Читать книгу "Террористы"

Вал административных арестов и высылок катился по империи, подминая под себя виновных и невиновных. Присяжной поверенный, сын генерал-лейтенанта Александр Ольхин, закончивший знаменитый Александровский лицей, бывший дипломат и мировой судья, защищал землевольцев и в процессе сказал, что сидящие в доме предварительного заключения люди являются мучениками, потому что подвергать лиц, только заподозренных в политическом преступлении ужасам одиночного длительного заключения незаконно и бесчеловечно. Третье отделение распустило слухи, что Ольхин набросился на политические процессы для получения резкой популярности и расширения своей адвокатской деятельности. На следующих процессах Ольхин разоблачил подставных полицейских свидетелей, и заявил, что они дают показания за обед в дешевом трактире. Он потребовал, чтобы «расследование политических преступлений не поручалось тем учреждениям, которые в слепом рвении и правого делают виновным».

Ольхин стал собирать деньги для «Народной воли», хранил партийные деньги, давал приют нелегальным, даже сочинил революционную песню. Судить по закону его было не за что и полиция без суда закатала его в Вологодскую область, а потом в дальний Яренск. Через несколько лет его перевели под надзор в Пермскую губернию. Он где-то прокомментировал «особу государя императора» и жандармы тут же с удовольствием продлили ему ссылку еще на пять лет, а потом еще на три года, за то, что у него вроде бы переночевали, согрелись и поели три бежавших из ссылки революционера.

В 1887 году Ольхину после десятилетней ссылки разрешили переехать под полицейский надзор в Нижний Новгород без свободы передвижения. Он работал адвокатом, публиковался в местных газетах, и вскоре молодежь стала называть его «гением ума, мучеником свободы, истинным патриотом». Ему разрешили на несколько дней приехать в Петербург для встречи с родственниками и близкими. Неизвестно, какое количество филеров наблюдало за ним, но то, что их было очень много, совершенно очевидно. Из донесения петербургского губернатора в департамент полиции МВД: «Учрежденным за Ольхиным негласным наблюдением в столице было установлено, что он встречался: с редактором газеты «Новости » Нотовичем, инженером Маляевым, доктором истории Семеновским, присяжными поверенными Корсаковым и Дорком, коллежским советником Шапировым, отставным поручиком Павленковым, литератором Успенским, учителем Вишневским, полицейским Нелюбовым, мещанином Беклишевым, купцом Бурцевым, почетным гражданином Рафаловичем, редакторшей Тюфяевой».

День за днем и год за годом несусветное количество полицейских носилось за оппозиционерами по империи, выясняя как они проводят свое время, и успешно прожигая монархический бюджет. В подавляющем числе случаев докладывать начальству жандармам было нечего, и они занимались мифотворчеством, каждый в силу своих способностей, выдумывая, преувеличивая, возводя напраслину на невиновных людей. В 1892 году Ольхин обратился в МВД с просьбой разрешить ему вернуться в Петербург, но жандармы и полиция сочли это преждевременным. Только через два года Ольхину разрешили жить в столице, где он вскоре и умер. Тысячи и тысячи людей вслед за революционером Германом Лопатиным могли сказать, что самодержавие слизнуло у них жизнь. Число людей, ненавидевших монархию, постоянно и стабильно росло, как постоянно и неотвратимо приближался 1917 год. Перед смертью Ольхин написал стихи, которые были выпущены тысячной листовкой: «Жалкий страх не породит измену. Пусть борьба неравна и трудна, нам уже идут борцы на смену, и победа наша решена».

Кроме Квятковского и Мартыновского, на квартире невесты в полицейскую засаду попал Ширяев, который не имел права к ней заходить. Александр Михайлов и его соратники сменили все квартиры и паспорта. Это было почти невозможно, но народовольцы это сделали. Исполнительный Комитет успешно переправил хозяина дома с мезонином Льва Гартмана-Сухорукова за границу, и о«Народной Воле» заговорили в Европе.

«Народная воля» имела тесные связи с либеральными и оппозиционными кругами во Франции, Германии, Италии, Польше, Румынии, Болгарии, Венгрии. Исполнительный Комитет несколько раз писал письма К Марксу и Ф Энгельсу. Рассказывали Европе о русских революционерах С. Кравчинский, П. Лавров и другие имперские эмигранты. Российское посольство в Париже потребовало у французских властей выдачи находившегося там Гартмана, но у него ничего не вышло. Дело Гартмана вызвало колоссальный интерес европейской общественности к борьбе народовольцев против самодержавия. Теперь о том, что в России свирепствует монархия, знали не только либералы, но и все, кто читал европейские газеты, которые опубликовали обращение Исполнительного Комитета русской революционной партии к французскому народу: «Мы обращаемся ко всей Франции с полной надеждой, что она не допустит свое правительство до подобного шага. Единственная политика, достойная великого народа, требует, чтобы вы другим желали того, что и самим себе».

Фридрих Энгельс объяснял Европе, что такое имперское самодержавие: «Агенты правительства творят там невероятные жестокости. Против таких кровожадных зверей нужно защищаться как только возможно, с помощью пороха и пуль. Политическое убийство в России единственное средство, которым располагают умные, смелые и уважающие себя люди для защиты против агентов неслыханно деспотического режима». Виктор Гюго в газетах опубликовал открытое письмо французским властям: «Вы не выдадите этого человека!» В защиту Гартмана выступали известные общественные деятели, журналисты, политики, и монархической России революционера-террориста не выдали. В Европе заговорили о звонкой пощечине царскому произвольному режиму от мирового общественного мнения.

«Народная воля» решила создать в Европе постоянное представительство. Исполнительный Комитет писал Карлу Марксу: «В царстве византийского мрака и азиатского произвола любое движение общественной мысли – синоним революционного движения. Наша задача была бы значительно облегчена, будь за нас серьезное сочувствие общественного мнения свободных стран, для чего требуется лишь знание истинного положения дела в России». Маркс переслал Исполнительному Комитету свою фотографию с дарственной надписью. Многие русские эмигранты читали лекции в европейских университетах о внутренней политике имперского самодержавия, успешно дискредитировавшего прежде всего себя, и со своими выступлениями объезжали десятки городов Европы и США. Представители «Народной воли» передавали европейским газетам и журналам материалы о всегда закрытой России, которые активно печатались. Народовольцы в Европе распространяли прокламации и брошюры, разоблачали лживые и провокативные статьи, публикуемые заграничными агентами Третьего отделения. Внимание к небывалой дуэли «Народной воли» с Александром II в Европе стало всеобщим. Уже в начале 1880 года и в России и за границей стало широко известно имя агента Исполнительного Комитета Степана Халтурина, взорвавшего Зимний дворец, главную резиденцию императора всероссийского.

Степан Халтурин

Двадцатичетырехлетний вятский государственный крестьянин Степан Халтурин после окончания земского училища приехал в Петербург, работал в мастерских, на заводах, занимался самообразованием в рабочих кружках. Он стал пропагандистом и агитатором, в 1877 перешел на нелегальное положение и вместе с рабочим В. Обнорским создал быстро разрастающий «Северный союз русских рабочих». Двести членов союза участвовали в стачках, рассказывали товарищам, почему с них берут деньги за то, за что можно и нельзя. Халтурин был абсолютно уверен, что быстро увеличивавшееся рабочее движение сыграет главную роль в борьбе за социальное равенство в империи.

В конце 1879 года Исполнительный Комитет предупредил Степана Халтурина о ближайшем разгроме его рабочего «Союза» и его аресте следующей же ночью. Пораженный Халтурин с ужасом и отвращением читал переданные ему Михайловым копии донесений провокаторов о его деятельности: «Агентура доносит, что рабочие Путиловского завода Шкалов, Форсман, Оленев, Гроссман, Архипов, Корсиков, какой-то токарь Александр расходятся по другим мастерским для распространения там пропаганды. В портерной лавке на реке Пряжке у Бердова моста рабочий завода Берда Илларион Редкин почти ежедневно в обществе многих рабочих поет песни и стихи, не разрешенные правительством и направленные против Особ Императорской Фамилии. В портерных около Коломны партиями собираются рабочие и обсуждают разные вопросы, касающиеся социализма».

Благодаря предупреждению «Народной воли» Халтурин ушел из-под ареста, как и многие его товарищи, но «Северный союз русских рабочих» был полностью разгромлен и перестал существовать. Халтурин хотел разговаривать с хозяевами фабрик и заводов, выдвигать экономические требования и постепенно добиваться социального равенства. Осенью 1879 года Степан Халтурин решил убить Александра II, вступил в «Народную волю» и устроился на работу в Зимний дворец краснодеревщиком. Он считал, что взорвать царя должен рабочий, которому монархия не дает ни жить, ни даже дышать.

В Зимнем дворце числилось пять тысяч человек прислуги и обслуги, большинство из которых жили в подвалах главной царской резиденции. Один из знакомых Халтурина, работавший в Зимнем, рекомендовал его, как прекрасного профессионала – плотника и столяра. Дворцовая полиция проверила фальшивый паспорт вятского рабочего и крестьянин Олонецкой губернии, Каргопольского уезда, Тропецкой волости, деревни Сутовки, Степан Николаевич Батышков стал работать в Зимнем дворце. Его поселили в подвальное общежитие, над которым находилось караульное помещение, а еще выше – императорская столовая.

Еще не арестованный Квятковский и Михайлов решили, что Халтурин-Батышков будет понемногу проносить в Зимний дворец динамит и взорвет его в шесть часов вечера, во время царского обеда. Агент Исполнительного Комитета Николай Кибальчич рассчитал, что для разрушения столовой Зимнего понадобится центнер динамита. Талантливейший ученый хотел совершенствовать орудия сельского хозяйства, создавать трактора и разрабатывать космические аппараты для полетов к звездам. Вместо этого он разработал теорию направленного взрыва и создал гранаты, которых не было на вооружении ни одной из армий мира. Кибальчич совсем не стремился создавать средства массового уничтожения, но на этом очень настаивало Третье отделение Собственной Его Величества Канцелярии.

Сын священника Николай Кибальчич родился в 1853 года на Украине, после окончания гимназии поступил в Петербургский институт инженеров путей сообщения, откуда через год перевелся в Медико-хирургическую академию. На летних каникулах дома, в Нежинском уезде, третьекурсник Кибальчич учил крестьян грамоте, как большинство студентов давал читать им книги. Оставив крестьянину «Сказку о четырех братьях» он уехал в Петербург в академию. Книга-сказка через полгода попала к нежинскому исправнику, долго устанавливавшему, кто дал ее крестьянам. В Петербурге, наконец, арестовали студента Кибальчича и при обыске его комнаты в студенческом доме нашли сверток книг, оставленной на несколько дней на хранение его товарищем. В свертке, к которому Кибальчич, естественно, не прикасался, и это было установлено экспертизой, находились брошюры Лассаля, Чернышевского, «Сказка о копейке», «История французского крестьянина», «О самарском голоде», газета Лаврова «Вперед», бланки купеческих паспортов, сборники стихов. Само собой, Третье отделение не могло пройти против такого ужасного политического преступления и за сказку крестьянам и хранение чужих материалов лучшего студента академии Николая Кибальчича обвинили в преступной пропаганде, арестовали и посадили в камеру здания у Цепного моста на Фонтанке, 16. Его допрашивали беспрерывно, не давали опомниться, требовали назвать несуществующих сообщников и сознаться во множестве преступлений, которых студент не совершал.

Политического преступника Кибальчича перевезли в Черниговскую тюрьму, а затем в страшный Киевский тюремный замок. Он получил сильнейший шок, когда узнал, что вместо полагавшемуся ему по закону пустяка жандармский следователь потребовал ему десять лет каторги, раздув его дело до невозможности.

Три года двадцатипятилетний Николай Кибальчич просидел в тюремной одиночке в невменяемых условиях и весной 1878 года судом присяжных был фактическим оправдан. Он захотел восстановиться в Медико-хирургической академии, но Третье отделение воспрепятствовало. Вездесущий Александр Михайлов предложил ему вступить в свою группу «Свобода и смерть» и наказанный монархией ни за что, ни про что Кибальчич согласился. С этого момента не наказывавшему своих зарвавшихся чиновников Александру II осталось жить меньше трех лет, и если бы император захотел, он мог бы об этом догадаться и легко предотвратить свой ужас.

Как теоретик и практик Николай Кибальчич не имел себе равных. Револьверные покушения на царя Каракозова, поляка Березовского в Париже и Соловьева были неудачны и Кибальчич обсудил с Квятковским и Михайловым возможность взорвать императора наверняка. Он самостоятельно и очень быстро выучил английский, французский и немецкий языки, чтобы изучить все существующие материалы по взрывчатым веществам. Различные пособия по минному делу Кибальчичу передали кронштадские моряки-народовольцы. Студент-медик разработал способ изготовления динамита домашним способом в обычной квартире. Кибальчич изобрел десятки комбинации мин, бомб, взрывных устройств, приспособленных на все случаи жизни, для взрывов на земле, под землей, в воде, в воздухе. Он передал Михайлову список необходимых ему для создания бомб материалов, занимающих наименьший объем, сильной и слабой разрушительности, разлета осколков. Его динамитная лаборатория в квартире у петербургских Пяти углов стала лучшей в империи и это признали потом все эксперты на суде.

К началу ноября 1879 года Кибальчич уже создал центнер динамита, использованного под Одессой, Запорожье, под Москвой. Он начал создавать динамит для Халтурина, одновременно как литератор Самойлов печатался в официальных газетах, как публицист Дорошенко публиковал материалы о политической революции и экономическом вопросе в газете «Народная воля», как купец Агаческулов помогал работе Вольной типографии. После взрыва Зимнего дворца Кибальчич предложил Михайлову и Желябову атаковать царя особыми метательными снарядами, в виде ручных гранат. Этот способ покушения еще не использовался революционерами и поэтому, в конце концов, принес успех Исполнительному Комитету. С ноября 1879 по февраль 1880 года Кибальчич создал более центнера динамита, который Квятковский, а затем Желябов партиями по двести грамм постоянно с риском для жизни передавали Халтурину.

В Зимнем дворце в его подвалах постоянно царил хаос. Прислуга и обслуга приглашали к себе в гости в главную резиденцию великой империи кучу знакомых и свободно оставляли у себя ночевать после гульни и застольев. В подвалах процветало царское воровство, в основном продуктов, а также и всего, что плохо лежит. Халтурин вынужденно крал и сам, чтобы не выглядеть белой вороной и не выделяться из слуг самодержавия. Столяр Батышков проносил динамит в Зимний чуть ли не ежедневно, пряча его в нижней одежде или в корзине с грядным бельем, и мог быть арестован в любой момент. Он прятал будущий взрыв в своей постели и личном сундуке, возможно от паров взрывчатого вещества, заболел быстро прогрессирующей чахоткой, но носил и носил и носил динамит в Зимний дворец.

Вольная типография «Народной воли», находившаяся в квартире 9 дома 10 по Саперному переулку, располагалось в районе, заселенном обеспеченными людьми. Четыре комнаты на четвертом этаже имели два выхода, в самом доме не было швейцара. Отставной канцелярский служитель Лука Лысенко с женой, они же народовольцы Николай Бух и Софья Иванова, на двух ломовых подводах перевезли дорогую мебель и сундуки, в которых спрятали разобранную типографию. Два наборщика Сергей Лубкин и специально вызванный из Европы Абрам Цукерман жили в квартире без прописки и выходили в город не чаще двух раз в месяц. Роль прислуги и кухарки играла Мария Грязнова. Адрес типографии, успешно проработавшей в условиях тотального полицейского контроля полтора года, знали только три члена Исполнительного Комитета.

Ежедневно в квартиру-типографию приносил дрова дворник и видел в открытую дверь гостиную, на стене которой висел написанный маслом портрет Александра II. Типографский станок стоял в дальних комнатах на мягком диване, рядом – кассы со шрифтами. В течение нескольких минут все типографическое оборудование могло быть скрыто от чужих в стенные шкафы и сундуки.

В начале декабря 1879 года полиция закончила разбор бумаг Александра Квятковского, взятых во время обыска в квартире в Лештуковом переулке. По ним определили квартиру Сергея Мартыновского, державшего «небесную канцелярию», паспортное бюро народовольцев. Жандармы начали проверять сотни находившихся там бланков паспортов, на некоторых из которых были написаны фамилии. В бумагах оказался рукописный текст свидетельства о браке Луки Лысенко и Софьи Рогатиной. Адресный стол выдал справку, где в Петербурге проживают супруги Лысенко. Полиция проверяла сотни квартир по методу снежного кома и в Саперный переулок проверить случайный адрес пришел, как обычно ночью, околоточный надзиратель с городовыми. Пока полицейские посылали за подкреплением, отстреливавшиеся народовольцы успели сжечь все бумаги и выбили все окна деталями типографского стана, чтобы предупредить товарищей по партии. С жандармской ротой брать революционеров прибыли петербургский градоначальник Зуров и прокурор судебной палаты Плеве. При штурме погиб Лубкин, остальных типографщиков сразу отвезли в Петропавловскую крепость. При обыске квартиры-типографии жандармы украли все, что могли унести, деньги, часы, вещи, белье, посуду.

С утра полицейские в штатском арестовывали всех, кто подходил к подъезду дома 10 в Саперном переулке. Александр Михайлов днем 18 января 1880 года прошел по противоположной стороне Саперного, увидел разбитые окна на четвертом этаже, в которые полицейские из-за своей обычной лени не вставили стекла, все понял, и позже под видом газетного репортера за деньги выяснил у дворника все подробности ночного штурма. В жандармскую ловушку, конечно, никто не попался. Только через три месяца Михайлов с соратниками организовали новую типографию «Народной воли» на Подольской улице. Сделать это было чрезвычайно трудно, потому что после взрыва Халтуриным Зимнего дворца 5 февраля 1880 года жандармы и полиция начали тотальную борьбу с революционерами.

Империя торжественно готовилась к двадцатилетнему юбилею вступления на престол Александра II. Программа празднования с приглашением множества иностранных делегаций была очень обширной, и столяров в подвале Зимнего дворца предупредили, что их переведут в другое место. В начале февраля 1880 года Степан Халтурин, он же краснодеревщик Батышков сообщил об этом в Исполнительный Комитет. О перетаскивании его сундука с динамитом по Зимнему дворцу не могло быть и речи, не говоря уже о царской столовой. Еще полтора года назад он вовсю ругал «Народную волю»: «Чистая беда! Только наладится у нас дело – хлоп! Шарахнула кого-нибудь интеллигенция и опять провалы. Хоть немного бы вы дали нам укрепиться». Когда он попросил Анну Якимову познакомить его с Исполнительным Комитетом, он уверенно сказал: «Падет царь и царизм и наступит новая эра свободы. Смерть Александра II принесет с собой политическую свободу, а при ней рабочее движение у нас пойдет по-другому».

Рабочий подвал в Зимнем был разделен на несколько небольших помещений, в каждом из которых жили по тр плотника и столяра. После ноябрьского взрыва под Москвой в подвале поселили отставного жандарма-наблюдателя. Рабочим выдали бляхи-пропуска, гостей жестоко контролировали, в подвалах проводили поверхностные обыски, и в таких условиях Халтурин три месяца и еще два месяца носил и носил динамит в Зимний дворец.

Желябов передал Халтурину решение взрывать царя, но Халтурин тянул до последнего, потому что до необходимого центнера не хватало еще половины: «Человек пятьдесят перебьешь, без сомнения, так уж лучше класть побольше динамита, чтобы хоть люди недаром пропали, чтоб наверняка свалить самого». В начале февраля тянуть больше было нельзя, но пять дней Халтурин никак не мог без свидетелей поджечь бикфордов шнур точно в шесть часов вечера, когда царь садился за обед в малиновой комнате-столовой. За месяц до этого ему приказали отремонтировать стену кабинета Александра II. Он стоял с топором и молотком, когда в кабинет неожиданно вошел император и стал просматривать бумаги на столе. Халтурин не стал рубить Александра II сзади топором по голове. Убийство царя по приговору Исполнительного Комитета было одно, а шарахнуть не ожидавшего этого человека в императорском мундире по затылку – совсем другое.

Вечером 5 февраля 1880 года Александр II ждал на парадный обед приезжавшего из Германии родственника принца Гессенского. Железную дорогу замело снегом, и поезд опаздывал на полчаса. За три этажа внизу Халтурин отчаянно ждал, когда же наконец его соседи по комнатке закончат пить свой нескончаемый чай. Столяры прогуливали работу, и Халтурин ничего не мог сделать. Внезапно погасла керосиновая лампа на столе, столяры попросили у соседа керосин, его и свечей вдруг не оказалось и соседи, наконец ушли на работу. В подвале было тихо и Халтурин быстро подошел к своему сундуку, в котором в специально грязных подштанниках, рассчитанных на брезгливость обыскивающих, лежали сорок восемь килограмм динамита. Сундук стоял у топившейся русской печи, в углу между двумя капитальными опорами. Вмонтировать кучу динамита прямо в стену так, чтобы направить силу взрыва вверх, в царскую столовую, не было никакой возможности, ни сейчас, ни ранее. Халтурин посмотрел на часы, специально купленные для него Исполнительным Комитетом, и столяр-взрывник всегда очень волновался, чтобы их не украли. Циферблат показывал восемнадцать часов шесть минут. Халтурин успокоился, насколько это было возможно вообще. Александр II всегда обедал не менее часа и все, наконец, сложилось. Халтурин вдруг сильно закашлялся, еле остановился, сплюнул изо рта кровь, аккуратно соединил бикфордов шнур с запалом в сундучном динамите, аккуратно и очень, очень тихо закрыл крышку так, чтобы не передавить шнур, который не было видно от входа, затем достал спички, поджег шнур, подождал, пока вроде бы зашипело и ушло внутрь огоньковое пламя, и пошел из подвала. Бикфордов шнур должен был гореть двадцать минут, а на Дворцовой площади его уже неделю каждый день с шести часов вечера ждал Желябов, осуществлявший акцию прикрытия. У Халтурина еще был запас времени, и он не хотел ошибиться в самом конце пройденного им сумасшедшего пути. Столяр и плотник и взрывник и агент Исполнительного Комитета спокойно вышел на Дворцовую и встретился глазами с Андреем Желябова: «Получилось!» Народовольцы в колоссальном напряжении стояли на главной площади империи, забитой гуляющими, и ждали, когда же, когда же, когда же ахнет Зимний.

Родственник опоздал на полчаса и Александр II, конечно, задержал парадный обед до приезда принца. Наконец, императору сказали, что Александр Гессенский с сыном Александром Болгарским приехал и идет в малиновую столовую. Гессенского сопровождал встречавший его на Варшавском вокзале цесаревич и наследник российского престола. Четыре Александра одновременно подошли ко входу в парадную столовую, и двинулись навстречу друг другу по желтой комнате. Вдруг раздался страшный гул, загремел гром, под ногами венценосцев заходил пол, газовое освещение Зимнего потухло сразу все и в кромешной тьме что-то с грохотом рушилось и падало. Ужасный смрад взрыва заполнил весь Зимний дворец. Царь стоял, держась за косяк двери в малиновые покои, почти рядом с ним находились немецкая родня. Под ногами вздыбился паркет, стены треснули в нескольких местах, на парадный накрытый стол рухнула тяжеленная люстра и посыпалась битая посуда, все стекла в окнах третьего, второго, первого этажей полопались, в воздухе столбом стояла известь и пыль и невозможно было ее вздохнуть. Перегородки и свод между подвалом и первым этажом просто унесло, но двойные своды между вторым служебным и третьим императорскими этажами остались почти целы. Нижний свод обвалился весь, но верхний был слегка поврежден и устоял. Большая караульная комната второго этажа провалилась в подвал, на груде плит, кирпичей, глыб, в известке вповалку лежали израненные солдаты-гвардейцы Финляндского полка из дежурного караула, все в пыли и крови. К Зимнему спешили пожарники, и солдаты, и полицейские, и жандармы, и высшие сановники. Вся Дворцовая площадь быстро забивалась каретами, и на ней уже не было ни Халтурина, ни Желябова. Александр II перешел в целое крыло Зимнего дворца, а в императорском Петербурге началась чиновная паника. На следующее утро ошарашенная столица вместе с «Правительственным вестником», сообщавшем, что «5 февраля в седьмом часу пополудни в подвальном этаже Зимнего дворца произошел взрыв и начато выявление его причин», читала завесившую весь блистательный Петербург листовку «Народной воли», и никто не знал, как ее смог напечатать Александр Михайлов после недавнего разгрома Вольной типографии.

«От Исполнительного Комитета.

По нашему постановлению 5 февраля в шесть часов двадцать две минут вчера совершено новое покушение на жизнь Александра Вешателя с помощью взрыва в Зимнем дворце. К несчастью родины, царь уцелел. С глубоким прискорбием смотрим мы на гибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея. Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны. Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тираническим и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу.

Объявляем еще раз Александру II, что эту борьбу мы будем вести до тех пор, пока он не откажется от своей власти в пользу народа. Призываем всех русских граждан помочь нам в этой борьбе против бессмысленного и бесчеловечного произвола, под давлением которого погибают все лучшие силы отечества.

7 февраля 1880 ода.

Летучая типография «Народной воли».

Прочитав это известие, империя вздрогнула. Уже было бессмысленно распускать слухи, что в Зимнем дворце взорвался бытовой газ. Взрыв Зимнего дворца народовольцами произвел колоссальное впечатление в России и Европе.

В ноябре 1879 года царь чуть не взорвался под Москвой на железной дороге. В январе 1880 года весь Петербург говорил об осаде типографии революционеров в Саперном переулке, и одновременно с этим империя узнала о двух готовившихся взрывах под Александровском и Одессой. Февральский взрыв Зимнего дворца и все другие недавние революционные акции потрясли общество. В империи отсутствовали политические свободы, процветали бессудные ссылки и совершались десятки казней. Вдруг среди общей подавленности и безнадежности за короткий срок произошли события совершенно неслыханные. Грозная «Народная воля» взорвала царский поезд и царскую резиденцию, проявив изумительную энергию, изобретательность и решительность, став в глазах общества борцом против деспотизма, и количество сочувствующих революционерам росло во всех слоях подданных. Исполнительный Комитет не имел, безусловно, права говорить от имени всего имперского общества, но он и не находил нигде нравственного отпора и противодействия, а наоборот, среди сочувствовавших, либералов, их родственников и близких получил статус всемогущей таинственной силы, которая ради всех борется с монстром самодержавия. Если бы Исполнительный Комитет вдруг сам отошел от революционной деятельности, то на его месте появилась бы другая тайная организация, продолжившая его деятельность. Такова была атмосфера в империи в феврале 1880 года. С трудом в течение десяти лет формировавший армию военный министр Дмитрий Милютин говорил в очень узком кругу, что никогда еще в империи так не разгорался безграничный произвол генерал-губернаторов, жандармов и полиции, но одними арестами, террором и насилием нельзя прекратить деятельность революционеров, потому что ни в одном слое общества правительство не находит ни сочувствия, ни искренней поддержки.

Александр II теперь не чувствовал себя в безопасности нигде, но даже не наказал никого из охраны Зимнего дворца, в которой месяцами безнаказанно носили и хранили динамит просто пудами. Царь отменил обширную программу празднования своего четвертьвекового юбилея на троне, две недели не выходил из резиденции на Неве и спрашивал царедворцев, кто глава империи – он или Исполнительный Комитет. По Петербургу поползли слухи, что все дворцы в ней минированы, и вельможи стали покидать столицу, в которую ввели дополнительные войска. На бирже царил хаос, курс правительственных акций и активов значительно упал, многие богатые люди стали переводить свое состояние за границу. Градоначальник от большого ума приказал вооружить дворников дубинами и сказать обывателям, чтобы запасались водой, потому что террористы хотят взорвать столичный водопровод. В Петербурге и в других городах стали говорить, что минирован весь Невский проспект. Дипломаты в срочных депешах докладывали своему руководству, что во всех слоях общества царят ужас и растерянность, на нескольких улицах Петербурга 19 февраля произойдут взрывы, жители меняют квартиры и уезжают из города, полиция беспомощна и теряет голову, а в обществе говорят о новой организации власти. Современники писали, что в провинции и в самом Петербурге ждали чего-то неизвестного, но ужасного.

Земства и почти все газеты и журналы начали говорить и писать о необходимости реформ. За границей обсуждали возможность прихода к власти в России Исполнительного Комитета, а в самой империи «Народную волю» начинали считать могущественной, неуловимой и недосягаемой силой. Уже 12 февраля 1880 года царь объявил о создании «Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия» и подчинил ей Третье отделение, МВД, генерал-губернаторов, военных и гражданские власти. В составе комиссии оказались наследник, К. Победоносцев и П. Черевин. Во главе с диктаторскими полномочиями Александр II поставил харьковского генерала-губернатора Михаила Лорис-Меликова. Он получил чрезвычайные полномочия по борьбе с революционным движением, и одновременно должен был сделать некоторые уступки обществу и привлечь его «благомыслящую часть» на сторону правительства. Лорис начал готовить проект «умиротворения империи», успокаивать общество и подавлять революционную деятельность. Официальные газеты любезно и как всегда верноподданно стали называть его диктатором сердца, а революционная пресса – лисой и волком в одном лице и мастером кнута и пряника.