платком на манер тюрбана и провели меня в обратном порядке через комнаты, где мы уже побывали раньше. Причем каждый раз, когда температура воздуха понижалась, они непременно надевали на меня очередные пояс и тюрбан.
Наконец, я очутилась в той комнате, рядом с которой оставила одежду. Там уже были приготовлены мягкий ковер и подушка. С меня снова сняли пояс и тюрбан, нарядили в просторный шерстяной пеньюар и, уложив как ребенка, оставили в одиночестве.
Вот теперь я испытала бесконечное блаженство. Я чувствовала себя совершенно счастливой, но настолько ослабела, что, когда через некоторое время мои банщицы заглянули в комнату, меня нашли совершенно в таком же положении, в каком оставили.
Вместе с банщицами пришел мужчина. Если бы на мне не было пеньюара, я бы, наверняка, закричала от страха. Но, по счастью, я была одета, а потому его появление не вызвало у меня бурного негодования. К тому же, банщицы относились к мужчине так спокойно, словно он был совершенно бесполым существом.
Я сразу же подумала, что этот турок, наверняка, был евнухом. Он бросил лишь беглый взгляд на мое лицо и по-хозяйски остановился рядом.
После испытаний, выпавших на мою долю, я смотрела на него с некоторым страхом, но была настолько слаба, что даже не попыталась подняться.
Сначала турок дернул меня за кисть левой руки да так, что захрустели суставы. Потом принялся за правую, с которой обошелся не лучше. Затем настал черед ступней и колен. И когда, наконец, последним ловким движением он распластал меня, как голубку на сковороде, последовал такой удар, которым приканчивают приговоренных к смерти.
На сей раз я не выдержала и закричала от боли, решив, что у меня сломан позвоночник, а мой массажист, довольный достигнутым результатом, от первого упражнения перешел ко второму и принялся с необычайным проворством мять мне руки, ноги и плечи. Это продолжалось еще немного. После чего турок ушел.
Теперь я чувствовала себя совершенно разбитой, к тому же у меня болели все суставы, и даже не хватило сил перевернуться на спину. Я осталась лежать на боку, моля господа Бога о том, чтобы все это поскорее прекратилось.
Служанка принесла мне поднос с маленькой чашечкой темного пахучего напитка, я отпила глоток, но тут же от отвращения выплюнула изо рта горькую черную жижу.
Мне показалось, что вот так, в одиночестве, я провела не меньше получаса. Я находилась в какой-то полудреме, погруженной в сладостное опьянение, испытывая неведомое мне ощущение блаженства и полнейшего безразличия ко всему на свете.
Из этого блаженного состояния меня вывела еще одна служанка. Она осторожно усадила меня и принялась расчесывать мои набухшие от влаги волосы.
После того, как уход за моими волосами был закончен, я показала служанке знаком, что хочу уйти. Она тут же вышла в предбанник и позвала мою верную Леонарду, которая героически отвергла все предложения банщиц принять ванну. Она объяснила мне, что боялась за мою одежду и потому охраняла ее.
Леонарда помогла мне одеться и вывела на улицу.
Здесь нас терпеливо дожидались матросы и два погонщика с ослами. На сей раз долго просить меня не пришлось. Я с помощью Леопарды уселась в седло, и мы медленно тронулись в путь.
Хотя было уже около полудня, мне показалось, что воздух на удивление свеж – вероятно, по контрасту с баней. Наверное, именно поэтому турки так фанатично преданы своим баням, а ведь вначале мне все это показалось ужасным издевательством.
Поначалу мне казалось, что после всех пережитых в бане испытаний я до утра даже не смогу шевельнуть пальцем. Однако, усталость на удивление быстро сменилась бодростью, и остаток дня я провела в своей каюте на «Санта Маддалене», записывая в дневник впечатления прошедшей субботы.
В то время, как я посещала александрийские бани, сеньор Гвиччардини посвятил субботу визиту к своему торговому партнеру Сулейман-бею. Он вернулся только поздно вечером, весьма довольный встречей.
Рано утром следующего, воскресного дня, сеньор Гвиччардини сообщил мне, что все его финансовые дела улажены, и сегодня днем деньги, остававшиеся у Сулейман-бея после торговой сделки с сеньором Гвиччардини, должны быть переправлены на каравеллу «Санта Маддалена».
Нам оставалось лишь посетить с обязательным визитом вежливости дворец александрийского паши, который уже знал о прибытии нашего корабля в Александрию.
Рано утром в воскресенье на корабль явился гонец, который сообщил, что Ибрагим-паша соблаговолит принять нас сегодня же. Аудиенция была назначена на полдень.
До визита оставалось еще некоторое время, и я, воспользовавшись этим, отправилась к себе в каюту.
В назначенный час на корабль прибыл офицер турецкой гвардии, которых они называют мамелюками. Он должен был возглавить кортеж, состоявший из сеньора Гвиччардини, меня и Леонарды.
Нас усадили на настоящих арабских скакунов, и в сопровождении целого отряда мамелюков проводили ко дворцу паши.
По бокам шли несколько янычар. Им вменялось в обязанность ударами палок отгонять любопытных, мешавших шествию нашего посольства.
Окружавшие нас на лошадях мамелюки являли собой весьма живописное зрелище. На них были одеты красные тюрбаны, красные куртки, красные шаровары и красные туфли. Хотя я по-прежнему с опаской относилась к туркам, а особенно к янычарам и мамелюкам, нельзя не признать, что их внешний вид являл собой зрелище, приятное для глаза. Правда, лица солдат, окружавших с палками наш кортеж, отличались разнообразием оттенков: у некоторых были белые лица, у иных – кожа цвета слоновой кости.
На пути движения нашего кортежа мы встретили полк янычар, двигавшийся куда-то по грязным улицам города под грохот барабанов.
Ни о какой стройности их рядов не могло быть и речи, поскольку каждые пять минут обувь солдат увязала в грязи, и их обладателям приходилось останавливаться, чтобы извлечь ее оттуда. И вообще, всех этих солдат можно было принять за разношерстный сброд – столь пестро разодетой толпы я еще ни видала никогда в жизни. Даже участники венецианских и флорентийских карнавалов не были одеты столь вызывающе пестро и ярко.
От царившей в Александрии невероятной жары лица солдат были покрыты крупными каплями пота, а шум и грохот, издаваемые ими при продвижении, можно было сравнить только с иерихонскими трубами.
Бедняжка Леонарда, увидев это ополчение паши, беспрерывно молилась.
Когда полк, наконец, освободил дорогу, мы смогли продолжить свой путь ко дворцу турецкого наместника.
Во дворе в полном вооружении с ятаганами и кинжалами нас ожидал еще один отряд мамелюков. Их красные одеяния невольно притягивали глаз.
Мы спустились с лошадей в сопровождении офицера мамелюкской гвардии, миновали двое ворот, поднялись по лестнице, прошли через анфиладу совершенно пустых белых залов с непременным фонтаном в центре.
В предпоследнем зале сеньор Гвиччардини остановился, чтобы дать команду носильщикам, которые тащили следом за нами наш груз. Это были подарки, предназначенные для паши Ибрагима.
Сеньор Гвиччардини захватил с собой несколько богато инкрустированных ружей и пистолетов, которые, наверняка, были диковинкой здесь на Востоке, а также доспехи солдат венецианской и флорентийской гвардий.
Затем мы вошли в парадный зал. Он ничем не отличался от предыдущих. Здесь также не было мебели, кроме огромного дивана, опоясывающего зал. В самом темном углу на диван была брошена львиная шкура, а на этой шкуре нога на ногу восседал сам Ибрагим-паша, держа в левой руке четки, а правой, перебирая пальцы на ноге.
Сеньор Гвиччардини вежливо поздоровался с пашой и сел справа от него. Мы с Леонардой заняли место на диване слева.
Вначале, никто не произнес ни слова. Когда все расселись, Ибрагим-паша подал знак слуге, и через несколько минут в зал внесли зажженные кальяны. Прежде я только слыхала о том, что это такое.
Это были длинные трубки, концы которых были погружены в сосуды, наполненные какой-то жидкостью. Из трубок вверх поднимались едва заметные струйки дыма.
Один из кальянов поставили перед сеньором Гвиччардини, другой – перед Ибрагимом-пашой.
Пока длилась эта процедура, мы успели разглядеть пашу Ибрагима.
На нем был круглый турецкий тюрбан, великолепный шелковый халат, расшитый узорами из золотых нитей, и туфли с загнутыми кверху носами. Он выглядел лет на сорок – коренастый, плотный, с красным лицом, живыми блестящими глазами. Усы и борода его были такого же цвета, как львиная шкура, на которой он восседал.
Сеньор Гвиччардини из вежливости несколько раз затянулся кальяном, и я заметила, как он едва сдержался, чтобы не закашляться. Что же касается самого паши Ибрагима, то он вдыхал дым из трубки так, как будто бы он ничем не отличался от свежего воздуха.
Наконец, с трубками было покончено, и слуги внесли на больших золотых подносах маленькие чашки с черным густым напитком, который мне подавали в бане. Рядом с чашками стояли блюдца с водой.
Сеньор Гвиччардини уже объяснил мне, что этот напиток называется кофе. Оказывается, что генуэзские и венецианские купцы уже завезли его в Европу, однако, широкого распространения этот напиток там не получил. Я также не встречала кофе ни у Лоренцо Великолепного, ни при дворе короля Франции. Как рассказывал мне затем сеньор Гвиччардини, кальян и кофе, поданные вместе в домах турецкой знати, означают высшее расположение. На обычных приемах турецкие сановники обычно преподносят своим гостям либо одно, либо другое.
Некоторое время я колебалась, не осмеливаясь поднести ко рту чашечку с этим горьким напитком и памятуя о том неприятном впечатлении, которое осталось у меня от кофе во время посещения бани, я испытывала сомнения – стоит ли снова повторять такой печальный опыт. Судя по тому, что из чашки поднимался пар, напиток был очень горяч. Однако, вспомнив о том, что мы находимся на дипломатическом приеме, я решила сделать несколько глотков и едва не обожгла себе небо.
Стараясь не показывать своих чувств, я по-прежнему держала чашку возле рта.
Вся эта церемония проходила в совершеннейшем молчании. Наконец, Ибрагим-паша щелкнул пальцем, и в зал вошел какой-то неприметный человек в желтом халате. Он уселся рядом с ногами Ибрагима-паши и произнес несколько слов приветствия на итальянском языке. Мы поняли, что это был переводчик.
После нескольких ничего не значащих фраз, которыми обменялись Ибрагим-паша и сеньор Гвиччардини, турецкий сановник спросил:
– Привезли ли вы подарки?
Сеньор Гвиччардини ответил утвердительно:
– Да.
Тогда Ибраги-паша отставил в сторону чашку кофе и медленно, с чувством собственного достоинства, поднялся. Поддерживаемый под руку переводчиком, он пошел к двери. Мы с сеньором Гвиччардини последовали за ним.
Выйдя в соседний зал, Ибрагим-паша принялся рассматривать подарки, разложенные на полу. Он рассматривал наши подношения одно за другим и явно остался доволен ими. Казалось, ему особенно понравились доспехи венецианских гвардейцев, украшенные золотым солнцем. К моему удивлению, особого впечатления на него не произвели ни богато инкрустированные ружья, ни остальные подарки. Казалось, что он уже не раз видел подобные вещи.
Осмотрев все подарки, Ибрагим-паша поискал что-то еще и, не обнаружив, сказал несколько слов своему толмачу.
Тот обратился к сеньору Гвиччардини:
– Его высочество спрашивает, привезли ли вы ему вино?
– Да,– подтвердил Ибрагим-паша, сопровождая последнее слово выразительным движением головы.– Да, вино, вино...
Сеньор Гвиччардини едва заметно улыбнулся и ответил, что мы предугадали желание его высочества.
– Ящики с бутылками вина уже должны быть доставлены во дворец.
С этой минуты Ибрагим-паша стал с нами невероятно любезен. Он вернулся в парадный зал, долго говорил о большом уважении, которое он питает к торговым людям Италии, а в заключение, в знак особого уважения, рабы умастили нам лица благовониями из горящих курильниц.
Когда эта церемония была завершена, сеньор Гвиччардини поднялся и простился с Ибрагим-пашой, поочередно поднося правую руку ко лбу, ко рту и к груди. Оказывается, на иносказательном и поэтичном языке Востока это означает: мои мысли, мои слона и мое сердце принадлежат тебе.
Затем, в сопровождении все тех же мамелюков и янычар мы отправились из дворца властелина Александрии на свою каравеллу.
На этом программа нашего пребывания в Александрии была закончена, и можно было отправляться в Каир.
ГЛАВА 6
Путешествие из Александрии в Каир также описано в дневнике Фьоры Бельтрами.
«После однодневного перехода каравелла «Санта-Маддалена» остановилась в порту Рашид, который располагается у устья Нила.
Мы шли вдоль берега мимо безжизненных равнин. Неожиданно они сменились живописными пейзажами: вместо одиноких пальм, затерявшихся на раскаленном горизонте появились рощи фруктовых деревьев и поля маиса.
Египет – это долина, по дну которой течет река, а по берегам разбит огромный сад, который с обеих сторон окружает пустыня. Среди зарослей мимозы, над полями проса и риса кружились птицы с оперением цвета рубинов и изумрудов, оглашая воздух звонкими криками. Бесчисленные стада буйволов и овец под присмотром пастухов передвигались по берегу огромной реки.
К тому времени, как мы прибыли в порт Рашид, солнце уже спустилось за горизонт, и начиналась ночь.
Вышла луна, слабо освещая все вокруг. Но ее свет придал иные краски окрестностям.
На холмах, отделяющих долину от пустыни, на фоне ночного неба грациозно раскачивались силуэты пальм. То и дело попадались мечети, стоявшие у самой воды. Их окружали зеленые раскидистые смоковницы, низко склонив свои ветви.
Ночь мы провели на корабле, а затем, как и в Александрии, сошли на берег.
Нил, омывающий город, образует здесь удобную гавань. На его берегах простираются рисовые поля. Их нежно-зеленый цвет контрастирует с черными смоковницами и пальмовыми рощами, исчезающими за горизонтом.
Пока мы осматривали город, капитан Манорини искал судно, которое согласилось бы доставить нас из порта Рашид в Каир, вверх по течению Нила. В порту Рашид мы осмотрели только мечеть Абу-Манду, стоящую на берегу реки. Это истинно восточное сооружение расположено в дивном месте: оно возвышается на самом краю обрыва, над рекой так, что между основанием мечети и другим берегом, где среди рисовых полей рассеяны небольшие домики, остается довольно узкое пространство.
Над белыми стенами мечети поднимается купол в форме перевернутого сердца, увенчанный полумесяцем. Из одного угла кружевных галерей ввысь устремляется точеная башня, тогда как противоположная часть здания будто опирается на песчаный холм.
Вокруг мечети зеленеет пальмовая роща. Несколько пальм, взметнувшись в небо, пробили насквозь темную крону раскидистой смоковницы, словно украшая ее султанами.
Через переводчика мы узнали от нашего проводника, что это святой дервеш Абу-Мандур держит на своих плечах горы песка, которые словно собираются поглотить мечеть и преградить путь Нилу.
По возвращении в порт нас ожидало любопытное зрелище: в тени, на ступенях прибрежной мечети безмятежно лежал совершенно голый дервеш, или как их еще здесь называют – блаженный, наслаждаясь солнечными лучами. Его костюм и поза были, похоже, вполне естественны для этого бродяги. Он ждал, когда набожные мусульманки, живущие по соседству, принесут ему пропитание.
Долго ждать ему не пришлось. После этого среди кормилец он заметил одну, по-видимому, приглянувшуюся ему, и немедленно почтил ее своими ласками, принять которые та сочла для себя за честь. Это странное зрелище ни у кого не вызвало возмущения. Лишь Леонарда, прикрывая лицо рукой, густо покраснела и пробормотала слова ругательства.
Судно, на котором мы должны были отправиться в Каир, уже ждало нас в порту.
Это был очень большой корабль, который здесь называется джермой. Три его мачты были украшены квадратными парусами огромной величины.
Отправляться нужно было немедленно, потому что с утра дул попутный ветер. И сеньор Гвиччардини, и Леонарда, и я были очень рады этому обстоятельству, потому что пребывание в этой стране оборачивалось для нас только тяготами.
Мы тронулись в путь немедленно, испытывая неподдельную радость.
День стоял восхитительный, ветер дул, словно выполняя наше пожелание. А матросы, выполняя необходимые маневры, пели, чтобы подбодрить себя и грести в едином ритме. Их песни чем-то напоминали баркаролу иллирийских матросов с корабля «Санта-Исабель», на котором мы плыли из Лиона в Авиньон.
Капитан Манорини, который плыл вместе с нами, позаботился о том, чтобы в нашей компании был толмач. Мы попросили перевести его эти морские песни.
Первая, состоящая из нескольких куплетов, прославляла аллаха. Вторая представлялась чем-то вроде собрания философских сентенций и размышлений, связанных между собой по смыслу. Самой оригинальной и достойной из них нам показалась следующая: «Земля – тлен. Все ничтожно в этом мире!»
Поскольку мы пребывали в радостном расположении духа, и эти истины показались нам слишком сложными, мы попросили магометан спеть что-нибудь повеселее.
Они тут же достали музыкальный инструмент для аккомпанемента. Это оказались свирель, похожая на античную флейту, и простой барабан из обожженной глины, расширявшийся кверху. На самую широкую часть была натянута тончайшая кожа. Нам объяснили, что обычно ее натягивают, предварительно нагрев над огнем.
И вот зазвучала такая страшная, дикарская музыка, что она поглотила все наше внимание, и мы даже забыли спросить смысл слов, стараясь различить в этом грохоте хотя бы одну музыкальную фразу.
Однако вскоре наше любопытство привлек толстый турок в зеленом тюрбане. Похоже, что его эта мелодия привела в экстаз: он медленно поднялся, приплясывая в такт то на одной, то на другой ноге, затем, немного поколебавшись, принялся самозабвенно исполнять свой неуклюжий и сладострастный танец.
Когда он остановился, мы стали осыпать его похвалами, выражая свой восторг этим неожиданным удовольствием, которое он нам доставил. Он принял наш восторг, как должное, и тут же принялся исполнять новый танец.
Весь день прошел в подобных музыкальных и танцевальных развлечениях. Перед нами открывались живописные берега Нила, заросшие яркой зеленью. Вечером быстро село солнце, и его последние лучи расцветили своими теплыми красками прелестную маленькую деревушку и верхушки огромных пальм над ней.
На ночлег мы устроились на корме. Здесь матросы соорудили две палатки – для сеньора Гвиччардини и капитана Манорини, и для нас с Леонардой. Точнее, это было что-то подобное навесу из холстины, крепившемуся на двух гибких тростниковых жердях. Для удобства на палубе под навесами разослали ковры.
Я долго не могла заснуть, потому что перед глазами моими проплывали живописные картины, увиденные на берегах Нила. Леонарда и вовсе ворочалась до утра, в сердцах проклиная магометан за то, что они живут не по-христиански. Ее недовольство было вызвано тем, что она не могла спать на обыкновенном ковре.
Утром, проснувшись, мы обнаружили, что пейзаж со вчерашнего дня не изменился. Разве что, по мере того, как мы поднимались вверх по течению, деревни попадались все реже и становились все меньше.
Этот день прошел в тех же развлечениях, что и накануне. Только танцы толстого турка нам казались уже не столь забавными, как прежде. Наверное, мы просто привыкли к смешному.
На следующее утро песни зазвучали очень рано, когда мы еще спали. Открыв глаза, мы было решили, что экипаж исполняет серенаду в нашу честь. Однако все было совсем наоборот. Дул встречный ветер, и матросам приходилось грести изо всех сил, чтобы справиться с течением. Они горланили свои песни во всю силу, но при каждом припеве лодку относило назад на пятьдесят шагов.
Капитан джермы уверил нас, что если так пойдет и дальше, то к вечеру или, во всяком случае, на следующее утро, мы непременно опять окажемся в порту Рашид. Тогда он отдал приказ причалить к берегу у одной из деревень, мимо которой мы проходили.
Нам пришлось ждать часа два, пока ветер не стих. После чего мы снова тронулись в путь.
Мы медленно двигались вперед, и вечером перед нами на красноватом горизонте медленно выросли три симметричных горы, хорошо заметных на фоне неба.
Это были пирамиды!
Пирамиды на глазах становились все больше, а слева, над самым Нилом, нависли первые гранитные склоны гор. Мы замерли, не в силах оторвать глаз от этих гигантских сооружений, навевавших величественные воспоминания о далеком прошлом.
Солнце спускалось за горизонт, и отблески падали на стены пирамид, а их основание уходило в тень. Вскоре сверкала лишь одна вершина, похожая на красный клин. Потом и по ней скользнул последний луч, словно свет маяка. Наконец, это пламя будто отделилось от вершины, точно взметнулось в небо, чтобы мгновение спустя зажечь звезды.
Наш восторг граничил с безумием. Мы аплодировали этим великолепным декорациям. Нескольким *** казалось на венецианском карнавале. Потом мы стали упрашивать капитана не трогаться с места ночью, чтобы на следующее утро можно было снова полюбоваться величественным пейзажем, который предстанет нашему взору.
Все складывалось на удивление удачно. Капитан, со своей стороны, объявил нам, что из-за ожидающих нас впереди многочисленных мелей, ему придется бросить здесь якорь. Мы еще долго стояли на палубе, глядя на пирамиды, пока их не поглотила тьма. Потом отправились к себе под навес хотя бы поговорить о пирамидах, раз уж их нельзя видеть.
Бедняжка Леонарда не могла выдавить из себя ни единого слова, будучи совершенно изумленной зрелищем пирамид.
Мы долго не могли заснуть. А наутро, проснувшись, я почувствовала сильное недомогание. Сеньор Гвиччардини тоже жаловался на здоровье.
Стоя на палубе, мы почувствовали, что воздух был тяжелым и удушающим. Сквозь пелену раскаленного песка, поднятого ветром пустыни, пробивалось унылое тусклое солнце. Мы ощущали страшную тяжесть. Казалось, воздух обжигал грудь.
Не понимая, что происходит, мы огляделись: матросы и капитан неподвижно сидели на палубе джирмы, закутавшись с головой в плащи так, чтобы был закрыт даже рот. Живыми оставались лишь глаза, со страхом устремленные вдаль.
Наше появление на палубе нисколько не отвлекло их от этого занятия. Мы обратились к ним, но не получили ответа.
Наконец, сеньор Гвиччардини решил узнать у нашего капитана о причине подобного уныния. Но вместо него нам ответил капитан Манорини, который и прежде бывал в этих местах. Он указал рукой на горизонт и произнес:
– Хамсин.
– Что это такое? – спросила я.
– Это разрушительный ветер, которого турки и арабы боятся, как мы – дня страшного суда.
Едва он успел объяснить нам, что такое хамсин, как мы сразу же увидели все признаки этого ужасного ветра.
Во все стороны гнулись пальмы, в небе с силой сталкивались потоки воздуха, ветер заметал вверх песок, хлеставший по лицу, и каждая крупинка обжигала, как искра, вылетевшая из горнила печи.
Испуганные птицы покидали возвышенные места и летели, прижимаясь к земле, будто спрашивая, что заставляет их делать это.
Стаи узкокрылых ястребов кружились в небе с пронзительными криками. Потом они внезапно падали камнем на кусты мимозы, откуда снова взмывали ввысь, стремительные и напряженные, как стрелы, ибо чувствовали, что дрожат даже деревья. Даже камни разделяли ужас живых существ.
Ни один из этих признаков не ускользнул от внимания наших матросов, но по их бесстрастным, устремленным в одну точку глазам и непроницаемым лицам невозможно было определить, являлось ли это добрым или дурным предзнаменованием.
Правда, капитан Манорини успокоил нас, сказав, что в такую жару хамсин не опасен.
Чтобы переждать ветер, мы укрылись в палатках, где провели не меньше часа.
Наконец, ветер стих.
Матросы сняли свои плащи и начали, буквально, прыгать от радости. Потом они смочили руки и лица нильской водой и подняли якорь.
Капитан Манорини сказал нам, что до Каира осталось плыть совсем немного. Тронувшись в путь, мы стали быстро приближаться к пирамидам. А они, казалось, все время обгоняли нас и вырастали прямо перед носом судна.
У подножья голой и безжизненной цепи гор через плотную пелену тумана и песка мы стали различать минареты и купола мечетей, увенчанные бронзовыми полумесяцами.
Понемногу северный ветер, подгонявший нашу лодку, усилился и раздвинул завесу. Нашему взору предстали кружевные башни Каира, но основание города оставалось скрыто высокими берегами реки.
Европейские путешественники так редко бывали здесь, что сознание мое переполнилось гордостью: я, Фьора Бельтрами, дочь флорентийского купца, своими глазами вижу места, в которых происходили многие события, описанные в священном писании. Именно отсюда увозил Моисей свой народ, именно здесь страдал Иосиф, проданный в Египет своими братьями.
Мы быстро продвигались и уже почти достигли основания пирамид. Чуть поодаль, на том же берегу Нила изящно раскачивалась на ветру пальмовая роща, которая поднялась на месте древней столицы Египта и тянется вдоль самого-самого берега, где некогда дочь фараона спасла из вод младенца Моисея. А над верхушками пальм, в дымке – но не тумана, а песка – мы различали красноватые вершины пирамид еще более величественных, чем те, рядом с которыми мы находились.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?