Читать книгу "Террористы"

«Москва как всегда – впереди живот и кулак, а голова в…» Нигилисты

Недалеко от столичного Гостиного двора, на Садовой улице, прямо на традиционном императорском маршруте, качался багровый полицейский и орал просто в стену трехэтажного доходного дома: «Плевал я на закон! Меня назначил император, а он выше, чем закон. Значит, и я – выше, чем закон! Закон – не для всех! Он – пугало для народа! Вот мой – закон – кулак!» Из находившейся рядом сырной лавки выбежал какой-то человек, кажется владелец, подобрал валявшийся рядом с околоточным надзирателем пакет, из которого почти вывалился круг очень хорошего сыра, и свистнул извозчика. Вдвоем они погрузили полицейское тело в пролетку, и оно поехало домой отдыхать. Было то ли позднее утро, то ли ранний день. На разыгравшуюся в центре имперской столицы почти дикую для европейского взгляда сценку, проходившие на Невский проспект петербуржцы внимания не обратили. Дело привычное.

Правители и тем более не избираемые народом государи, долго находящиеся у власти, надоедают гражданам или подданным независимо от того, хорошие они или плохие. В демократических странах президента или премьер-министра просто сменяют на постоянных выборах, и жизнь государства продолжается в соответствии с конституцией. А в монархических державах количество недовольных растет, растет и растет годами и десятилетиями, а потом, в зависимости от числа инакомыслящих, страна взрывается кровавой революцией, которой все равно, кого и сколько убивать. Когда в феврале 1856 года умер российский царь Николай I, поэт-дипломат Федор Тютчев то ли сказал, то ли всадил прямо в уже довольно многочисленное гражданское общество империи: «Не торопитесь радоваться, может быть придется плакать». В смысле его слов державе пришлось разбираться почти четверть столетия.

Обученный и воспитанный гвардейцем и поэтом Александр II еще в цесаревичах почти год путешествовал по России и столько же по Европе, знакомясь с державами и их жизнью. В России наследнику-цесаревичу за время полугодового похода поданные передали пятнадцать тысяч прошений и жалоб. Местные власти сначала расстроились, но потом быстро успокоились, почти не увидев для себя последствий от прозвучавших народных стонов. В Европе Николай I запретил сыну посетить Францию. Жандарм-государь всерьез решал на заседаниях Государственного совета, стоит ли признавать в империи само существование Французской республики. Само собой, наследнику престола там было делать нечего.

При вступлении на имперский трон Александр II провозгласил в стране судебную правду и стремление к просвещению. Он попытался запретить по мелочам цепляться к газетам, журналам, книготорговцам и студентам. Общество знало, что Россия середины XIX века почти банкрот с административными, экономическими, военными и культурными проблемами. В выступлении перед московскими дворянами новый государь заявил, что лучше уничтожить крепостное право сверху, чем ждать от поданных удара снизу. В государстве начался общественный подъем, а в обществе стали говорить, что новый государь хочет правды, честности и просвещения.

Российская земля по закону являлась собственностью дворян-помещиков, а крепостные и государственные крестьяне веками были только временными держателями своих наделов. Освобождать крестьян и проводить земельную реформу в империи чиновники и дворяне стали по обычному византийскому способу, то есть кулуарно и само собой без обсуждения в обществе, приняв впрочем, к рассмотрению от всех желающих множество проектов реформы.

В нечерноземной, черноземной и степной России были установлены крестьянские наделы от двух до десяти десятин. У многих работящих крестьян тут же отобрали «лишнюю» землю, само собой в пользу помещика, произвольно определив минимальные и максимальные размеры наделов. Веками деды и отцы выкорчевывали пни, на своей пашне, обихаживали и поливали ее потом, а теперь их детям приказали отдать свою приведенную в идеальный порядок пашню тем, кто никогда на ней не работал. Вековую пашню крестьяне могли выкупить у помещиков, естественно на их невменяемых условиях. Вся помещичья земля должна была находиться не далее пятнадцати километров от имения, а крестьянам предстояло ходить на свои наделы за десятки километров. Оставленные им минимальные и максимальные наделы крестьяне тоже должны были выкупать у помещиков, но уже с помощью казны. Само собой, стоимость земли помещикам тут же подняли в четыре-шесть-десять раз и более. Годами крестьяне выкупали свои наделы в собственность и столько же лет продолжали нести перед дворянами трудноперечисляемые оброчные, барщинные, гужевые и продовольственные обязанности. Денежные повинности дополнялись работой крестьян на помещиков, сорок мужских и тридцать женских трудодней в год с одной души крепостного человека, с которого, естественно, продолжали брать подушную подать. За период выкупа земли крестьяне переплатили сверх рыночной стоимости несколько российских годовых бюджетов. Крестьянская реформа уничтожила личное рабство крепостных, но тут же создала ненормальные условия хозяйствования. Многие крестьяне вообще не понимали что происходит, говоря, что дворяне опять, опять и опять отнимают их исконные права.

19 февраля 1861 года Манифест об отмене крепостного права и Положение о вышедших из крепостной зависимости крестьянах подписал Александр II. Их объявили народу в прощенное воскресенье перед Великим постом 5 марта. Свидетели-современники писали, как из Зимнего дворца в чудный и светлый день вышел царь и вокруг, от Дворцовой площади до Невского проспекта стоял народ. Все отмечали на улицах невылазную грязь, неубранный мерзлый снег, лужи и лед, даже перед Зимним дворцом. Царь, бледный и безмолвный, ехал к Невскому в коляске, а вокруг опускался в грязь на колени и вставал из грязи мокрый народ. По всей России двадцать два миллиона крепостных и два миллиона удельно-дворцовых крестьян встретили Манифест с недоумением, как и двадцать четыре миллиона крестьян государственных. Со сходов они расходились молчаливые, нахмуренные и разочарованные. Они не только не получили горячо желаемой земли, но даже потеряли самую дорогую ее часть. Федор Тютчев назвал начало царствования Александра II оттепелью, сменившую эпоху актера-лицедея Николая I. Вдруг оттепель образовала море растаявшего льда и волны начали захлестывать самодержавие. После отмены крепостного права в стране начались волнения. За 1861-1863 года народ тысячу раз попытался разобраться в косноязычном и путанном Манифесте 19 февраля.

Тысячи крестьян назвали Манифест подложным и стали отказываться от работы на имениях. Помещики вызывали войска, которые арестовывали зачинщиков, а остальных массово пороли и заставляли бесплатно кормить воинские команды. Крестьяне заявляли, что «земля Божья и царская, а через два года будет крестьянская».

Великий поэт Николая Некрасов заявил, что это не воля, а чистый обман. Военный министр Милютин назвал гражданских министров тупыми и неспособными лицами, несколько тверских помещиков признали освобождение крестьян без земли аморальным и их на полгода посадили в Петропавловскую крепость за излишнюю разговорчивость. Разоренные крестьяне массово стали переселяться в города, в которых так же массово стали открывать фабрики и заводы. Сотни студентов, журналистов, даже чиновники и офицеры в повсеместно открывшихся воскресных школах начали учить грамоте и основам знаний тысячи новых крестьянских рабочих, солдат и их детей, ремесленников. К лету 1862 года все воскресные школы были закрыты, а среди учителей-добровольцев начались аресты. Людей судили по обвинению в преступном образе мыслей. В столицах изменили правила приема в университеты, сократив количество бюджетных мест с шестидесяти до одного процента. Теперь высшее образование сталось почти недоступным разночинцам. В державе появилось много молодых людей, которые позднее стали называть народниками. Через год власти провели реформу образования, но было уже поздно.

После образовательной были проведены земская и судебная, цензурная, городская и военная реформы. Самой последовательной и чуть ли не доведенной до конца стала реформа судебной системы. В 1864 году в империи был введен внесословный, гласный суд с участием присяжных заседателей, адвокатурой и состязательностью сторон. Судебные заседания могли быть открытыми, и о них стала писать пресса. Вводился высокий образовательный ценз и принцип несменяемости судей. Впрочем, из обыкновенного порядка судопроизводства быстро изъяли политические дела.

Реформа образования коснулась всех подданных империи. Для учебы были отменены все сословные ограничения. Начальные школы стали открывать общественные организации и частные лица. Окончившие классическую гимназию дети разночинцев, купцов, духовенства, мелких чиновников и обер-офицеров, незаконнорожденных, крестьян и рабочих теперь могли поступать в университеты. Окончившие реальные училища поступали в технические институты. Стали открываться всесословные женские медицинские и педагогические училища. Университетам вернули автономию без права участия в них студентов. Ими стали руководить советы, имевшие право присуждать ученые степени и звания. Должности ректоров, деканов и профессоров стали выборными, с последующим утверждением министром народного образования. К 1880 году только в российских университетах учились более десяти тысяч студентов, и это была большая сила.

Газета и журналы Петербурга и Москвы освобождались от цензуры, но по желанию подвергались судебному преследованию, и их постоянно предупреждали, штрафовали, закрывали. Толстые дорогие книги больше не цензурировались, но доступные для населения издания объемом менее десяти печатных листов проверялись цензорами. Первые издания «Капитала» Карла Маркса в России продавались совершенно свободно. Либеральное отношение к средствам массовой информации было закончено в 1866 году, после покушения на Александра II бывшего студента Дмитрия Каракозова.

Карл Маркс

В результате более чем половинчатых реформ Александра II в исторический процесс были вовлечены десятки миллионов подданных из всех слоев общества. Незавершенные и разрушающие реформы не дали землю крестьянам и политические права подданным на громадной территории со множеством национальных и культурных особенностей. Если бы Зимний дворец прислушался в народу в 1861 году, вполне возможно, что позднее не произошло бы ни социальных потрясений, ни бессмысленных кровавых войн, ни сумасшедших революций. Зимний не прислушался и поэтому сам подписал себе смертный приговор. Самодержавие, как всегда с конца XVIII века, поступило по своему хотению и по своему велению, и это в результате не сошло ему с рук. Совсем скоро целое сословие поданных начало сотрясать основы империи. Выдающийся писатель Иван Тургенев назвал этих новых русских людей нигилистами. Чтобы эти основы сотрясались быстрее и опаснее, высшие сановники стали тормозить и вообще блокировать полуначавшиеся полуреформы Александра II. Население России после 1860 года достигло ста миллионов человек и среди них было множество людей, которые хотели заниматься любимым делом в благополучной стране и быть счастливыми людьми. Как обычно, счастья для них не хватило, и это произошло не в первый раз в империи, но почти в последний.

Освобожденные крестьяне, как и множество других сословий страны, не могли не только реализовать себя, но даже достойно жить. Они почти не имели правовой, гражданской и социальной самостоятельности. Самодержавие в сотый или тысячный раз объявило себя незыблемым, а император Александр II раз за разом заявлял, что конституционная форма правления принесет России несчастье, не уточняя, имеет он в виду монархию или подданных. Государственный либерализм 1861-1865 годов не усилил, а подорвал самодержавие. Монархия в сотый раз не захотела регламентировать себя законодательно, но в сто первый раз появилось много поданных, которые решили сделать это самостоятельно. Вдруг вместо десятков дворян-инакомыслящих в державе появились даже не сотни, а тысячи разночинцев-оппозиционеров. Самодержавие автоматически всегда строило поданных в строй с руками по швам, но в этот раз у него ничего не вышло. Вместо открытого и всесословного гражданского общества в империи с 1860-х годов стало создаваться оппозиционно-заговорщицкое подполье. Уже сотни тысяч, если не миллионы людей видели, что по-старому жить нельзя, а так как нужно и можно, не дают. Самодержавие ни при каких условиях не хотело себя ограничивать и желало только наслаждаться жизнью, произвольно-деспотически используя результаты чужого труда. Мнение захотевших иметь право голоса миллионов подданных монархию не интересовало. Когда по империи разнесся слух, что сто тысяч человек подписалось под письмом к царю о конституции, этот слух опровергли чуть ни не официально: «где это вы нашли в нашем столичном царстве-государстве столько грамотных людей?» Вельможи говорили царю, что России до революции как до Луны, и некоторые сановники уточняли, что она к ней очень быстро летит. Весь XIX век корабль самодержавия то сползал с мели, то натыкался на рифы. Множество людей стало разбираться, как им добиться счастья и благополучия, но некоторые подданные разбираться не захотели.

Майским утром 1862 года главноуправляющий Третьим отделением и шеф Корпуса жандармов вскрыл доставленный почтой пакет. Там лежала прокламация, которую уже читала вся имперская столица: «Скоро наступил день, когда мы распустим красное знамя будущего и с громким криком «Да здравствует социальная и демократическая республика» двинемся на живущих в Зимнем дворце. Мы издадим одним крик: «В топоры!» и тогда, кто будет не с нами, тот будет против. Кто против, тот наш враг а врагов следует истреблять всеми способами». Автор радикальной листовки «Молодая Россия» Петр Заичневский уже сидел в Петропавловской крепости за прокламацию «К молодому поколению». Членов его кружка и распространителей листовки арестовали, быстро судили и отправили в Сибирь. Умственное брожение катилось по России.

Петр Чаадаев

Великий поэт и редактор читаемого всем обществом журнала «Современник» Николай Некрасов писал, а грамотная империя читала о монархии: «Кого хочу – помилую, кого хочу – казню; Закон – мое желание! Кулак – моя полиция!» Его помощник по журналу Николай Чернышевский, почти первый революционный и народный демократ, заявлял, что в процессе борьбы в империи должен появиться один класс людей, одновременно работников и хозяев. Летом 1862 года «Современник» закрыли почти на год, а Чернышевского, сразу же после заявления, что «правительство ничего против него не имеет и ни в чем не подозревает», арестовало Третье отделение и отвезло в страшный Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Царь-реформатор радостно писал брату, что очень рад аресту Чернышевского, с которым давно было пора разделаться. Третье отделение неоднократно ему докладывало, что не может угнаться за талантливыми революционными мыслями литераторов и ученых в газетах и журналах, сравнивая их с бурным потоком, сносящим все плотины.

Николай Чернышевский

Доказательств преступной деятельности Чернышевского, естественно, не было, и жандармы полгода проверяли его бумаги на наличие преступных записей симпатическими чернилами. Поскольку Чернышевского даже не допрашивали, он объявил голодовку, и ему разрешили работать. В феврале 1863 года Чернышевский в равелине закончил свой знаменитый роман «Что делать?» Роман для проверки передали в Третье отделение, которое поленилось читать рукопись и отправило его в цензурный комитет. Цензоры решили, что жандармы прочитали и не нашли крамолы, спросить побоявшись, сами читать тоже поленились и со своей цензурно-полицейской дури передали антимонархический роман государственного преступника Некрасову. Великий поэт возобновил «Современник» и весной 1863 года три долгих, долгих, долгих месяца печатал роман. Вот так работали государственные органы по охране империи в 1863 году!

«Что делать?» поднял на ноги всю читающую молодежь в державе. Третье отделение очнулось и подготовило против Чернышевского подложные документы и лжесвидетелей, заявивших, что литератор готовил прокламацию «К барским крестьянам». Все было сделано как всегда топорно, и о подлогах тут же узнало все гражданское общество, с яростным презрением к монархии в феврале 1964 года читавшее приговор Правительствующего Сената: «За злоумышления к ниспровержению существующего порядка, за принятие мер к возмущению и за сочинение возмутительного воззвания к барским крестьянам и его передачу для напечатания и распространение – лишить Чернышевского всех прав состояния и сослать на каторжную работу в рудниках на четырнадцать лет и затем поселить в Сибири навсегда». Кроме Чернышевского в Сибирь сослали многих инакомыслящих с формулировкой «за преступный образ мыслей и за знакомство с некоторыми из близких знакомых государственных преступников». Во время гражданской казни Чернышевского весь эшафот забросали букетами цветов. Метальщиков букетов, естественно, арестовали, очевидно для того, чтобы в следующий раз не в эшафот, а в палачей кидали что-нибудь другое.

На казни присутствовало несколько тысяч студентов, журналистов, литераторов, офицеров и дворян, громко говоривших о лжесвидетельствах и подлогах полиции. После ломания шпаги над головой, государственного преступника должны были тут же на эшафоте переодеть в жуткую арестантскую одежду, для назидания подданных. Конечно, ее забыли привести. Пока за ней послали, казнь приостановилась и в толпе начали хохотать над очередным полицейским тупоумием. Чернышевского посадили в сани и быстро повезли в Нерчинские рудники. Теперь роман «Что делать?» из любопытства прочитали все, кто хотел и не хотел: «Только с равным себе вполне свободен человек. Главное слово – равноправность. Из равенства происходит свобода. Любите светлое и прекрасное будущее, стремитесь к нему, приближайте его, работайте для него».

В 1864 году империя «твердо, беспощадно и жестоко» подавила восстание в Польше, требовавшей независимости. Царство Польское тут же переименовали в Привисленский край. Вскоре в Париже один из поляков стрелял в российского императора, но пуля попала в лошадь. Началось многолетнее соревнование царя с револьвером, в котором он выиграл. Чтобы он больше не выигрывал, позже пули заменили минами, бомбами и гранатами.

В 1863 году студенты в Москве создали в Москве «Организацию», целью которой стало хождение в народ и подготовка крестьянской революции с помощью заговора. Внутри «Организации» Николая Ишутина образовалась подпольная группа «Ад», один из членов которой, отчисленный за неуплату из университета Дмитрий Каракозов не захотел ждать годы. Он заявил, что главной помехой для создания нового общества в России является император Александр II, но его не поддержали в «Аду». Тогда Каракозов поехал в Петербург убивать императора один. Даже в Москве знали, что царь ежедневно после трех часов дня любит гулять в Летнем саду Петербурга.

4 апреля 1866 года после двух часов дня к главному входу в Летний сад со стороны набережной Невы подъехала царская карета. Как обычно, ее сопровождали два жандарма, но Летний сад, само собой, был закрыт и освобожден от гуляющих особым полицейским нарядом. Почти два часа Александр II с племянниками герцогом Лейхтенбергским и принцессой Баденской гулял по летним аллеям. Около четырех часов дня все трое вернулись к главному входу. У решетки Летнего сада всегда собиралась небольшая толпа зевак, смотревших на царя. Александр II милостиво кивнул любопытным подданным и направился к карете. Вдруг от зевак сзади царя вывернулся какой-то студент, вытащил револьвер и поднял руку. В толпе дико ахнули, царь резку обернулся, Каракозов выстрелил с семи метров и не попал. Второй раз он стрелять не стал, очевидно не выдержали нервы. Позднее сановники придумали легенду, что Каракозова по руке ударил живший в Петербурге костромской крестьянин-ремесленник Осип Комиссаров.

Каракозов побежал по набережной, его тут же догнали все желающие, сбили с ног и начали бить. Полицейские подняли его и повели к царю, и Каракозов громко кричал окружающим: «это я за вас, за вас, братцы, за то, что вас землей обидели». Александр II спросил, русский ли он и почему стрелял. Каракозов сказал, что он русский и стрелял за обман народа. Его отвезли в Третье отделение на Фонтанку, 16. Туда же приехал царь, передал главноуправляющему генералу Н. Мезенцову револьвер стрелка и приказал установить его личность.

Каракозов назвался крестьянином Алексеем Петровым. Пытки в империи давно были официально запрещены, но закованного в кандалы стрелка допрашивали днем и ночью, не давая спать. Каракозов молчал, но в его бумагах нашли адрес Ишутина. Тут же установили его личность, в Москве задержали всех членов «Организации» и «Ада». Ишутина привезли в Петербург и стали выяснять всех его сообщников по кружку. Каракозову туманно пообещали оставить жизнь, и он стал давать показания. По имперской столице ходили слухи, что его поили наркотическими отварами. Жандармов совершенно не устраивало, что Каракозов действовал один, и они собрали огромное дело о всех знакомых его и Ишутина, даже по бесплатной школе, переплетной, швейной и ватной мастерским. Суд приговорил двух студентов к смертной казни. Каракозова повесили, а на Ишутина накинули петлю на шею, и перед тем, как выбить из под ног скамейку, объявили о замене смертной казни пожизненной каторгой. Когда Ишутина свели с эшафота, он уже сошел с ума. В обществе тут же узнали об обстоятельствах казни и об обещании жандармов сохранить жизнь Каракозову за показания. Через несколько дней столица империи читала разбросанные по улицам революционные листовки: «Кровавая революция должна изменить все основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Может случиться, что все дело кончится истреблением императорской фамилии, то есть какой-нибудь сотни-другой людей». Массовые аресты весны 1866 года лондонец-эмигрант Александр Герцен назвал белым террором.

Александр Герцен

«Современник» и все другие оппозиционные издания были закрыты, и в Петербурге началось быстрое создание революционного подполья. Некрасов писал: «Рать поднимается неисчислимая, сила в ней скажется несокрушимая». Эмигрант Михаил Бакунин призывал к анархии, отрицанию государства и немедленному бунту, сбежавший из ссылки в Европу Петр Лавров готовил пропагандистов революционных идей для подданных, радикал Петр Ткачев призывал заговор для свержения «висящего в воздухе самодержавия». В России власти не постеснялись опубликовать приговор арестованному в каракозовском угаре полковнику П. Лаврову: «Признать виновным в сочинении четырех преступных стихотворений, в хранении этих стихотворений и разных статей преступного характера и в намерении проводить вредные идеи в печать». Совершивший головокружительный побег из Сибири в Европу через Азию М. Бакунин выступал на массовых лондонских митингах: «Не иметь свободы – не иметь человеческого облика. Будем разрушать, сколько можем. Осуществление свободы в равенстве это и есть справедливость».

Петр Лавров

Просидевший, как и Бакунин, шесть лет в казематах Петропавловской крепости Ткачев бежал из ссылки в Швейцарию, где призывал в своем журнале «Набат»: «Революционер не подготавливает, а делает революцию. Делайте же ее скорее! Единственная продуктивная форма политической борьбы в России – террор!» Все вместе они требовали от всех Романовых ответа за захват власти, которой они не воспользовались для блага русского народа и которую обратили в самое удушающее ярмо для подданных. Эмигранты-бунтари заявили, что Романовы сами никогда не откажутся от неограниченного самодержавия.

В 1868 году из коммуны студентов Медико-хирургической академии Петербурга вырос знаменитый кружок Марка Натансона и Николая Чайковского. Они создавали студенческие, гимназические, рабочие группы, переводили на русский язык работы западных социалистов, создавали группу шифровального дела, группу помощи товарищам в тюрьмах и ссылках, проповедовали личную аскезу. Чайковцы объявили свой девиз: «Чистое дело – чистыми руками!» Отделения кружка появились в Москве, Саратове, Киеве, Ветке, Орле, Харькове, Одессе. Чайковцы создали подпольную типографию, из которой ддя народа рассылали особые сказки в сорок российских губерний. Они издали и распространили тысячи экземпляров книг Чернышевского, Лаврова, Дарвина, Вольтера, Маркса. Третье отделение внедрило в кружок провокатора, который докладывал в здание у Цепного моста: «Чайковцы абсолютно доверяют друг другу. Между ними нет ни старших, ни младших, все преследуют одну цель».

Натансона и Чайковского арестовали, судили и отправили в Сибирь. Пропагандистка Софья Перовская, ушедшая из дома в народ семнадцатилетняя дочь петербургского губернатора, стала создавать рабочие кружки на Выборской стороне, Васильевском острове, за Нарвской заставой. Она и ее соратники переодевались крестьянами и ночи рассказывали рабочим о социализме. Они хотели, чтобы бывшие крестьяне распространяли их идеи в родных деревнях. Третье отделение поначалу за ними не уследило, потому что яростно занималось «Обществом топора», которого не было. Был учитель Сергей Нечаев, в день праздника по поводу восшествия на престол Александра II, заваливший Петербург листовками: «Кого надо убить из царствующего дома? Всех!»

Полукрепостной-полудворянин, чья фамилия означала «Ничей», писал: «Террор и разрушения – задача в начале революции. Яд, нож, петля! Революция все одинаково освящает в этой борьбе. Это назовут терроризмом. Пусть! Нам все равно!»

После выстрела Каракозова были выпущены новые правила для университетов и институтов. Были запрещены студенческие столовые, кассы взаимопомощи, собрания, библиотеки, и голодные студенты активно превращались в противников полицейского неправового государства. Только взаимовыручка помогала почти половине студентов сводить концы с концами и осуществлять свою мечту о высшем образовании. Нечаев участвовал в студенческих волнениях 1868 года. Он выехал за границу, познакомился с Бакуниным и выпустил в Женеве напечатанный красной кровавой краской журнал «Народная расправа»: «Мы хотим народной, мужицкой революции! Нравственно все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему». Одиночка Нечаев представлял себя руководителем большой подпольной организации. Он называл революционеров обреченными людьми без имени, собственности, привязанностей, чувств.

Нечаев по адресам из буклетов и телефонных справочников разослал по России тысячи писем с листовками и прокламациями. «Черные кабинеты» читали большинство писем из Европы и отправляли их адресатам. Если их не несли в Третье отделение, жандармы преследовали сотни людей за недонесение. Третье отделение прекрасно понимало, что это бумажный бунт, но надо было отчитываться за получаемое жалованье, получать чины и ордена. В обществе прекрасно знали, что Третье отделение выдавало своим сотрудникам деньги на выкуп тиражей книг, вызвавших неудовольствие властей. Многие жандармы деньги присваивали, книги просто конфисковывали и даже перепродавали. Об этом позоре, как и о провокациях с нечаевскими письмами писали европейские газеты, что вызвало у многочисленных читателей очередной шок. В России жандармов стали брезгливо и заслуженно презирать во многих слоях общества. В глазах образованных людей из охранителей империи полицейские превратились в воров с государственными удостоверениями, и во всей России быстро росло число обиженных и недовольных.

Третье отделение послало к Бакунину и Нечаеву в Швейцарию своих агентов с поддельными рекомендациями от их реальных знакомых. Назад они ехали с десятками писем к настоящим оппозиционерам, которых тут же арестовывали. Скандал в империи вышел большой, и Нечаева объявили особо опасным революционером. В 1869 году он появился в Москве и Петербурге и начал создавать свою организацию «Народная расправа», куда вступили десятки человек. Нечаев с тремя приятелями зверски убил своего конкурента студента Иванова, выступившего против его постоянных провокаций. Сам Нечаев сбежал за границу, но по уголовному делу полиция вышла на «Народную расправу» и с удовольствием арестовала сто пятьдесят человек. Судил уже не суд с присяжными, а особое совещание при Министерстве внутренних дел, военные и специальные суды. В июле 1871 года десятки студентов были отправлены на каторгу, в ссылку, в Сибирь.

Александр II обиделся на мягкий приговор и приказал министру юстиции изменить либеральное законодательство. Тут же было создано Особое присутствие Правительственного Сената, занимавшееся только политическими делами или делами, объявленными таковыми. Само собой, сто оправданных по делу «Народной расправы» студентов опять арестовали и без суда административно вышвырнули в «места не столь отдаленные», как называли Западную Сибирь, и в «места отдаленные», то есть Восточную Сибирь. Теперь Третье отделение могло до бесконечности продлевать сроки административных ссылок, и часто это делало.

Летом 1872 года Швейцария выдала Нечаева России как уголовного преступника. Через год ему на суде объявили двадцать лет сибирской каторги. Он заявил: «Во главе империи много людей, живущих по выражению «После нас хоть потоп!» Долой царя-кровопийцу!» Нечаева засунули в Секретный дом Алексеевского равелина Петропавловской крепости, где он умер в ноябре 1882 года. Все другие революционно-оппозиционные группы в России открестились от методов Нечаева, а великий Федор Достоевский по делу о «Народной расправе» написал знаменитый роман «Бесы».

Летом 1873 года члены кружка Александра Долгушина пошли по уездам Московской губернии рассказывать, что «на земле скоро все будут равны». У них был переносной печатный станок, и Подмосковье наводнили тысячи листовок. Некоторые крестьяне рассказали о долгушенцах старостам, те донесли становым приставам. Долгушинцев арестовали, судили и отправили на каторгу. Во многих городах прозвучал клич «В народ» и там началось создание мастерских сапожников, столяров, слесарей, швей, где обучали оппозиционеров-пропагандистов. На печатание книг-сказок для народа собирались деньги по всей России.

Весной 1874 года тысячи молодых, который вскоре назвали народниками, из Петербурга, Москвы, Киева, Саратова, Самары двинулись на Волгу, Дон, Днепр и Урал. Они агитировали в сорока имперских губерниях, шли от села к селу, от деревни к деревне, разговаривали на социальные и социалистические темы, распространяли листовки, прокламации, брошюры. Народники и крестьяне говорили на разных языках. Были случаи сдачи народников в полицию крестьянами.