Читать книгу "Террористы"

В России, а затем в Европе Сергей Кравчинский написал несколько больших работ «Россия под властью царей» и «Подпольная Россия», читал лекции о «Земле и воле» в Англии и США, создал «Общество друзей русской свободы», издавал и редактировал журнал «Free Russia», создал «Фонд вольной русской прессы», издавал и нелегально переправлял в России брошюры и книги Засулич, Плеханова, Маркса и Энгельса, активно влиял на европейское общественное мнение, распространял в Европе и Америке русскую революционную прессу, в которой писал: «Смысл терроризма – завоевание политических прав и свободы, в России власть делает невозможной другую борьбу». Еще на конспиративной квартире он написал большое воззвание «Смерть за смерть», в которой писал, что само правительство вложило в руки революционеров кинжал и револьвер: «Убийство – вещь ужасная, и русская власть довело их до этого циничной игрой сотнями человеческих жизней и презрением к закону. Именно за внесудебные расправы над революционерами они казнили Мезенцева, за административный произвол и ссылки, за невменяемые условия в имперских тюрьмах, справедливо называемых в обществе «домами ужасов», за то, что революционеры отданы на съедение жандармам, за восемьдесят замордованных народников Процесса 193-х, за наводнение шпионами всех российских городов и их провокации, за неправые военные суды». Кравчинский заявил, что революционеры никогда не грозят даром и потребовал политической амнистии.

Теперь в имперском Петербурге знаменитые белые ночи стали называть жандармскими ночами, с их облавами, обысками, арестами по тотальному признаку. Если у филеров, агентов наружного наблюдения полиции, не было задания, они ехали на Николаевский вокзал и сами выбирали объект слежки наобум, просто целыми днями ходили по улицам и слушали разговоры прохожих. В полицейский невод случайно попал Александр Оболешев, на квартире которого полицейские обнаружили паспортное бюро «Земли и воли». По судебному процессу в мае 1880 года ему объявили смертную казнь, которую заменили двадцатилетней каторгой, и быстро, в течение года, замордовали в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Фотографию Кравчинского жандармы найти не смогли, и искали его по фото брата, не очень на него похожего.

Революционеры стали писать о разбрасываемых листовках: «Смерть за смерть, казнь за казнь, террор за террор! Вот наш ответ преследованию правительства!» «Земля и воля» рассматривала террор только как акт мести: «Довольно проповедей любви, пора воззвать к ненависти. Нет всепрощению, месть кровавая и беспощадная». В партии образовались две группы – «деревенщиков» и «револьверщиков», или «политиков». В память о погибшей группе Осинского, группа «Свобода и смерть» стала называть себя Исполнительным Комитетом. Южные группы впервые попытались взорвать царя в его яхте с помощью динамита, в Одессе и Николаеве, когда Александр II собирался ехать из Крыма в Петербург. Полиция захватывала остатки бунтарей, часть казнили, остальных отправили на каторгу. Во главе группы револьверщиков встал Александр Михайлов, заявивший на собрании, что первая российская революционная партия должна мстить правительству за его беззакония над ними. С марта 1879 года под редакцией револьверщика Н. Морозова параллельно с общепартийной газетой стал выходить «Листок «Земли и воли»: «Политические убийства – не просто акт мести, но осуществление революции в настоящем и самое страшное оружие для наших врагов. Против него не помогают ни грозные армии, ни легионы шпионов. Кинжал и револьвер – единственное средство обеспечения свободы слова, печати и общественной деятельности».

С начала 1879 года среди революционеров начались разговоры о том, что борьба должна быть направлена на царя, воплощавшего самодержавие: «Смерть императора может сделать поворот в общественной жизни. Очистится атмосфера, интеллигенция сможет работать в народе. Перемена лица на престоле вызовет перемену во внутренней политике и масса честных, молодых сил прильет в деревню, чтобы повлиять на жизнь всего крестьянства». Без политической свободы невозможна партийная работа. Самодержавие не считается с народными потребностями и общественными стремлениями, игнорирует их и идет своей дорогой. Она не реагирует ни на голос публициста, ни на требование земца, ни на исследование ученого, ни на вопль крестьянина. Ни одно сословие, ни одна социальная группа поданных не может влиять на ход общественной жизни, и все средства бесполезны, а все пути заказаны. У молодежи нет сферы для деятельности, народного дела. Все негодование должно обрушится на главного представителя разошедшейся с обществом государственной власти, на монарха, который сам не устает говорить, что только он отвечает за жизнь, благосостояние и счастье народа. Он сам ставит свой разум выше разума миллионов. Если все средства к убеждению бесплодны, то остается физическая сила. Сразу три революционера заявили руководству «Земли и воли», что хотят убить царя.

Все общество рукоплескало Засулич и оправдавшим ее присяжным, а Александр II публично навещал Трепова. Сенат уменьшал наказание народникам Процесса 193-х, а император его самодержавно увеличивал. На каждое обуздание его зарвавшихся холопов он отвечал репрессиями. Революционеры говорили, что странно и глупо бить слуг, выполнявших волю пославшего, но не трогать господина. Содержавшиеся в «домах ужасов» политические заключенные требовали хотя бы приравнять их права к правам уголовных преступников, которые были намного мягче. В феврале 1879 года началась подготовка покушения на Александра II еще не партией, а революционером-одиночкой.

Член группы Веры Фигнер саратовский писарь и дворянин Александр Соловьев поехал в Петербург и попросил помощи в организации цареубийства у Александра Михайлова. На большом совете «Земли и воли» деревенщики во главе с Георгием Плехановым потребовали вывезти Соловьева из столицы, как губителя народного дела, которое будет репрессировано в случае неудачи покушения. Соловьев поклялся, что он не промахнется по царю, но совет партии решил не поддерживать его, не запретив револьверщикам помогать ему частным образом.

Соловьев отказался от акции прикрытия, денег, новых документов, конспиративной квартиры, своего извозчика и попросил дать ему только яд и револьвер. Оружие в империи можно было купить для самообороны официально по полицейской справке о добропорядочности, и Морозов достал для Соловьева большой револьвер, а Михайлов дал ему цианистый калий. Неделю отставной коллежский секретарь ходил в тир и стрелял. Одновременно с Соловьевым к Михайлову обратился еще один революционер-одиночка с юга, Лев Мирский, с предложением застрелить нового шефа жандармов А. Дрентельна и главная группа «Земли и воли» дала согласие на проведение этой акции. Мирскому дали деньги, револьвер, квартиру, купили породистую лошадь за большие деньги и несколько дней он занимался выездкой на манеже. 13 марта 1878 года Мирский догнал карету Дрентельна на Невском проспекте, один раз выстрелил в него, не попал и ускакал, с трудом уйдя от погони, потеряв при этом лошадь, по которой его вычислила полиция и поймала черед два месяца.

13 марта землевольцы вывезли Мирского на юг, но в Петербурге начались массовые облавы, аресты, обыски. Современники писали, что ничего подобного в столице еще е было и даже полицейские стали чуть ли не бастовать, говоря, что устали арестовывать по сто человек в ночь. В этих условиях Соловьев сказал, что стрелять в царя будет 2 апреля. За несколько дней до этого землевольцы покинули Петербург, чтобы не гибнуть в ожидавшихся тотальных облавах. Соловьева сопровождал только Михайлов, которому было необходимо посмотреть механизм царской охраны в чрезвычайной ситуации и, наверное, помочь стрелку скрыться, если это было вообще возможно, в любом случае.

2 апреля 1879 года на утреннюю прогулку из правого, царского подъезда Зимнего дворца, вышел Александр II. Почти ежедневно в любую погоду он гулял по Дворцовой площади в течение часа, проходя мимо Александровской колонны, Главного штаба у Сельскохозяйственного музея и реки Мойки. По заведенному порядку в десяти метрах за ним шел начальник его охраны капитан Карл Кох, жандармы в штатской находились по всем периметру очищенных от прохожих главной площади империи. У Певческого моста через Мойку, рядом с Миллионной улицей и набережной Зимней канавки, всегда стояли любопытные, смотревшие на царское гуляние. Император уже сделал свой традиционный дворцовый круг и повернул к Зимнему, когда от Певческого моста внезапно выскочил худой молодой человек в одежде коллежского асессора и с десяти метров выстрелил в императора. Соловьев не попал, сзади на него уже летели охранники, Александр II развернулся в сторону и назад и побежал, дергаясь рывками в разные стороны. Соловьев выстрелил еще четыре раза и все равно не попал, и на пятом выстреле его руку с револьвером чуть не отрубил набежавший капитан Кох. Соловьев отскочил и успел опрокинуть в рот склянку с ядом, который не привел в мгновенной смерти, возможно из-за длительного неправильного хранения. Соловьева быстро отвезли в ближнее градоначальство, силой напоили молоком и промыли желудок. Он назвался вымышленной фамилией и отказался давать показания. Его сфотографировали и показали фото тысячам петербургским дворникам и швейцарам, которые назвали его квартиру. Там по недодорванным письмам и обрывкам бумаг полицейские установили его саратовский адрес и быстро выяснили его личность. Михайлов знал почти все, и успел предупредить гонцом группу Фигнер, которая уехала из Вязьмино без документов, в ночь перед прибытием в село особой жандармской группы, арестовывавшей всех знакомых и незнакомых Соловьева в Саратовской губернии. 5 апреля все западные газеты публиковали материалы о покушении, а по Петербургу летели листовки-литографии, на которых царь зайцем бежал от высокого молодого чиновника, целившегося в него из револьвера. По имперской столице на всех полицейских участках, полицейских казармах, присутственных местах, на зданиях Невского проспекта, белели «Листки «Земли и воли», разосланные и всем высшим сановникам империи: «Исполнительный комитет предупреждает, что если Соловьева, как и Каракозова при дознании подвергнут пытке, то того, кто это сделает, Исполнительный Комитет будет казнить смертью». Отваров дурманящих веществ Соловьеву тоже не давали.

За месяц до покушения Соловьева Г. Гольденберг застрелил харьковского губернатора Д. Кропоткина, в середине марта стреляли в Дрентельна, а 2 апреля пришла царская очередь. Самодержавие объявило в нескольких городах военное положение и разделило Россию на шесть генерал-губернаторств, начальники которых получили диктаторские полномочия. Инакомыслящих, оппозиционеров, недовольных, либералов ссылали сотнями. В течение 1879 года повесили и расстреляли обвиненных в политических преступлениях В. Дубровина, Л. Брандтнера, В. Осинского, В. Свириденко, А. Соловьева, О. Бильчанского, Г. Горского, А. Гобста, Д. Лизогуба, С. Чубарова, А. Давиденко, С. Виттенберга, И. Логовенко, И. Дробезгина, Л. Майданского, В. Малинку. Общество с ужасом обсуждало, что людей казнили только за то, что у них ночевали нелегальные и оставляли на хранение прокламации, за нарушение подписки о невыезде, за попытку устроить типографию, за наличие револьвера при задержании. В Петербурге, Москве, Киеве, Харькове, Одессе, Варшаве закрывались либеральные газеты и журналы, арестовывались и без суда и следствия в административном порядке, только на основании полицейских и жандармских документов, ссылались все неблагонадежные или объявленные такими. Забитые ссыльными вагоны пошли в Сибирь из губернских городов, и обжаловать это было запрещено.

Полиция запретила продажу оружия для самообороны, усилила паспортный режим, сократила выдачу разрешений на жительство в Петербурге и Москве. В столичных дворах установили круглосуточное дежурство многочисленных дворников, ежедневно докладывавших околоточным надзирателям о всем подозрительном и просто необычном. Высшим чиновникам империи была выделена охрана. Дворцовую охрану тоже изменили, как и личную охрану Александра II.

28 мая 1879 года на Смоленской площади Петербурга, недалеко от Витебского вокзала, Гороховой улицы и набережной Фонтанки, при четырех тысячах зрителей был казнен Александр Соловьев. Впервые все официальные газеты империи с мельчайшими подробностями описали неописываемые детали казни. Александр Михайлов собрал всю группу «Свобода и смерть», которую уже начали называть «Лигой цареубийц». Программу борьбы с монархией обсудили сам А. Михайлов, Н. Морозов, Л. Тихомиров, А. Квятковский, А. Баранников, Н. Кибальчич, А. Якимова, Г. Исаев, С. Ширяев, З. Лауренберг, А. Арончин, Г. Гольденберг, Н. Богородский, В. Якимов, Е. Сергеева, С. Иванова, Н. Зацепина и А. Якимова. Не все они входили в партию «Земля и воля». Через несколько дней столичные дворники соскабливали несоскабливаемые «Листки «Земли и воли»», расклеенные по Петербургу: «Правительство объявляет себя в опасности и войну всей России. Пусть будет так. Будут ли расстреляны десятки или сотни, будут высланы тысячи или десятки тысяч – правительству этими мерами себя не спасти. До сих пор правительство губили беззаконие, бесправие, деспотизм, насилие и попирание личности. Доведя свое безрассудность до абсурда, они создали у нас революционную партию, с решимостью биться на смерть, дали ей сочувствие всех порядочных людей. Мы знаем, что многие погибнем, но гибель единиц не страшна для партии, когда весь ход истории ведет к революции. Мы принимаем брошенную нам перчатку. Мы не боимся борьбы и в конце концов взорвем правительство, сколько бы не погибло с нашей стороны. Этот дикий произвол кинул революционеров на путь вооруженной борьбы и заставил их сказать: вы или мы, мы или вы, а вместе мы существовать не можем».

Николай Кибальчич

Вихрь злобы и бешенства носился над империей. Чем активнее работали палачи, тем ожесточеннее нападали революционеры. Уже не постепенно, а все быстрее и быстрее революционная страсть направлялась на одно лицо, на самодержавного главу государства. Руководитель группы «Свобода и смерть» Александр Михайлов с соратниками перестал заниматься только пропагандой террора, который начинали считать наиболее эффективным средством борьбы с монархией. Ситуация в империи накалялась с каждым днем. Остававшиеся в живых землевольцы много позже вспоминали, что крики «так жить нельзя, надо найти выход» раздавались отовсюду. Многие ранее не интересовавшиеся революционным подпольем люди теперь сами разыскивали радикалов, которые подрывали царский авторитет и обаяние всевластия правительства, разрушали фатализм и беспрекословную покорность судьбе, поднимали веру народа в успех борьбы.

Множество людей хотели реформ, но отрицали террор, как средство борьбы. Монархия распространила террор от маленькой, еще не террористической группы «Свобода и смерть» на все оппозиционное общество. Надзору и преследованию по команде сверху подвергались все, кто были или казались подозрительными и неблагонадежными. Раздраженное диким произволом общество активно революционизировалось. Многие недовольные заявляли, что необходимо с оружием в руках покончить с существующим образом правления. Софья Перовская, за ней Александр Михайлов заявили на судах 1881 и 1882 года, что именно виселицы заставили партию перейти от пропаганды социалистического учения к террору, заменившему путь в народ и сделавшему себя целью, которую меньше всего желала иметь партия. Революционную ситуацию создавали и усугубляли многие жандармы и полицейские, фальсифицировавшие и раздувавшие вроде бы политические дела и набивавшие карманы с помощью обмана Зимнего дворца.

Перовская Желябов и Кибальчич на суде

Террор и цареубийство становился лозунгом многих революционеров, пока не обосновавших их теоретически. Из многочисленных революционно-народнических групп только «Земля и воля» была многочисленной организацией, связанной общим уставом и дисциплиной, имевшей группы в провинции, свою газету, издававшуюся с осени 1878 года. Центральная группа в Петербурге заведовала всей партией, типографией, изданием газеты и листовок, финансовыми делами, связями с провинцией. Летом 1879 года в партии начался разброд мнений. Главные оппозиционные силы образовывались в университетских городах, но и из провинции в центр приезжали много молодых людей, горевших жаждой деятельности. Петербургские землевольцы с постоянным напряжением силы находились в пылу борьбы, радовались успехам и раздражались неудачам, и видели, что именно активная политическая борьба становилась неслыханным средством агитации и пропаганды. Они видели, что в деревнях нет конкретного результата деятельности их товарищей, блокированных местными властями и нравами. Они предложили свернуть работу в деревне, на длительность которой не хватало ни сил, ни средств. Революционеры понимали, что поднять народ никто не даст, а их всех просто переловят и отправят на каторгу. Необходимо было вернуть лучшие силы из таких деревень в кипучие города и бороться с монархией.

Деревенщики «Земли и воли» говорили, что революционеры в городах занимаются фейерверками, блеск которых отвлекает оппозиционную молодежь от настоящего дела. Различие точек зрения и мнений в петербургской центральной группе приобрело острый характер и среди землевольцев начались конфликты. Подготовка обширного восстания в деревне ставилась в зависимость от «удара в центре», и он стал главной целью револьверщиков. Деревенщики говорили, что после каждого террористического акта усиливаются правительственные репрессии, и аресты выхватывают самых ценных людей, а значит цена политического убийства очень дорога. Сочувствие общества и одушевление политической борьбы достигается путем невосполнимых утрат. Громкие и блестящие схватки с сатрапами самодержавия отвлекали молодежь от малозаметной работы среди крестьян, а партия нуждалась в массовой опоре среди народа. Револьверщики объявили, что жизнь и деятельность революционера в деревне при существующих политических условиях безрезультатна. Время в империи было горячее и землевольцы понимали, что идти врозь в такой момент просто безумие. Необходимо было провести общий съезд членов партии «Земля и воля», собрав делегатов от всех групп. Георгий Плеханов во главе деревенщиков и Александр Михайлов во главе револьверщиков считали необходимым договориться по всем спорным проблемам. До начала кровавой борьбы «Народной воли» с Александром II осталось совсем немного времени, и Российская империя уже начала писать фантастический роман ужасов, неслыханный в отечественной истории.

«Третье отделение вам не поможет!» Револьверщики

«Кто ты? Человек, живой, разумный и смертный… Отвергнешь разум и станешь поганым псом, ржущим конем и ленивым ослом. Ищи правду, слушай правду, учись правде, поддерживай правду, защищай правду, даже ценой жизни, ибо она освободит тебя. Если правда вызовет восстание – лучше восстание, чем отказ от правды».

«С Яна Гуса сняли кафтан, оставили в одной рубахе, привязали руками назад к толстому колу и стянули веревками в семи местах: у щиколоток, под коленями, над коленями, над чреслами, у поясницы, у пояса и под мышками. Руки связали сзади, заостренный кол воткнули в землю. Гуса привязали к колу за шею черной цепью, под ноги с оковами положили две вязанки дров, и вокруг него уложили вязанки дров вперемешку с соломой, до самого живота и по самое горло. И палачи подожгли Гуса. Магистр Ян громким голосом запел молитву, и когда он пел, поднялся ветер и бросил ему пламя в лицо. Тогда он умолк, молясь про себя, пока не испустил дух. Тело его за шею на колу держалось цепью, и палачи палками повалили его с колом в огонь, еще дрова подбросили и палкой били, чтобы быстрее горели. А когда нашли голову, то палкой ее развалили. А когда среди внутренностей нашли сердце, то посадили его на заостренную палку. Когда сожгли все дотла, то пепел с землей глубоко выкопали и бросили в Рейн, текущий поблизости».

Перовская закончила читать хронику XV века и посмотрела на товарищей. Увиденное очень бы расстроило Третье отделение, которое сразу бы поняло, что все революционное в империи только начинается, и теперь для получения чинов и орденов надо будет реально идти под револьверные пути нигилистов.

Первых народовольцев уже нельзя было назвать нигилистами. Тридцать шесть дворян, разночинцев, мещан, крестьян, военных, духовных захотели изменить вместе со своей жизнью и жизнь миллионов человек. Они пошли к своей цели, используя все возможные, а потом и невозможные пути. Пятерых из них казнили, двенадцать замучили, одна сошла с ума, и все вместе они получили пятьсот лет ужасающей каторги. Через сто лет на другом континенте молодой аргентинский революционер внимательно изучал наследие «Народной воли». Отчаянный Эрнесто Че Гевара подвел для себя итог долгих раздумий: «Народ сознавал необходимость перемен, но ему не хватало веры в возможность их осуществления. Задача заключалась в том, чтобы убедить его, что это возможно». Осенью 1879 года империя накатывалась на железную когорту Исполнительного Комитета. Давай, империя, жми и дави своих подданных и никогда не обагряй своих рук работой. Только сначала пройди через нас и сквозь нас и прямо через нас. Аве, Народная Воля! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Поставившая кровавую точку в безнадежной дуэли народовольцев с Александром II Софья Перовская писала в 1872 году: «Как взглянешь вокруг себя, так пахнет повсюду мертвым сном. Ни к городах, ни в деревнях, нигде нет мысли и жизни. Крестьяне ни о чем не думают, точно мертвые машины, которые завели раз и навсегда. Хочется расшевелить эту мертвечину, а приходится только смотреть на нее. Одних книг мне не хватает. Иной раз так хочется что-то делать, что бегаешь из угла в угол и рыскаешь по лесу, но после этого впадаешь в сильнейшую апатию».

После похода трех тысяч молодых в деревню монархия уже не могла при них и шести тысячах народных сторонников и при всем честном обществе называть периодический голод «недородом хлебов», а голодающих крестьян «не вполне сытыми земледельцами». Самодержавие никак не хотело поделиться с составителями его бюджета землей и волей и жестоко расправилось с народниками, не обращая внимание на недостаток улик. Александру II ежедневно приносили для чтения перлюстрированные частные письма, которых в империи ежегодно вскрывалось до сорока тысяч. В письмах из деревни начали меняться крестьянские поговорки: «До бога высоко, до царя далеко», «Лбом стены не прошибешь», «Не нами началось, не нами кончится», «Против рожна не попрешь», «Капля камень точит», «Не так страшен черт, как его малюют». Царь читал чужие письма и некоторые сжигал в камине, а его и уже не его общество в сотнях копий читало письмо матери одного из подследственных Дома предварительного заключения, все шесть этажей которого были забиты людьми до отказа: «»Больного и оглохшего сына в одиночке били по голове, по лицу, били городовые в присутствии полицейского офицера так, как только может бить здоровый, но бессмысленный, дикий человек в угоду и по приказу своего начальника человека, отданного их произволу, беззащитного узника. Научите меня, куда и к кому мне прибегнуть, у кого искать защиты от такого страшного насилия, совершенного высокими людьми. Прежде мы все надеялись, что наши дети окружены людьми, что начальство – люди развитые и образованные. Но вот те, которые поставлены выше других, выше многих, не постыдились поднять руку на безоружных, связанных по рукам и ногам людей, не задумывались втоптать в грязь человеческое достоинство. Нам говорят, что осужденный не человек, он ничто. Но мне кажется, что для человека и осужденный все же остается человеком, хотя он и лишен гражданских прав. Наших детей в тюрьмах замучивают пытками, забивают, сажают в мерзлые карцеры без окон, без воздуха и дают глотками воду, да и то изредка».

На многочисленные запросы, составленные так, что на них было нельзя не ответить, надзирающий за арестантскими домами прокурор ответил: «Письмо к нашему величайшему стыду, содержит чистую правду». Листовки доносили до подданных слова казненного ни за что Ипполита Мышкина: «Бунт – единственный орган народной гласности. Нас могут пытать, мучить, а мы даже не можем искать правду. Нас лишают даже возможности довести до сведения общества, что на Руси с политическими преступниками обращаются хуже, чем турки с христианами». Зарезавший шефа жандармов Мезенцева Кравчинский писал в прокламации, что над виновниками свирепостей над революционерами они создали свой суд, справедливый, как те идеи, которые они защищают, и страшный, как правительственные репрессии. Александр Михайлов заявил в листовке, расклеенной по Петербургу: «За российские порядки должен отвечать тот, кто сам не хочет делить с кем-либо ответственность – российский самодержавец. Убийство самодержавца убьет саму идею самодержавия!» Внутри партии «Земля и воля» Георгий Плеханов объявил, что на кончике кинжала парламент не построить, а цареубийство – вставка трех палочек вместо двух при имени Александр. Идеолог терроризма Николай Морозов ответил, что сила не в числе, а в героизме. Группа «Свобода и смерть» не стала тратить жизнь на многолетнее создание массовой революционной организации с обязательным арестом в начале или середине пути. Револьверщики хотели добиться от самодержавия политических и демократических свобод, введения всеобщего избирательного права, с созывом Учредительного собрания, свободы слова, печати, собраний. Револьверщики не считали террор главным своим оружием, а только средством мести за казни своих товарищей. В течение нескольких месяцев все изменилось.

Найти место для проведения съезда «Земли и воли» в империи было непросто. С 1877 года полиция и дворники следили за всеми собраниями людей в кабаках, ресторанах, даже усадьбах и квартирах. Сначала туда, где собирались подданные, приходил полицейский, за ним околоточный пристав, выяснял цель собрания, проверял документы и переписывал всех присутствующих. Однажды во время очередной тотальной облавы на Невском проспекте полицейские в дешевой гостинице задержали семьдесят жителей Петербурга, проводивших время с девицами легкого поведения. Землевольцев среди них не оказалось, а случайных задержанных городовые всю ночь развозили по их семьям, которые удостоверяли личности своих мужей, сыновей, отцов. Резонанс в имперской столице случился большой, и у «Земли и воли» прибавилось сочувствующих.

Съезд землевольцев решили проводить в Тамбове, лежавшем на полдороге между Петербургом, Москвой, Киевом и Одессой.

Для выработки единой программы 16 июля 1879 года в город-курорт Липецк собрались члены группы «Свобода и смерть» и близкие к ним южане-народники: Александр Михайлов, дворянин и бывший студент петербургского Технологического института, замучен в Петропавловской крепости; Александр Баранников, офицер в отставке, замучен в Петропавловской крепости; Николай Морозов, двадцать два года провел в Петропавловской и Шлиссельбургской тюрьмах; Мария Оловенникова-Ошанина, дворянка, умерла в эмиграции; Лев Тихомиров, дворянин, идеолог террора, эмигрант, отрекся, прощен, вернулся в Россию, где умер статским советником в 1922 году; Михаил Фроленко, двадцать два года провел в тюрьмах, умер в 1938 году; Степан Ширяев, взрывник, замучен в Петропавловской крепости; Николай Колодкевич, пять раз отбивался от полиции, замучен в Петропавловской крепости; Андрей Желябов, повешен; Григорий Гольденберг, выдал сто сорок три народовольца, убит или покончил жизнь самоубийством в тюрьме.

Десять участников Липецкого сбора создали Исполнительный Комитет «Народной воли», взорвавший самодержавие. В течение трех лет в него на замену погибших товарищей входили Григорий Исаев, замучен в Шлиссельбургской крепости; Аарон Зунделевич, двадцать пять лет провел на страшной забайкальской каторге на Каре и Акатуе; Софья Иванова, каторжанка; Татьяна Лебедева, погибла на каторге; Ольга Любатович, каторжанка; Софья Перовская, повешена; Екатерина Сергеева, каторжанка; Вера Фигнер, двадцать лет провела в тюрьмах; Анна Якимова, каторжанка; Юрий Богданович, замучен в Шлиссельбурге; Михаил Грачевский, сжег себя в Шлиссельбурге; Савелий Златопольский, замучен в тюрьме; Анна Корба, двадцать лет провела на Каре и Нерчинске; Мартин Ланганс, замучен в Петропавловской крепости; Николай Суханов, лейтенант флота, расстрелян; Наталья Оловенникова, каторжанка; Петр Теллалов, замучен в тюрьме; Михаил Тригони, провел двадцать лет на Карийской каторге; Степан Халтурин, повешен; Яков Стефанович, каторжанин; Николай Бух, каторжанин. Выдающимися агентами Исполнительного Комитета «Народной воли» стали Айзик Арончик, замучен в Шлиссельбурге; Михаил Ашенбреннер, подполковник, двадцать лет провел в Шлиссельбурге; Лев Гартман, эмигрант; Геся Гельфман, замучена в Петропавловской крепости; Игнатий Гриневиций, погиб; Николай Клеточников, замучен в Петропавловской крепости; Александр Пресняков, повешен; Николай Саблин, погиб при аресте; Макар Тетерка, замучен в тюрьме; Андрей Франжоли, умер от чахотки; Лейзер Цукерман, замучен на каторге; Александр Штромберг, лейтенант флота, расстрелян.

Народовольцы

Одиннадцать револьверщиков в Липецке проголосовали за ниспровержение самодержавия и воцарение политических свобод с помощью вооруженной борьбы с монархией. Если охраняемый жандармами, полицией, армией самодержавный Александр II не пойдет на изменение политического строя в России, одиннадцать не имевших денег, власти, поддержки государства и прессы нелегальных революционеров решили убить государя миллионов подданных. Александр Михайлов обвинил императора в обмане народа, реформенном лицемерии, в кровавом подавлении польского восстания 1863 года, в подавлении инакомыслия, в жестокости, в казнях революционеров, издевательствах над политическими подследственными и заключенными. Через два года народовольцы взорвали царя, победив в дуэли, в которой победить невозможно.

В небольшой роще на Песках у реки Липенки главным свои делом револьверщики назвали агитацию и пропаганду среди студентов, офицеров, рабочих, в обществе. Политическая борьба должна была закончиться проведением социальных преобразований в империи. Социал-революционная партия должна была сломать деспотизм, захватить власть и передать ее в руки народа. Террор рассматривался только как средство достижения цели. Морозов заявил, что политическое убийство – это прежде всего акт мести за погубленных товарищей, единственный акт самозащиты и отличный агитационный прием. Центральный удар со страшной силой заставит содрогнуться всю политическую систему. Тайная группа террористов будет очень страшной для врагов, которые будут каждую минуту дрожать за свою жизнь, неизвестно откуда ожидая карающую руку. Морозов предложил револьверщикам заняться только террором, но в июне 1879 года поддержки не получил.