Текст книги "Террористы"

19 февраля в юбилейный день в Петербурге даже не было военного парада. В десять часов утра Александр II вышел на балкон Зимнего дворца, под которым играли все военные оркестры гарнизона, помахал рукой собравшимся верноподданным, ушел в свои парадные покои и стал принимать поздравления вельмож, сановников, генералов, придворных. Рабочим дали трехдневный оплачиваемый отпуск, и вечером в Петербурге прогремел фейерверк. Полиция приказала всем обывателям выставить в окнах домов по две свечи за свой счет и радостно объявила, что иллюминировала город. Для своих в Зимнем дворце, который еще не успели отремонтировать, прошел праздничный обед, а Лорис приказал снизить в столице империи цены на хлеб. У него получилось, но ненадолго. На следующий день на него неудачно покушался студент и слуцкий мещанин Игнатий Млодецкий, не имевший отношения к «Народной воле». Уже через два дня, 22 февраля, его публично повесили на Семеновской площади и опять официальные газеты дали подробное и невменяемое описание повешения. Самодержавие, наверно, хотело насмерть испугать подданных, но испугались только те подданные, которые и так не при каких условиях не пришли бы в революционное движение.

Диктатор Лорис попытался изолировать народовольцев от имперского общества и объявил о пересмотре дел административно-ссыльных. В марте в Киеве повесили двух юношей за найденные у них прокламации и стихи Некрасова «Пир на весь мир». Высылка инакомыслящих в Сибирь приняла массовый характер, и Лорис вскоре объявил, что число политических дел сократилось с тысячи до пятисот, а он предпочитал расправляться с недовольными без суда. Других реформ в империи, само собой, не производилось. Исполнительный Комитет попытался перейти к активной пропаганде, но полиция по доносам дворников приходила на все собрания, где присутствовали более пяти человек, проверяла у всех паспорта и переписывала присутствующих. «Народная воля» не могла вести агитацию даже в культурно-просветительных кружках. Николай Кибальчич предложил Исполнительному Комитету кроме минных взрывов создать особые метательные бомбы-гранаты. Такой способ покушения на государей еще не применялся ни к в России, ни в Европе, и был неожиданным для царской охраны, полиции и жандармов, а значит мог стать результативным. Кибальчич, наряду с производством динамита, стал готовить метательные бомбы, делая их так, чтобы взрыв происходит через две секунды после их удара о землю, что давало возможность метальщикам упасть и уцелеть после взрыва. В начале лета как всегда ожидалась поездка царя в Крым, скорее всего через Одессу, где его еще не взрывали. Исполнительный Комитет начал готовить покушение в Петербурге, а группа Софьи Перовской выехала в Одессу. Она несколько изменила внешность, потому что уже была знакома с всероссийским циркуляром о своем розыске, составленным после взрыва под Москвой в ноябре 1879 года и показаний Гольденберга: «Разыскивается дочь действительного статского советника София Львовна Перовская, она же Марина Сухорукова, жена саратовского мещанина, она же Мария Семенова, ярославская мещанка. Ее приметы – блондинка, маленького роста, около двадцати двух лет, одевается весьма прилично, лицо чистое, красивое, брови темные, имеет малоросский акцент, в разговоре прибавляет слово «таки». Революционеры смеялись над полицейскими розыскными листами, содержавшими минимум достоверной информации. Третье отделение, конечно, не знало, что не Софья Перовская, а Мария Прохоровская едет в Одессу рыть подкоп под единственной улицей, соединяющей городской вокзал с черноморской пристанью. Одесса была очищена от инакомыслящих учителей, земцев, студентов, литераторов, журналистов, чиновников и рабочих статс-секретарем Новороссийского генерал-губернатора и заняла первое место в империи по возмутительному произволу самодержавия. Были сосланы не только оппозиционеры, но и их родственники и даже однофамильцы. Даже царь изволил сказать, что действия губернатора в Одессе ссорят его с обществом, но, как всегда, зарвавшихся холопов не наказал. Однофамильцев оппозиционеров, правда, в Одессу из ссылки вернули.

Перовскую, Якимову, Саблина и Исаева в Одессе встречала Вера Фигнер. Революционеры составили смету расходов на одесское цареубийство и уложились в тысячу рублей, переданные Фигнер одесскими оппозиционерами для подготовки покушения. В доме 47 по Итальянской улице Перовская и Саблин, они же супруги Прохоровские, сняли подвальное помещение и открыли бакалейную торговлю. Только по Итальянской улице царь мог проехать от железнодорожного вокзала на одесскую пристань к своей яхте. Из бакалейного подвала революционеры хотели прорыть ход к середине мостовой и заложить там мину. Тысячи одесских рублей хватило на аренду, закупку бакалейных товаров, бурава, транспортные расходы и жизнь народовольцев. Отдельный домик сняли для Исаева и Якимовой, готовивших мину.

Копать подкоп можно было только ночью. Почва были из сплошной глины и постоянно забивала бурав, требующий при работе больших физических усилий. Из Петербурга вызвали на помощь Савелия Златопольского и привлекли Василия Меркулова. Боясь обыска при осмотре домов на царском маршруте в корзинах, пакетах узлах осторожно выносили землю из лавки, где Софья Перовская активно торговала чаем, сахаром и крупой. При подготовке мины в руках у Исаева взорвался запал, но сама бомба не сдетонировала. Исаеву оторвало три пальца на руке, была ранена и Якимова. Взрывника положили в больницу, а динамит и гремучий студень перенесли в квартиру Фигнер. Для обеспечения секретности местных народовольцев не привлекали. Наконец подкоп был закончен, и мина установлена, когда до царского приезда в конце мая оставалось около недели.

В Петербурге скончалась императрица, и царь то ли отложил, то ли отменил поездку в Крым. Исполнительный Комитет отозвал своих членов в столицу. Вера Фигнер предложила использовать подкоп под Итальянскую улицу для взрыва Новороссийского генерал-губернатора, но распорядительная комиссия партии запретила показывать новый способ цареубийства Третьему отделению до взрыва императора. К царю теперь было невозможно подойти не только с револьвером, но и вообще, так как он больше не ходил по Петербургу. Железную дорогу по его маршруту жестко проверяли, и в Зимнем дворце, наконец, был наведен полицейский порядок. Исполнительный Комитет предложил одесским народовольцам убить губернатора другим способом. Подойти к генерал-губернатору, нечасто бывавшему в Одессе, с револьвером было невозможно, а метательных бомб Кибальчич еще не изобрел. Фигнер попросила отозвать ее в Петербург и уехала туда без разрешения. Ей объявили за это выговор, а в партии стали называть «Вера Топни-ножкой». Подкоп зарыли, его следы уничтожили, и Александр II неожиданно спокойно проехал от одесского железнодорожного вокзала к яхте по Итальянской улице, но только 17 августа. Держать постоянный пост при подкопе, когда было неизвестно, поедет ли вообще царь в Крым в этом году, «Народная воля» не могла. Профессиональных, опытных революционеров, в партии было всего несколько десятков, и у них всегда было очень много работы. Впрочем, империи удалось увеличивать их количество до десятков тысяч, но на это ушли годы. Весной 1880 года Александра II в Петербурге собирались взрывать из-под воды. В обществе еще ждали реформ от диктатора Лориса, и революционеры понимали, что пока эти иллюзии не развеются, царя трогать не надо, но зная, что ветер перемен так и не прилетит на берега Невы, готовили новое покушение.

Обычно весной, перед поездкой в Крым, Александр II переезжал из Зимнего дворца во вторую резиденцию в Царском Селе. Он проезжал по Дворцовой площади мимо Адмиралтейства и Главного штаба, выезжал на Гороховую улицу, пересекал Большую и Малую Морские улицы, переезжал Красный мост через Мойку, далее по Гороховой пересекал Казанскую улицу и Каменный мост через Екатерининский канал, затем Садовую улицу, проезжал по Семеновскому мосту через Фонтанку и у будущего Витебского вокзала по Загородному проспекту поворачивал на Царское Село. Группа обеспечения «Народной воли» проверила весь этот царский маршрут и определила, что для взрыва более всего подходит Каменный мост через Екатерининский канал, потому что на нем было меньше всего прохожих, которые могли пострадать при покушении.

Михайлов, Баранников, Пресняков, Грачевский, Желябов, Тетерка и Меркулов попытались заложить бомбы в опоры моста, но незаметно пробить в них отверстия было невозможно. Кибальчич рассчитал, что мост можно было взорвать из-под воды ста килограммами динамита. Царь проехал в Царское Село в конце мая, и народовольцы думали, что он еще вернется в Зимний. Среди белого петербургского дня лодка с огромными Желябовым и Баранниковым и центнером динамита, неизвестно когда и где туда загруженным, прямо из Финского залива у Галерной набережной вошла в Фонтанку, проплыла по ней через весь город в Екатерининский канал и остановилась у Каменного моста. В четырех непромокаемых гуттаперчевых мешках-подушках Желябов и Баранников ухитрились опустить динамит на трехметровую глубину, а потом подплыть к недалеким мосткам, где прачки стирали белье. За лодкой тянулись провода, которые народовольцы укрепили под одним из мостков. В момент проезда царя их необходимо было замкнуть, и Каменный мост взлетел бы на воздух. Удивительно, но никто ничего не видел, или не захотел замечать. Когда через много лет один из боевиков партии эсеров попытался выкинуть там же в воду коробку с бомбой весом в три килограмма, его тут же задержали, как только он доплыл в лодке до берега.

В Петербурге на вокзалах и выездах стали проверять паспорта всех приезжающих. Полиция их регистрировала по месту проживания и посылала запросы в те города, где паспорта выдавались. Народовольцы больше не могли жить по фальшивым паспортам, которые не подтверждали по месту выдачи и жительства. В июне в густую полицейскую сеть попали Иван Окладский и Андрей Пресняков, один из первых боевиков-землевольцев, однажды уже отбитый группой Квятковского из полицейского участка. Шестнадцать народовольцев стали готовить к судебному процессу. Взрыв Александра II означал для них верную виселицу и покушение отложили до суда, тем более, что император с мая до глубокой осени так и не появился в Петербурге. Гуттаперчевые тяжелые динамитные подушки Желябов с товарищами попытались достать с трехметровой глубины, но так и не смогли.

Лето и осень 1880 года шла активная работа по пропаганде петербургских рабочих, но встречи можно было проводить только в парках, на островах или даже на лодках. За каждым районом Петербурга был закреплен отдельный агент Исполнительного Комитета. В кружках рабочих учили грамоте и арифметике, потом с ними разговаривали о их тяжелой жизни, низком жалованье, ужасных условиях работы, о том, что и почему происходит в империи, о том, как за свои права борются рабочие Европы. В Петербурге за работу на фабриках и заводах отвечал Желябов, в Москве Халтурин и Теллалов, читавшие рабочим лекции по истории и теории социализма. Желябов в товарищами издал три номера «Рабочей газеты», которые в тысячах экземплярах распространяли по фабриках и заводам и по текстам и подаче материала было заметно, что вчерашним крестьянам еще многому надо было учиться и во многом разобраться: «Вышла правда открыто на божий свет и задрожали темные силы. Кипит потеха молодецкая и щелкает царь зубами, да не уйдет! Быть грозе! Смерть тиранам! Прочь тунеядцев! Да здравствует царство свободы и труда!»

6 августа Александр II распустил свою Верховную Распорядительную комиссию, хотя реформ государственного устройства не было. К осени 1880 года Кибальчич изобрел метательные бомбы-гранаты, не имевшие аналогов ни в одной армии мира. Исполнительный Комитет ждал, даст ли ликвидация Третьего отделения, также проведенная 6 августа, возможность партии начать массовую пропаганду и агитацию среди подданных, ждал суда над шестнадцатью товарищей и в двух мастерских-квартирах готовил динамит.

Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии было просто переименовано в Департамент государственной полиции Министерства внутренних дел. Из названия вскоре убрали слово «государственная» и Департамент полиции МВД со своей армией жандармов, филеров, приставов, городовых встал во главе политического сыска империи. Штат, как и прежде, состоял из директора, вице-директора, чиновников для особых поручений, секретаря, казначея, делопроизводителей, их старших и младших помощников, переписчиков, архивистов. Официально, главной задачей нового органа была объявлена охрана общественной безопасности и порядка, а также предупреждение и пресечение преступлений. В 1866 году в Санкт-Петербурге было создано Отделение охранения общественной безопасности, но расцвет охранных отделений начался только в 80-х годах XIX века.

Унтер-офицеры царской охраны ротрмистра Карла Коха подчинялись начальнику царского конвоя генерал-адъютанту Черевину. Сведений о деятельности революционеров и их планах Коху, боясь конкуренции, не давали ни Третье отделение, ни Департамент полиции, ни градоначальство, и Кох в сердцах называл себя манекеном.

Осенью 1880 года реформ не предвиделось, а ссылки без суда продолжались и продолжались. В конце октября в Петербургском военно-окружном суде начался Процесс Шестнадцати народовольцев, которых обвиняли на основе показаний покончившего с собой Гольденберга, взятой типографии, нелегальной литературы. Судили Квятковского, у которого единственного нашли динамит, Преснякова, обвиненного в убийствах секретных сотрудников полиции, Ширяева, Зунделевича, Мартыновского, Тихонова, Окладского, Буха, Иванову, Цукермана, Грязнову, Евгению Фигнер, участников убийства губернатора Кропоткина Кобылянского, Зубковского, Булича и управляющего поместьем Д. Лизогуба Дриго. Впервые «Народная воля» вступила в открытый словесный поединок с империей.

Степан Ширяев потребовал признать в государстве верховенство народа и созвать Учредительное собрание. На процессе присутствовали журналисты, посылавшие отчеты в подцензурные газеты. Исполнительный Комитет получал полные тексты выступлений, но не публиковал их, давая шанс товарищам избежать виселицы. Речь Александра Квятковского на процессе слушал набитый до отказа зал: «Мы не анархисты. Мы против государства немногих, но за государство большинства, а его можно создать только при передаче власти народу. Полная невозможность общественной деятельности для народа, свободы убеждений, свободы жить и дышать, превратила русских революционеров, по своим наклонностям гуманным и человечным, пойти на дела, по своей сути противные человеческой природе. Чтобы сделаться тигром, не надо быть им по природе, которая против давления. Лучше смерть и борьба, чем нравственное и физическое самоубийство!» Ширяев добавил, что существующие законы не соответствуют исторической необходимости.

Военные судьи приговорили шестерых народовольцев к виселице, остальных к вечной каторге. Александр Михайлов организовал передачу их последних писем из Петропавловской крепости. Андрей Пресняков писал: «Ответьте за меня врагам, только без пролития невинной крови. Смерть шпионам! Наполняйте землю последователями и обладайте ею». Осужденным ответил Михайлов: «Братья! От нас отнимают дорогих сердцу, но тяжелый акт насилия не подавляет нас. Вы совершаете великий подвиг. Вами руководит идея, могучая нравственная сила. Она будет во всем честном в России гражданский долг, она зажигает ненависть к всеподавляющему гнету».

По привычке к жестокости исполнение смертного приговора было задержано, хотя приговоры военных судов не задерживались и не обжаловались. За эти несколько дней в камере смертников сломался Иван Окладский, мещанин Псковской губернии, слесарь петербургского завода, народоволец и участник нескольких покушений на императора. На Процессе Шестнадцати он вслед за Ширяевым и Квятковским заявил: «Я не прошу и не нуждаюсь в смягчение своей участи. Если суд смягчит свой приговор относительно меня, я приму это за оскорбление». Через несколько дней Окладский написал в камере смертников прощение о помиловании и начал давать показания Департаменту полиции. Он выдал несколько конспиративных квартир, тайную типографию и динамитную мастерскую, из которых Михайлов с соратниками успел вывести людей и вывезти оборудование. Клеточников успел предупредить Михайлова о захвате квартиры 87 в доме 37 на Большой Подъяческой и квартире 21 в доме 11 на Подольской улице и спас Исаева, Якимову, Лебедеву, Грачевского, Ивановскую и Терентьеву. Окладский не знал главных тайн «Народной воли», но он знал так много и стольких многих, что жандармы попросили царя отменить казнь своему новому секретному сотруднику, а заодно для прикрытия Ширяеву и Тихонову, заменив ее бессрочной каторгой. Окладского долго подсаживали в камеры к товарищам. Он опознал в 1880 и 1881 годах многих задержанных в облавах народовольцев, на которых не было никаких улик, он опознал имевших совершенно надежные документы Михайлова и Желябова, которые могли бы уйти из-под ареста. Он выдавал и выдавал народовольцев, которые об этом никогда и не узнали. Иван Окладский, он же секретный сотрудник Иван Петровский, получал большое жалованье, стал почетным гражданином, в 1883 году под фамилией Александров на Кавказе выдал всех местных революционеров, в 1889 году подчинялся лично директору Департамента полиции Петру Дурново. Доклады Петровского читал Александр III, называвший его «нашим техником». В 1890 году Окладский выдал группу Истоминой и Файницкого, пытавшую продолжить дело «Народной воли». Он проработал провокатором почти сорок лет и получил большую пенсию. В 1924 году рабочий Иван Петровский пришел в победившим монархию большевикам Ленина, чтобы оформить пенсию, как народоволец и старейший борец с самодержавием. Архивы МВД империи по провокаторам были уже исследованы новой властью, ленинцы подивились наглости Окладского, арестовали и судили его и дали десять лет заключения. На суде присутствовали выжившие в застенках Вера Фигнер, Анна Якимова, Анна Корба, Михаил Фроленко, через сорок с лишним лет узнавшие, кто выдал «Народную волю» жандармам.

4 ноября 1880 года Александр Квятковский и Андрей Пресняков были повешены в Петропавловской крепости, на виду всего Петербурга, собравшегося на Кронверском проспекте и Большой Дворянской улице. Через год Ширяева уморили в Петропавловской крепости, Кобылянского в Шлиссельбурге, Тихонова замордовали на каторге, там же покончил с собой Цукерман. После 4 ноября император Александр II был обречен на смерть от «Народной воли».

Исполнительный Комитет заявил, что после Процесса Шестнадцати партия больше не смотрит на террор как на исключение, а как на средство для достижения цели. 6 ноября 1880 года дворники и городовые ожесточенно соскабливали с парадных дверей домов Невского проспекта, с полицейских участков, с жандармских казарм, с тумб Гостиного двора несоскабливаемые листовки, с которых били в глаза крупные буквы «Смерть тиранам: Месть Александру II теперь не только долг. Честь партии требует, чтобы он был убит!» На большом совете Исполнительного Комитета Александр Михайлов заявил: «Теперь мы, кажется, с ним покончим!»

Народовольцы понимали, что у террора нет будущего. Желябов сказал на совете, что только одно цареубийство не сменит политический строй, но партия, наконец, получит возможность работы во всех сословиях империи. Желябов просил всех готовить себе смену, потому что большая часть Исполнительного Комитета погибнет после убийства Александра II. Народовольцы стали создавать очень сильную московскую организацию во главе с Теллаловым, Ошаниной и Халтуриным, и на нее у обреченных членов Исполнительного Комитета были все надежды.

Отставной поручик Константин Поливанов, щеголевато одетый и веселый, зашел в фотоателье на Невском проспекте, куда он несколько часов назад отдал для переснятия и увеличения две маленькие фотографии, на которых были изображены государственные преступники Квятковский и Пресняков. Фотограф узнал их и донес в полицию. Дело было обычным и задерживать получателя фото на Невский для установления его личности отправились околоточный надзиратель и два городовых. Отставного поручика с шумом задержали, он протестовал, вечером в здании у Цепного моста его незаметно показали Окладскому, и полицейские пришли в полный восторг. В их руки наконец попал надорвавшийся от сверхнагрузок и многолетнего психологического напряжения Александр Михайлов, от усталости совершивший очевидную конспиративную глупость. Организатор и телохранитель «Народной воли» был схвачен, и Департамент полиции почти объявил, что революционерам пришел конец. Они не понимали, что Александр Михайлов был хранителем революционной традиции и любимцем партии, члены которой, приговоренные к смертной казни, отдавали свою еду осужденным на каторгу товарищам, чтобы они могли выжить и продолжить борьбу. В конце ноября 1880 года во главе «Народной воли» встали Андрей Желябов и Софья Перовская, которым до цареубийства 1 марта 1881 года оставалось прожить еще долгих-коротких сто дней. В квартире 27 дома 18 в Первой роте Измайловского полка поселились дворянин Борис Слатвинский и его сестра Лидия Войнова. Желябов и Перовская готовились покончить с Александром II.

Покушение на царя можно было совершить только на улицах Петербурга. Исполнительный Комитет проголосовал за то, чтобы снять помещение в одном из домов по маршруту царя и по одесскому варианту сделать подкоп под улицей, заложить мину и взорвать царскую карету. Рядом с взрывным домом должна была находиться группа метальщиков ручных бомб во главе с Желябовым, который в случае необходимости должен был заколоть императора кинжалом.

В конце 1880 года Софья Перовская и Лев Тихомиров организовали группу, наблюдавшую за царскими передвижениями. Группа должна была определить, в какое время, по каким улицам и как часто император совершал свои поездки по городу.

Перовская составила расписание и график наблюдений. За Зимним дворцом смотрели с Университетской набережной и Стрелки Васильевского острова, с Невского проспекта, с набережной Мойки и от набережной Лебяжьей канавки. Наблюдатели действовали парами, сменяясь в середине дня. Их маршруты менялись каждый день, для того, чтобы замаскировать группу Перовской от полицейского наружного наблюдения. В группе работали И. Граневицкий, Н. Рысаков, А. Тырков, П. Тычинин, Е. Оловенникова, Е. Сидоренко и другие неустановленные историей народовольцы. Перовская и его группа целый день проводили на улице с начала декабря 1880 до 20 февраля 1881 года, изображая рассыльных, модисток, курсисток, студентов, уличных торговцев, разносчиков, зевак.

Игнатий Гриневицкий

На еженедельные собрания-отчеты наблюдательного отряда часто приходил Желябов, расспрашивавший об атмосфере и деталях царских выездов. Все результаты наблюдений Перовская ежедневно записывала в особую тетрадь. Первый месяц следить было особенно трудно, но через месяц все стало по своим местам. По будним дням Александр II в половине второго часа дня ездил в Летний сад по Миллионной улице мимо Марсова поля. По всему маршруту расхаживала многочисленная охрана в штатском и городовые. Окруженная шестью лейб-казаками карета – двое спереди, сзади, по одному по бокам,  – на великолепных лошадях неслась очень быстро. Летний сад был обыскан и закрыт для публики. После полуторачасовой прогулки царь заезжал к родственникам или сановникам и возвращался в Зимний дворец. По воскресеньям примерно в это же время Александр ездил на развод гвардейских полков в Михайловский манеж. Карета летела по Невскому проспекту, через мост на Мойке, мимо Казанского собора, Гостиного двора, затем поворачивала налево на Малую Садовую улицу, и влетала в Манежный двор, по периметру окруженный конными жандармами и полицейскими агентами в штатском. Иногда царский выезд поворачивал налево по Большой Садовой, а затем направо по Итальянской улице подлетал в Манежу. На гвардейском разводе Александр II находился около часа, затем часто по Инженерной улице подъезжал к Михайловскому дворцу, где полчаса пил чай у двоюродной сестры, затем по Инженерной улице царская карета сворачивала направо на набережную Екатерининского канала, затем по Конюшенной площади проезжала мост через Мойку и по Миллионной улице возвращалась к крайнему правому подъезду Зимнего дворца, для безопасности закрытому со всех сторон галереей. За каретой всегда летели открытые сани с полицмейстером первой части Петербурга, начальником личной охраны царя и ротмистром казачьего конвоя. В сани был запряжен тот самый конфискованный полицией для своих нужд серый в яблоках рысак Варвар, на котором землевольцы зарезали шефа жандармов Мезенцева, спасли П. Кропоткина из тюремного госпиталя и отбили Преснякова из полицейского участка. Полиция не страдала мистическими настроениями, потому что не знала, что неотвратимо на империю накатывается 1 марта 1881 года. Ежедневно народоволец Варвар преследовал карету самодержавия, и об этом говорили в обществе.

За два часа до выезда Александра II по царскому маршруту рассредоточивались охранники императора, городовые, приставы, околоточные, конные жандармы. Улицы, по которым должен был проехать Александр II, освобождались от ломовых грузовых подвод, извозчиков, подозрительных и просто пьяных. Внимательные наблюдатели о проезде императора легко могли узнать более, чем за час. Исполнительный Комитет прекрасно понимал, что взорвать царя им будет очень трудно, но император утвердил смертный приговор Квятковскому и еще двадцати революционерам, захватил Михайлова, а значит «Народная воля» будет убивать его до последнего бойца и патрона в револьверах.

На заседании Исполнительного Комитета было решено подкапываться под Малую Садовую улицу, между Невским проспектом и Манежем. У Малой Садовой, Инженерной улицы должны были при царском проезде находиться четыре метальщика новых кибальческих ручных бомб во главе с кинжальщиком Желябовым. Убить Александра II решили в воскресенье у Манежа. В будние дни на Миллионной улице перед Летним садом это было сделать совершенно невозможно.

В начале декабря 1880 года воронежские купцы из крестьян Евдоким и Елена Кобозевы, они же члены Исполнительного Комитета Юрий Богданович и Анна Якимова, сняли полуподвал в доме генерала Менгдена на углу Невского проспекта и Малой Садовой улицы. Через три месяца вывеска на этом доме «Склад русских сыров Е. Кобозева» стала известна в России и Европе.

В подвале были лавка, большой склад и жилая комната. Подвальное помещение было запущено, и Кобозев затеял ремонт, а заодно и подкоп. Чтобы не провалить дело, галерею рыли только члены Исполнительного Комитета Желябов, Исаев, Баранников, Колодкевич, Суханов, Фроленко, Ланганс, агенты Саблин и Тригони. Копали только по ночам из жилой комнаты, одну из стен которой обшили деревом, снимали вечером и устанавливали утром. В Петербурге было очень холодно, и в мерзлую землю трудно и медленно входил бурав. Землю складывали на складе, прикрывали рогожей, углем, дровами, сложно и очень рискуя каждый раз, вывозили ее на ломовых подводах, на которых привозили сыр в лавку. Землю сыпали и в большие бочки, прикрывая сверху двумя рядами сыров. Малая Садовая улица была зоной особого режима, по которой часто проезжал император, и риск для народовольцев был огромным. Богданович весь декабрь и январь изучал сорта и производство овечьих, козьих, коровьих, мягких, твердых, сычужных сыров, но разбирался в этом все равно плохо. Полицейский пристав околотка проверил паспорта Кобозевых по месту выдачи в Воронеже, и там все подтвердили. Подкоп мог быть легко обнаружен при обычном полицейском обыске лавки, и напряжение на Малой Садовой улице росло. Торговля сырами открылась в начале января 1881 года. В лавку зачастили соседние торговцы, быстро определили, что Кобозев плохой купец, а значит им не конкурент. Богданович сказал, что начинает новое дело, поэтому неопытен. Дворник, правда, быстро заметил, что Елена Кобозева, она же Анна Якимова, курит папиросы и иногда не ночует дома, но для доноса этого было еще мало.

Благодаря показаниям Гольденберга и Окладского Департамент государственной полиции собрал большой материал о способах, методах деятельности «Народной воли» и именах революционной партии. В Петербурге проверялись сотни сдаваемых квартир и тысячи паспортов приезжих. Окладский при перечислении фамилий, по которым жили народовольцы, назвал паспорт Агатескулова, по которому жил агент Исполнительного Комитета Г. Фриденсон. Проверку сотен названных Окладским паспортов проводила полиция, подчинявшаяся градоначальнику, и работавший в Департаменте полиции МВД Николай Клеточников ничего не знал. Полицейские установили по прописке адрес Агатескулова-Фриденсона, в ночь на 24 января 1881 года, арестовали его и устроили в квартире засаду. После ареста Михайлова, следившего за безопасностью партии, революционеры от усталости и нервного напряжения не соблюдали систему предупреждающих сигналов, по которой шторы, цветы, утюги, самовары, зонтики, игрушки на подоконниках окон конспиративных квартир должны были предупреждать о провале сменой своего положения в разное время дня. 25 января на квартире Фриденсона попал в засаду Баранников, которого тут же опознал Окладский. Его квартиру сразу же установили по паспорту, прописанному в полиции, и на следующий день на квартире Баранникова взяли Колодкевича, тут же опознанного Окладским. В квартирные засады попали член Исполнительного Комитета Златопольский и агент Тетерка. Весь день 27 января члены Исполнительного Комитета Якимова и Корба пытались предупредить Клеточникова, с которым после ареста Михайлова на связи был Колодкевич, ждали его на квартире, на улице, но Клеточников, узнавший о громких арестах, побежал к Колодкевичу предупредить о провалах и влетел в полицейскую засаду на его квартире. Его арест привел Департамент государственной полиции в столбняк и в ведомстве разразился скандал.

Исполнительный Комитет собрался на большой совет в квартире на Вознесенском проспекте. Обсуждалось, можно ли одновременно с покушением на царя поднять вооруженное восстание членами «Народной воли», которых поддержат сочувствующие. На совете присутствовали руководители народовольческих групп из других городов империи. Активных членов партии насчитывалось около пятисот человек и от выступления пришлось отказаться, еще и потому, что не был разработан план восстания, и революция рисовалась в туманном далеке. Военная организация предложила захватить в Кронштадте крейсер и атаковать Зимний дворец. Это было реально, и подготовкой плана вооруженного восстания занялись Суханов, Желябов и Фигнер, отвечавшая в партии за связи «Народной воли» с Европой. В холодной ярости за погибших в январе товарищей Желябов заявил в присутствии Перовской, Тихомирова, золотого пера партии, Грачевского, финансового директора, Исаева, Кибальчича, Суханова, Фигнер, Якимовой и Корбы: «Мы проедаем свой капитал. Теперь или никогда! Нас ничто не остановит, даже если мы сами попытаемся себя остановить! Хватит ждать! Мы должны дожить до победы, но если нет, и нас не станет, за нами придут другие».