Читать книгу "Террористы"

К концу лета 1874 года жандармы арестовали почти две тысячи народников. Почти тогда же начались аресты в рабочих кружках Петербурга. Три года продолжалось следствие, о котором многие современники писали, что жандармы запутывали, раздували, разветвляли, хватали множество людей ни за что ни про что. Александр II знал о полицейских беззакониях, но не вмешивался. По российским тюрьмам запели: «Если погибнуть придется, в тюрьмах и шахтах сырых, дело, друзья, отзовется, на поколеньях живых!»

Александр II потребовал от Третьего отделения раз и навсегда закрыть в империи социализм и тут же наделил жандармов и полицию небывалыми правами. Жандармы и полиция арестовали пять тысяч человек и забили державные тюрьмы до отказа. В Петербурге спешно построили шестиэтажный дом предварительного заключения. В городах, деревнях, селах молодых хватали по первому подозрению и желанию. Третье отделение и МВД готовили городской Процесс 50-ти и деревенский Процесс 193-х, к которому привлекли тысячу народников, из которых каждая пятая была молодой женщиной. За почти четыре года следствия и суда почти сто человек умерли от ужасающих тюремных условий и сошли с ума, и вся Россия узнала их имена. Как среди помещиков было много извергов, так и среди полицейских-жандармов было много извергов, преступления которых становились известны обществу. Выдающийся юрист А. Кони то ли в отчаянии, то ли в ярости писал, что Петербург до того пропитан ложью, страхом, бездушием и рабством самого презренного свойства под покровом либеральной болтовни, что становится тошно. За массовые издевательства над заключенными ненаказываемых жандармов и полицейских ответственность в глазах общества и уже почти народа как главный в империи нес Александр II. Остававшиеся на свободе народники быстро приходили к мысли, что единственным возможным способом борьбы с царизмом может быть только заговор и переворот. В 1877 году в Петербурге прошли два судебных процесса, которые потрясли империю. На процессах лидеры рабочих и народников произносили такие речи, что волосы у публики, российских и иностранных корреспондентов вставали дыбом. Все речи в тысячах экземпляров распространялись по державе, которая читала стихи Некрасова: «За желанье свободы народу, потеряем мы сами свободу, за святое стремленье к добру, нам в тюрьме отведут кануру». Вся грамотная Россия узнала, что в державе борются тысячи молодых людей, у которых интересы общественные раз и навсегда перевесили интересы личные. В обществе услышали молодые слова – где подвиги во имя народа?, нельзя жить без высокой цели, а преступления происходят от нищеты и невежества. Еще выдающийся писатель Владимир Короленко не произнес свои знаменитые слова, что человек рожден для счастья, как птица для полета, но грамотная империя в 1877 году узнала, что цель молодых инакомыслящих – принести народу свое знание – жандармы квалифицировали как возбуждение к бунту. Началось почти всероссийское обсуждение некрасовских слов – «бывали хуже времена, но не было подлей».

В феврале 1877 года в Петербурге начался Процесс 50-ти. На суде выяснилось, что в столице действовала социально-революционная организация. На фабриках и заводах Петербурга, Москвы, Тулы, Иваново-Вознесенск, Киеве, Одессе действовали рабочие кружки, где народники вели агитацию и пропаганду революционно-социальных идей. Беседы велись на десятках предприятий, на железной дороге, в столярных, слесарных, кузнечных мастерских. Александр II поручил Третьему отделению произвести следствие «о распространении в народе в разных местностях империи преступной пропаганды». Членов рабочей организации арестовали и через три с половиной года начали Процесс 50-ти. Среди подсудимых было 16 молодых женщин, все из обеспеченных семей, которые получив высшее образование в Швейцарии, пошли простыми работницами на фабрики и заводы. Чистота побуждений, молодость и убежденность дочерей землевладельцев, богатых помещиков и фабрикантов производили сильное впечатление. Сначала на Процессе 50-ти прогремела речь Софьи Бардиной: «Меня обвиняют в возбуждении к бунту, но революция возникает только в результате целого ряда исторических условий, а не подстрекательства отдельных людей. Преследуйте нас, пока за вами материальная сила, но за нами сила нравственная, сила исторического процесса, сила идеи. Идеи, господа, на штыки не улавливаются!» Через несколько дней грамотная Россия читала ее речь и выступление рабочего Петра Алексеева, которое в глазах общества превратила его и товарищей из обвиняемого в обвинителя: «Мы продаемся на сдельную работу из-за куска черного хлеба. Пинками и розгами нас приучают к непосильному труду. Мы питаемся кое-как, задыхаемся от пыли и вонючего воздуха. Мы спим на полу, без постели, в лохмотьях и паразитах. Мы работаем семнадцать часов в день за сорок копеек и нам нечестно выписывают штраф. Наше жалкое состояние ужасно! Мы не настолько слепы, немы и глухи, что не слышим, как нас ругают дураками, лентяями и пьяницами? Мы этого не заслуживаем! 19 февраля 1861 года стало для нас одной мечтой и сном! Мы по-прежнему остались без куска хлеба, с клочками никуда не годной земли и перешли в зависимость к капиталистам. Мы не получаем никакого образования, и нам не от кого ожидать помощи, кроме одной нашей интеллигентной молодежи. Она одна братски протянула нам руку. Она одна неразлучно пойдет с нами до тех пор, пока поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах!»

Судьи несколько раз попытались остановить Алексеева и в зале петербургского суда творилось что-то невообразимое. Речь рабочего ввела монархию в столбняк и тысячами экземпляров ахнула по России. В марте 1877 года приговором суда девять мужчин и шесть женщин были отправлены на каторгу, но резонанс в империи случился большой, и каторгу заменили ссылкой в Сибирь. В петербургском обществе активно собирали деньги в помощь осужденным. Через полгода грянул крупнейший Процесс 193-х, на котором судили ходивших в народ.

Судебный зал не вместил подсудимых, и их стали судить по группам Народники предложили судьям сразу же огласить написанный заранее приговор, и отчеты о процессе были тут же запрещены к публикациям в газетах. В зале было много публики, и подробности процесса быстро становились известны обществу.

От имени всех подсудимых должен был выступить Ипполит Мышкин. Сын военного писаря и крепостной крестьянки после службы военным стенографистом купил в Москве типографский станок и стал печатать книжечки для народа, которые тут же запрещались невесть откуда взявшейся цензурой. Мышкину сало тесно в жестких рамках царизма, и он стал действовать по-другому, понимая, что просвещать не дадут.

В июле 1875 года в уездное присутствие далекого сибирского городка Вилюйска вошел жандармский капитан и предъявил начальству написанное по форме предписание: «Выдать государственного преступника Николая Чернышевского – капитану Отдельного Корпуса жандармов Мещерскому для перевозки его на новое местожительство в Благовещенске». Ипполит Мышкин сделал ошибку, приехав без двух конвойных унтер-офицеров, положенных по инструкции. Капитану предложили в сопровождение двух вилюйских жандармов, он отказался, его тут же заподозрили, но Мышкин отбился и ушел в тундру. От городка почти на Северном полярном круге и великой сибирской реке Лене Мышкин без помощи и поддержки прошел-проехал почти тысячу километров через Ленск, Витим и мимо почти всего Байкала и был задержан под Иркутском. На Процессе 193-х его объявили «главным организатором революционного сообщества».

Вечеринка народников

15 ноября 1877 года Ипполит Мышкин от имени всех народников объявил, что их цель в создании народного строя на развалинах старого с помощью социальной революции, потому что государственная власть закрывает все возможные пути к мирному достижению этой цели. Впервые на всю Россию Мышкин прогремел, что «эта власть никогда добровольно не откажется от насильственно присвоенных себе прав!»

Мышкин гремел и гремел и гремел и судья останавливал и останавливал и останавливал отчаянного народника и это происходило пятьдесят раз. В конце концов судья пригрозил вывести его из зала, и Мышкин на всю империю назвал судей проститутками самодержавия, и это было неслыханно: «У нас нет гласности, даже в зале суда! Это не суд, а пустая комедия, более позорная и отвратительная, чем публичный дом. Там женщина из нужды торгует своим телом. А здесь сенаторы из подлости, из холопства, из-за чинов и крупных окладов торгуют чужой жизнью, истиной и справедливостью, всем, что наиболее дорого человечеству!»

Арест пропагандиста

В зале суда поднялся яростный и восторженный рев, прокурор хрипел, что «это чистая революция», жандармы схватили Мышкина за волосы, но их тут же отшвырнули товарищи-подсудимые, они опять полезли и забрались на скамью подсудимых, в зале чуть ли не массово падали в обморок, председатель суда со страху убежал из зала, и все это в подробностях тут же узнала Россия. Иностранные корреспонденты передали застенографированную речь Мышкина в свои газеты, и ураганные детали Процесса 193-х стали известны в Европе. Самодержавие держало своих чиновников в Европе для поддержания имперского имиджа, но в январе 1878 года им бесполезно было фальсифицировать факты, известные европейцам в оригинале. Недостаток улик и взрыв общественного негодования вынудил самодержавный суд соблюдать действующее законодательство. 90 подсудимых были оправданы, 39 – приговорены к ссылке, 32 – к тюрьме до четырех лет и 28 – в каторге от 4 до 10 лет. О том, что невиновные люди в ужасающих условиях просидели в тюрьмах почти четыре года до суда и почти сто из них погибли в мучениях и продолжали умирать даже на Процессе 193-х, и за это не ответил никто из Третьего отделения и МВД, стало известно всем, кто умел и не умел читать и писать. С января 1878 года в империи начался обратный отсчет времени и оставалось ее существования меньше сорока лет. Все ужасы будущего еще можно было изменить, но монархия стала менять судопроизводство, ликвидировать его гласность, не допускать на процессы публику, не печатать отчеты о них в газетах, а только публиковать приговоры. По мере ухудшения самодержавной ситуации газеты уже публиковали только глухие реляции – совершено покушение, злодеи схвачены, преданы суду и повешены. Само собой, это только ухудшало мнение общества о монархии.

Ипполита Мышкина увезли в Сибирь на десятилетнюю каторгу. В тюрьме за издевательства над заключенными во время церковного богослужения он публично дал пощечину смотрителю. Резонанс опять был большой, Мышкина объявили сумасшедшим и перевезли в другую тюрьму, а в мае 1881 года отправили на Нерчинские рудники. В Иркутске он сказал речь над гробом замученного товарища и ему тут же добавили еще пять лет каторги и перевезли на страшную забайкальскую Карийскую каторгу. Отчаянный Мышкин бежал несусветным образом с невыносимой Кары и пролетел-прополз сквозь Читу, Алдан, Благовещенск и Хабаровск немыслимые тысячи километров. Его взяли в порту Владивостока, летом 1882 года перевезли в Петропавловскую крепость, а в августе 1884 года – в Шлиссельбургскую тюрьму, заслуженно названной «русской Бастилией».

Студент-народоволец

Остров у истока Невы из Ладожского озера в шестидесяти километрах от Санкт-Петербурга государевой тюрьмой назвали в 1810 году. Там сидели декабристы и именно там полковник Бекетов разбил свою голову об стену. Ее режим называли могильным, а тюремщики радостно сообщали прибывающим осужденным, что из Шлиссельбурга не выходят, а выносят. У узников были только номера и сырые, полутемные камеры пять шагов в длину и три в ширину, со спертым воздухом. Тюремных законов в державе конечно не было, и в Шлиссельбурге царили дикий произвол, издевательства, воровство, лихоимство администрации. Узникам, находившимся в полной изоляции и тишине, запрещались физическая и умственная деятельность. «Положение о Шлиссельбургской крепости», подписанное Александром III в 1884 году, когда в тюрьме начались казни, содержало перечень наказаний за неповиновение тюремному начальству, права которого не ограничивались. Тюрьма, где от страшных условий содержания, люди умирали в муках, или убивали себя, постоянно расширялась, строились многоэтажные корпуса с говорящими названиями «Сахалин» и «Зверинец», четырехэтажный корпус на 500 узников.

25 декабря 1884 года Ипполит Мышкин бросил миску и не попал в смотрителя с соответствующим прозвищем «Ирод». На быстром закрытом военном суде он успел сказать: «Я хотел показать резкое противоречие христианской нравственности и положения политических законченных». За брошенную тарелку Ипполита Мышкина, конечно, расстреляли во внутреннем дворе тюрьмы. Товарищи нашли на мертвых стенах его камеры железную надпись: «26 января 1885 года я, Мышкин, казнен» и рассказали об этом России. Так перед казнью стали подписываться в камне многие революционеры. Когда революционеров стало очень много, их места с удовольствием захотели занять тюремщики и палачи, но им уже не повезло с заключением, потому что их стали просто убивать.

Процессы 50-ти и 193-х потрясли империю. Иностранные корреспонденты уходили из зала суда до вынесения приговора, и на следующий день вся Европа с возмущением читала в газетах их статьи: «Я слышу только то, что один обвиняемый прочитал Лассаля, другой вез с собой в вагоне «Капитал» Маркса, третий просто передал какую-то книгу своему товарищу. Что же во всем этого угрожающего государственной безопасности?» С этих 1880-х годов Россию в мире опять, как и в Средневековье, стали называть варварской. Революционеры-народники были разбиты после хождения в народ, но получили нравственный авторитет и ореол мученичества за свои убеждения. Их чистота, отказ от привилегий, тяжелый бесплатный труд, стойкость, привлекали молодые сердца. С 1878 года политическая ситуация в империи резко изменилась. В революционном подполье стали говорить не только о объединении во всенародное восстание отдельных протестов и небольших волнений. Самоутвержденные пропагандисты верили в социализм и обожествляли народ. Они страдали за свою веру и идеалы и быстро разочаровались в мужиках, которых уже не называли «шоколадными». Появился новый тип революционера. Из исторического самодержавного тумана выдвинулся боец с гордо поднятой головой, взяв с собой из сумрака вызов и месть. На российскую арену монархической истории вышли террористы.

Не ждали

Камер-паж Александра II, офицер Амурского казачьего войска, участник экспедиций на Алтай и Амур, старинный князь Петр Кропоткин в 1872 году вступил в кружок чайковцев и через два года был арестован в Петербурге как главный рабочий пропагандист. Два года без допросов князь провел в одиночной камере Петропавловской крепости. В 1876 году у Кропоткина началась цинга и его перевели в Николаевский военный госпиталь на окраине Петербурга. Княжеская семья попросила отпустить его домой на поруки для лечения и получила радостный ответ надзирающего прокурора: «Дайте свидетельство от врача, что ваш сын и брат умрет через десять дней, и я его сразу освобожу».

Князю вместо лечения разрешили гулять во внутреннем дворе госпиталя. Время его прогулок вдруг совпало с подвозом в больницу подвод с дровами. Князь получил от возчиков план побега. В этот день ему будет дан сигнал пущенным мимо его окна воздушным шариком. Он должен бежать во время прогулки к открытым для провоза дров воротам, у которых его будет ждать революционная пролетка с лихим рысаком и кучером на козлах. Вскоре Кропоткину сообщили день побега.

Утром 29 июня 1876 года в петербургских магазинах в продаже не оказалось ни одного воздушного шарика. Революционеры за мороженное выменяли у мальчишки на улице полуспущенный шарик, тут же в магазине попытались его надуть, но водород был разбавлен и шар не полетел. Одна из подпольщиц привязала его к своему зонтику и в ясный солнечный день на глазах у изумленной публики ходила с зонтиком и шаром у стены Никольского госпиталя, но из тюремной палаты Кропоткина ее не было видно. Вечером 29 июня Кропоткину из ремонта вдруг привезли часы, которые он туда не отдавал. В них лежал новый план побега.

Петр Кропоткин

30 июня днем князя Кропоткина вывели на прогулку, и в госпитальные ворота тут же въехал дровяной обоз. Кропоткин осторожно прогулялся к воротам, вдруг сбросил арестантский халат и рванулся на волю. Он был очень слаб и бежал не быстро. Жандармы охраны забыли зарядить ружья, но побежали за ним и попытались кинуть в него винтовки с примкнутыми штыками. Кропоткин с разгона влетел в ожидавшую его пролетку. Жандармы на несколько секунд вдруг остолбенело остановились – на козлах сидел загримированный под царского брата великого князя Николая революционер. Лучший в столице серый в яблоках рысак Варвар резко рванул с места, и князь-пропагандист Петр Кропоткин исчез. Петербург с восторгом пересказывал подробности княжеского побега России. Столичный имперский город еще не знал, что это была первая акция созданной Александром Михайловым и Марком Натансоном чрезвычайно законспирированный организации, которая по имени древних людей в пещерах, называлась «треглодиты». Когда по Петербургу пошли слухи о том, что Кропоткина освободили треглодиты, Александр II приказал Третьему отделению разобраться и доложить, что это за люди. Жандармы доложили императору: «Племя треглодитов, диких людей, жило в Африке, в пещерах, жены и дети у них были общие. Ныне треглодитами называют породу обезьян шимпанзе, они весьма смышленые, ручные, иногда заменяют прислугу, раздражительные, быстро переходят от крайней веселости к зверству». Царь, как обычно, приказал держать все под контролем и осенью 1876 года «треглодиты» создали «Северную революционно-народническую группу».

Питерская группа связалась с уцелевшими ростовскими и харьковскими кружками, и началось обсуждение программы новой революционной организации, разработанной Александром Михайловым и Георгием Плехановым. Они подвели итоги хождения в народ и всем оставшимся на свободе народникам передали анкеты с вопросами: какой должна стать пропаганда в народе, как относиться к рабочим станкам, нужно ли вести пропаганду в армии, каковы недостатки народников, могут ли социалистические идеи осуществиться сразу же после народнической революции? Обсуждение шло всю осень 1876 года, и северные пропагандисты договорились с южными бунтарями.

Георгий Плеханов

Пропагандисты хотели рассказать народу о своих идеях нового общества, сделать его грамотным и образованным, способным поддержать их в социалистическом восстании. Они прекрасно понимали, что эта программа на годы и десятилетия. Бунтари утверждали, что народ уже социалист по своему положению и уже готов к социальной революции, потому что давно ненавидит существующий строй. Новая революционная организация должна была объединить все усилия народников, которые признали необходимость единого центра, правда, без его диктата. Основной задачей «Земли и воли» стал насильственный переворот. Народ никогда не примирится с мыслью, что земля может принадлежать кому-нибудь кроме того, который на ней трудится. Это дар Божий, который в конце концов отойдет к народу, живущему на земле исконным обычаем, общиной. Начинать борьбу надо с требования передачи всей земли в пользу общины.

Народ уповает на царя как на защитника, покровителя и источника всех благ. Разбить веру в царя можно, доказав, что он не слышит и не защищает народ, равнодушен к его сынам. Нужно множество ходоков к царю с изложением народных нужд. Их, как обычно, сошлют, вернут под стражей домой или просто арестуют. Народ поймет, что ждать от царя нечего и станет надеяться на свои силы. Чтобы поднять его дух, революционеры должны постоянно жить среди народа. Они должны защищать его права и интересы в волостном суде, где царит подкуп богатого, поднимать значение мирского схода в деревне, поддерживать тяжбы крестьян против жадных помещиков, создавать группы активных, энергичных крестьян вокруг себя.

Никакому восстанию не будет обеспечен успех, если революционеры не будут готовить его в городах, чтобы в определенный момент привести государственный механизм в замешательство. Это даст возможность окрепнуть и разрастись народному восстанию. Необходимо иметь особую группу революционеров, которые с оружием в руках будут защищать честь и достоинство новой партии, кинжалами обуздывать произвол зарвавшихся представителей власти. Эта группа должна дезорганизировать правительство.

Первые сто двадцать народников, еще не называвших себя землевольцами, создавали группы на основе дружбы и доверия. Было решено действовать в земстве, администрации, армии, в городах, в деревнях. Во главе партии встали А. Михайлов, М. Натансон, Г. Плеханов, В. Осинский, М. Попов, А. Аптекман, Н. Морозов, С. Кравчинский, М. Фроленко, Л. Тихомиров, А. Баранников, Ю. Тищенко, Е. Преображенский, В. Трощанский, А. Зунделевич, Л. Буланов, О. Николаев, А. Хотинский, Н. Тютчев, В. Игнатов, чуть позже присоединились С. Перовская, А. Желябов, В. Фигнер, А. Квятковский.

Сергей Кравчинский

Софья Перовская

Андрей Желябов

Александр Михайлов

6 декабря 1876 года землевольцы устроили в центре Петербурга смотр своих сил и это было неслыханно в империи. На площади у Казанского собора собрались около тысячи студентов и почти триста рабочих. С речью о Чернышевском, о бесправии рабочих и политических преследованиях выступил Георгий Плеханов. Вдруг над толпой вылетело большое красное знамя с четкими буквами «Земля и воля». Городовые тут же засвистели, и окружавшая демонстрантов полиция рванулась к знамени. В колоссальной драке в сердце империи демонстранты отбрасывали городовых. Полицейские с дворниками ударили и с другой стороны, и на величественном Невском проспекте у колоннад великолепного Казанского собора развернулось грандиозное побоище с массовыми избиениями. Было взято тридцать человек, включая случайных прохожих. В державе быстро узнали о дикой уличной расправе и быстром и жестоком суде. Общество негодовало не только из-за строгости наказаний, но и из-за полного отсутствия улик. Общеизвестным фактом стало то, что городовые дворники хватали во время разгона демонстрации кого-попало. Общее впечатление от очередного суда с каторгой и ссылкой возбудило стремление многих инакомыслящих вступить в «Землю и волю», партию идеалистов. Не участвовавший в демонстрации студент Боголюбов-Емельянов, после полицейской провокации в участке, был приговорен к пятнадцатилетней каторге. Сообщение об этом для первой революционной газеты «Земля и воля» набирала молодая девушка Вера Засулич.

Вера Засулич

Арон Зунделевич сумел создать тайную типографию партии в обычной квартире дома на Николаевской улице, рядом с Невским проспектом. Социально-революционное обозрение «Земля и воля» стало выходить регулярно и разносилось по империи тиражом в две-три тысячи экземпляров. В квартире постоянно находились четыре наборщика и печатника, почти не выходившие на улицу, чтобы не вызывать вопросов у дворников. Специально купленный за границей типографский станок легко разбирался и прятался по тайникам в четырех комнатах, и дворник, регулярно носивший в квартиру дрова, ничего подозрительного не видел, а значит и не доносил в полицию. Бумагу вносил, а газеты выносил в большом портфеле из квартиры-типографии высокопоставленный чиновник министерства внутренних дел и другие руководители партии, редко посещавшие тайную типографию почти на Невском.

Первый номер газеты «Земля и воля» по почте был разослан всем высшим сановникам империи, во все газеты и журналы, присутственные места, в университеты, на фабрики и заводы, и это вызвало державный шок. Третье отделение рванулось искать тайную типографию, но у него не получилось и не получалось еще два года. Главноуправляющий Третьим отделение верноподданно докладывал Александру II: «Дерзаю доложить, что больше полутора лет безуспешно проводятся розыски подпольной типографии. Охранники не щадят себя, все работают, до самых мелких чиновников, сверх силы». Главный жандарм не мог поймать революционеров и в узком кругу иронически отозвался о плохом качестве газетной бумаги «Земли и воли». Через несколько дней ему домой прислали именную прокламацию, отпечатанную на великолепной и очень дорогой бумаге и надушенную его любимым одеколоном. Над Третьим отделением смеялся весь Петербург, и число землевольцев все росло и росло. Жандармы напряглись, и по доносу арестовали Марка Натансона, чуть ли не ежедневно выступавшего на собраниях рабочих кружков.

Весной 1877 года землевольцы начали активно переезжать в деревни и села, начав с Поволжья. Отделения «Земли и воли» были созданы в Воронежской, Тамбовской, Смоленской, Псковской губерниях. Везде в селах и деревнях открывались акушерские пункты, кузницы, фермы, лавочки, появлялись новые писари и учителя. Землевольцы были поражены состоянием имперских деревень, множеством грязных и истощенных больных, нездоровой и очень скудной пищей. Газета «Земля и воля» спрашивала у державы, жизнь ли это животного или человека, и где же конец этой поистине ужасающей нищеты?

Фигнер

Группа Веры Фигнер работала в Самарской губернии. Помещики, купцы, приказчики, приставы, старосты начали писать на нее доносы, и работать стало неимоверно трудно. По письмам, найденным у арестованной народницы, были установлены адреса самарских просветителей, и группа Фигнер с помощью А. Квятковского чудом успела перебраться в Саратовскую губернию. Фигнер и ее сестра сдали экзамен в саратовской врачебной управе и уехали работать фельдшерами в село Вязьмию Петровского уезда. Их тут же осадили больные крестьяне, сотни которых с утра до вечера толпились у фельдшерского пункта. К Фигнер ехали со всех волостей уезда, и она принимала тысячу больных в месяц. Ее появление в уезде вызвало сенсацию у местного дворянства, спрашивавшего, зачем образованные дочери помещиков хоронят себя в деревне. Уже местные уездные хозяева столкнулись с противодействием приехавших народников, защищавших крестьян от произвола. Сами крестьяне стали говорить, что к ним приехали «новые люди». В уезд полетели доносы от местного дворянства, что приезжие восстанавливали одно сословие против другого. Фигнер и ее сестру, работавших день и ночь, в нигилисты определить сразу не удалось. Предводитель дворянства заявил, что крестьяне должны знать только несколько молитв и уметь перечислить царствующую династию, а за фельдшерицами надо «смотреть в оба». Крестьяне заговорили, что сестры Фигнер приехали в деревню «для души». Они не ели ни мяса, ни белого хлеба, не позволяли себе ничего лишнего и за сэкономленные из двадцатирублевого жалованья деньги смогли открыть школу. Они отказались принимать обычные крестьянские подношения натуральными продуктами, и стали известны всей губернии. В школе они бесплатно учили крестьянских детей, за свои деньги купили учебники, тетради, перья. Это была первая школа в трех волостях Петровского уезда Саратовской области. Учеников в школу привозили за двадцать верст. Учиться хотели и дети и взрослые мужики, просившие учить их грамоте и арифметике. Вскоре молодых дворянок стали называть «наши золотые учительницы». Вечером сестры Фигнер, после работы в аптеке и школе шли в крестьянские избы и читали людям книги Лермонтова, Некрасова, Салтыкова-Щедрина. В избу тут же собиралась вся деревня и их просили читать и читать и читать еще, еще и еще. Сестрам рассказывали крестьянские нужды, надежды, просили придти на сход, чтобы рассказать о несусветном взяточничестве писаря, из разорившихся князей, о мошенничестве приказчика, просили защитить крестьян в волостном суде.

Вера Фигнер

Сестры Фигнер создали в деревне дикий резонанс своей жизнью с жизнью прежних обирателей крестьян и нарушили вековую систему хищений у крестьян в деревне. Сестры все делали бесплатно и на их фоне писари и приказчики уже не могли брать крестьянские копейки за то, за что они и так получали жалованье от земства. Сестры писали крестьянские жалобы на грабежи и отправляли их в уездной суд. Сестры не вели революционной пропаганды, читали только легальные книги, но деревенские пауки уже с трудом латали свою паутину. На сестер посыпались доносы губернатору и в земскую управу. Местные пауки стали лгать, что они беспаспортные, их фельдшерские свидетельства поддельные. В доносах писали, что после приезда Фигнер деревенский народ стал дерзок и своеволен. Начались допросы крестьянских детей-школьников управляющими помещика и писарем. Все было по правилам, но в Саратов полетели бумаги, что учительницы говорят детям: «Бога нет, а царя не надо». В доносах лгали, что сестры укрывают беглых. Когда к Фигнер в избу кто-нибудь приходил, тут же появлялся урядник и проверял документы, и крестьяне стали приходить через огород. В уезде распространяли сплетни, что Фигнер пишут прокламации и разбрасывают их по улицам.

Вера Фигнер после Шлиссельбурга

В Вязьмию прошел мирской сход и крестьяне выбрали новых старшину и писаря, уволив старых взяточников. Пример Вязьмино произвел колоссальное впечатление в Саратовской губернии. В село приехали уездные начальники, попросту объявили сход недействительным, сами с собой провели новый и вернули все старые порядки. Местные помещики подняли плату за аренду земли на год в десять раз, и начались столкновения с крестьянами, которые уже прекрасно понимали, что их незаконно обирают. Со своих минимальных наделов они прокормиться не могли, но арендовать помещичью землю по сумасшедшим ценам было свыше человеческих сил. Во всей губернии происходило то же самое, и управляющие помещиков стали разбивать крестьянское единство, предлагая отдельным мужикам землю на льготных условиях, чтобы соблазнить одних и разбить упорство других. Почти везде им это удалось, но вязьминские крестьяне стояли дружной стеной. В губернию полетели доносы, что фельдшерицы бунтуют народ. Тут же приехал уездный исправник, провел следствие, несмотря на горячее желание, ничего на Фигнер не собрал и со злости закрыл школу. Все Вязьмино стало говорить о несправедливости и двух самых разговорчивых тут же арестовали по доносу князя-писаря. Крестьян обещали отпустить, если они дадут ложные показания на Фигнер, но мужики, несмотря ни на что, не предали «золотых учительниц». Их пришлось отпустить из-за отсутствия улик, и мужики рассказали сестрам, что от них, как и от десятских и сотских, в уезде требовали подсматривать в окна сестер, следить за ними, подслушивать их разговоры. Горе крестьян надо было видеть.