Читать книгу "Вы. Мы. Они. Истории из обычной необычной жизни"

Дорогая, это Лена

У него дрожало почти все: руки, губы. Им не в такт подрагивали нос и уши. Остального дрожащего желе не было видно.

Я подумал, что он пришел пьяный или с бодуна.

– Только вы можете мне помочь! – начал он обычную песню о главном, миллион раз пропетую в нашей переговорной.

– Мне надо, чтобы вы утихомирили мою бывшую жену, иначе я сдохну.

«Это не страшно! – подумал я. – За консультанцию в кассу уже заплачено. Дохнуть можно спокойно».

– Мы прожили вместе пять лет. Детей нет. Она очень успешный предприниматель. Я тоже. Год назад она не вовремя приехала на дачу. Ну вот совсем некстати. С кем не бывает?

Я согласно кивнул. Клиенту нельзя перечить во время рассказа.

– Ситуация была, конечно, не очень… Мария Николаевна (это моя бывшая) вошла в самый неподходящий момент. Моя девушка говорить в этот момент не могла по техническим причинам, а я так разволновался и растерялся, что выпалил первое, что пришло в голову.

«Это был момент, когда им обоим что-то пришло в голову. У девушки в голове было одно, а у него совсем – совсем другое…» – подумал я про себя.

– Надо было что-то сказать… – продолжал Владимир Николаевич. – Ну я и сказал, обращаясь к жене: «Познакомься, Маша. Это Лена Петрова. А это Маша». Глупость, конечно, но я был не в том состоянии, чтобы думать. Ну, вы меня понимаете?

Я понимал. Песня даже была такая: «…Не отвлекаются, любя…»

– И как прошло знакомство после того, как вы представили дам? – напрашивался законный вопрос.

– Не очень хорошо, – потупился ловеласный клиент.

– Вы меня удивляете! – не сдержался я. – Не может быть! Как странно. А я думал, все сели пить чай с тортиком.

– Нет, чай не пили. Но жена пьет из меня кровь. Галлонами. Как бы я ни извинялся, но она меня не простила почему-то. А потом начался развод. Нудный и долгий. Затем… Раздел имущества. Все было кошмарно – ужасно. Деньги свои я спрятал. Дом загородный переписал по-тихому. Ее средства сначала блокировал через суд, потом часть я забрал и уже думал, что все хорошо. Хотел еще отобрать ее компанию. У нас же три года можно делить имущество после развода. Только вот два месяца назад собрался начать последнюю атаку… Но не тут-то было… На мой день рождения, в теперь уже полностью мой дом врываются «маски-шоу». Человек двадцать. А у меня полный дом бомонда´.

«Как забавно расставлено ударение. По-французски. На последнем слоге», – опять я отвлекся от интересного повествования.

– Всех мордой вниз. Обыск по полной программе. Перебили весь фарфор в доме. Оперативное сопровождение ФСБ. Гости орут, собаки лают. Фээсбэшники кричат. В этот момент хотелось застрелиться. Оказывается, Следственный комитет возбудил уголовное дело по выводу «из-под нее» части дома и тех денег, про которые я вам говорил. Обыск шел с девяти вечера до шести утра. И это в мой ДР?! Вы поняли? Со мной из гостей больше никто не разговаривает. Но это все цветочки. Знаете, кто ведет следствие?

– Кто?

– Некая Елена Петрова!

– Ну и что? Это просто совпадение. Это же не та девушка, которая делала вам… как это сказать… удовольствие. Распространенная фамилия. Имя Елена, конечно, редкое, но не очень. Что-то вы себе не то придумали…

– Я вообще сначала на эту дуру внимания не обратил. И отреагировал точно так же, как вы сейчас, но потом… Потом, через неделю, в меня врезалась дурацкая «Шкода». Я точно знаю, что ехал на зеленый. Это было около дома в Москве, поздно вечером, я там знаю каждый куст и столб. Мало того, я профессиональный и очень осторожный водитель. В общем, моего «Мерседеса» больше нет. Трое свидетелей, три вонючих пешехода, показали, что я ехал на красный свет. Но это наглая и отвратительная ложь!!!

– Тихо, тихо… Не волнуйтесь. Не понимаю пока, причем здесь ваша авария? Что дальше?

– Что, что… Я заплатил за чешскую развалину сумасшедшие деньги и выкинул «Мерседес». У водителя этой гнилушки якобы сотрясение мозга и постоянные головные боли. Поди проверь, что там в его сраных мозгах. Но он далеко не дурак, и подал на меня в суд. Дал ему уже пятьдесят тысяч грина. Теперь он еще придумал, что у него мочеиспускание от шока и импотенция от тормозов. Еще хочет полтинник. Тварь. Но суть не в этом. Знаете, кто был свидетелем аварии?

– Нет.

– Студентка какого-то третьего курса Лена Петрова.

Я засмеялся.

– Что смешного? – спросил клиент дрожащими губами. – Вы думаете, это мистика? Неееет. Я знаю Машу. Но это еще не все. Позавчера я по электронной почте получил письмо с вложенным резюме. Почта моя, личная. Женщина-врач ищет работу. До этого работала в морге. Врач ищет работу у меня?! Я торгую полиграфическими машинами. Я бы выбросил письмо в помойку… и рожа к тому же у этой выдры была на фотографии просто эсэсовская. Садистка с висячими зрачками. Но ее звали Елена Петрова! И внизу резюме, в разделе «личные качества» было написано: «Никогда не прощает несправедливости. Мстительна. Готова на все». Я не сплю вторую ночь. Ни минутки. Я выпил бутылку коньяка. Потом еще одну. Принял таблетки. Хоть бы хны. Помогите! А еще вчера следователь Елена Петрова взяла с меня «подписку о невыезде» и говорит, что у меня скоро будет очная ставка с одной женщиной, которую я, может быть, знаю… Если это будет очередная Лена Петрова, я повешусь!

– А что вы хотите, чтобы я сделал?

– Я хочу, чтобы вы ее успокоили. Я на все согласен. Я ей все верну и вообще все отдам. Но я хочу жить. Пусть бедно, но жить. А так, как сейчас, я больше не могу. Мне плохо.

И он заплакал.

Я взял в руки телефон. Владимир Николаевич от страха побежал в туалет или вниз покурить, что практически одно и то же…

Она сразу согласилась на встречу. И добавила:

– Я знала, что вы мне позвоните. А «трусишка зайка серенький под елочкой скакал», конечно, не придет?

Мы договорились попить чай в «Турандот» в пять часов.

Передо мной сидела холеная, красивая женщина с отличной фигурой и стальными серыми глазами. Женщина позднего ар-деко. Конец тридцатых. Ну, может быть, сорок. Не больше. Элегантно одета, едва заметная косметика, пара колец. Всё вместе – на пять баллов. Каким кретином надо быть, чтобы ей изменять?

Я объяснил ситуацию. Она улыбнулась. Удивительно: лицо улыбалось, а глаза оставались стальными. Стало слегка не по себе.

– Я знала, что он придет именно к вам. А к кому еще? И я знала, что вы мне позвоните, потому что вам станет интересно. Документы у вас с собой?

Я достал папку. Она быстро просмотрела бумаги, отложила папку в сторону и внимательно на меня посмотрела.

– Сколько у вас было жен, Александр Андреевич?

– Считая своих или вообще на круг? – Я должен был все-таки держать марку клиента и язвить для приличия.

– А вы милый. Я думала, все будет значительно неприятней. Я зарегистрирую все, что вы принесли, за два дня. Все неприятности для вашего клиента после этого закончатся сразу. Я даже за свой счет найму грузчиков, чтобы вынести его чемодан и телевизор с дачи. Потом пусть Вова ищет уже какую-нибудь, на этот раз, Наташу Попову.

И опять улыбнулась. «Это была странная пара!» – подумал я. «Владимир Николаевич в виде супруга ей идет как мне гонорея».

– Я разошлась с первым мужем от усталости. Мы поженились, когда закончили школу, проучились вместе десять лет. Владимир работал водителем у моего бывшего. Он был, да, собственно, и есть, большой и красивый парень. Тогда показалось, что такой мужчина рядом мне просто необходим по определению. И я решила сделать из водителя бизнесмена. Я сделала. Но сделать из шофера джентльмена так и не удалось. Когда он «представил» меня Лене Петровой, я не была оскорблена, мне было просто противно. Потом он очень топорно украл у меня дом и средства на некоторых счетах, предварительно спрятав свои… Вот я и захотела дать ему урок.

– Если вы действительно решили заняться в нашей стране идиотами, у вас большое поле деятельности! – не сдержался я.

– Когда я пришла в Следственный комитет с заявлением, то проходя по коридору, увидела на какой-то двери табличку «майор юстиции Елена Петрова». Я не могла пройти мимо, хотя шла в другой кабинет. Моментально родился весь план. Мы разговорились с Леной, и она как женщина меня поняла. А остальное – дело техники и небольших капиталовложений. У меня есть еще неисчерпаемый запас Лен Петровых. Социальные сети – это кладезь работы. И всем там нужны деньги. И врачам, и студентам… А зная Володю, я была уверена, что его надолго бы не хватило…

И опять, но уже по – доброму, улыбнулась.

Я, кажется, сам начал влюбляться.

– У моей бабушки в Одессе была подруга Леа. Она была замужем за страшным гулякой. От Бори страдал весь город. Жена очень переживала, когда он не возвращался вовремя домой: не попал ли Боречка в больницу или под машину? Не арестовали ли случайно Борюсика? Когда его не стало, получив статус вдовы, Леа говорила: «По крайней мере, я теперь знаю, где он ночует…»

Мы посмеялись и начали прощаться. Прощались мы часа два. И расставаться нам совсем не хотелось. Поэт бы сказал (а это я): «Они разошлись, но остались вместе».

Дома, под впечатлением вечера, я рассказал любимой историю знакомства Марии с Леной Петровой. Ну и все дальнейшие события, вплоть до «Турандот». На всякий случай я решил остановиться до входа в ресторан. То, что потом было, уже интересно только узкому кругу лиц.

И, конечно, без имен. Любимой имена ни к чему.

– А ты бы что сделала на месте жены? – нелегкая меня дернула спросить подругу жизни.

– Я бы… Если я не то чтобы увидела, а что-то почувствовала, я бы просто тебя отравила. Сразу. Без выяснения отношений.

– А дети? – возмутился я, думая, что хотя бы теоретически надо пожалеть папу ради детишек.

– Дети пусть живут! – ответила любимая. – Дети (в отличие от тебя) – это святое. Идем пить чай.

Чай уже мне пить не хотелось. Как-то было не по себе. Я достал из холодильника йогурт, на всякий случай проверил сохранность фабричной крышечки и начал есть.

Мне показалось, что умнейшая йоркшириха Джессика тоже смотрела на мой чай с опаской.

Какой-то с возрастом я стал мнительный, что ли…

Дьявол – это женщина

– Это была единственная женщина в моей жизни, которую я искренне любил, никогда даже не поцеловав.

Голос дрогнул. Интересно, заметили или нет? В зале висела пауза. Я отвернулся к экрану с ее фотографией: нельзя показывать так откровенно свою слабость. Перкуссия рядов оглушила аплодисментами, развернув меня к залу. Нет, оказывается, иногда нужно. «Слабость к любимой женщине – мужество героя». Мама. Конец цитаты. Который раз читаю эту лекцию и каждый раз что-то с левым глазом. Нет, нельзя с такой влагой уходить с поклона, это уже совсем неприлично. А они все хлопают и хлопают. И сами, кажется, плачут. Каждый о своем. Надо набраться сил, ответить на вопросы, потом – фотосессия. А я полностью опустошен, нет не то чтобы сил, нет даже голоса, мыслей, давления, нет, наверное, и температуры. Как тогда в Кафе…

…Никогда не хотел жить нигде, кроме дорогих районов, не потому что я сноб. Боже упаси. Я суперсноб, только наоборот. Просто в дешевых районах все было одинаковое. Люди, магазины, машины. Мне было скучно. На Avenue Montaigne, там, где на углу серебрился Dior, а чуть выше Chanel, комната для прислуги на восьмом этаже без лифта стоила столько же, сколько однокомнатная квартирка у какого-нибудь парижского «hrena na kulitchkah». Зато после концессионера RR и дальше, ниже к Сене, можно было увидеть шикарных дам в огромных шляпах, подъезжающих на своих или «любовных» автомобилях, водителей в ливреях, нянек и горничных в черно-белых формах, посыльных, увешанных пакетами от колен до ушей, сильных мира всего мира и звезд шоу-бизнеса. Божества запросто глазели на витрины, и для двадцатиоднолетнего вгиковца видеть все это и было той частью мечты, ради которой пришлось, как казалось тогда, навсегда уехать из родной Москвы.

Завтрак всегда был для меня сакральным моментом. Но особый статус он приобрел в «Городе Света». Это был целый ритуал: кофе с горячим молоком, круассан, журнал, какие-нибудь запрещенные на родине Даниэли и Синявские в местных изданиях и, конечно, синеватые пачки сигарет Gitanes без фильтра. Крепче этих гвоздиков ничего не было. Если разложить все это на столике – отпивать горячий кофе, читать, кашлять, курить и время от времени смотреть на шикарную улицу, то жизнь, которая будет длиться вечность и еще немного, улыбнется и заласкает тебя даже в дождь и холод.

Именно таким дождливым, но от этого совсем не унылым парижским утром я и услышал контральто слева от себя:

– Милый друг, вас не затруднит курить в мою сторону?

Сентенция исходила из очень стройного силуэта за соседним столиком, повернутым, как и я, лицом к дождливой улице. Я решил, что это ирония, и извинился. Тем более что силуэт в шляпе даже не шелохнулся в мою сторону.

– Ваш круассан, месье.

И, наклонившись надо мной, уже знакомый по ежедневным посещениям официант очень тихо добавил:

– Курите, курите. Это мадам Дитрих.

Тело вросло в плетеный стул, сердце бешено застучало, в горле пересохло: «Неужели это та самая легенда двадцатого века – Марлен Дитрих? И я вот так просто сижу рядом? Курю и пью кофе? Сойти с ума!»

Закурив сразу две сигареты, я стеснительно проглотил кашель и решил, что дыма мало. Тумана от четырех сигарет было достаточно, чтобы Она обернулась, посмотрела на меня с улыбкой и как-то очень мило сказала:

– Спасибо, мой мальчик. Врачи запретили мне курить, но разве они запретили тебе дышать и смотреть на меня?

Меня не было. Я растворился как сахар в чашке. Как дождинка в песке. Как китаец в Китае.

Ее взгляд остановился на открытом Paris Match и моей пачке сигарет.

– Я его очень любила. – Пальцы в перчатках показали на страницу журнала.

Весь журнал был посвящен Жану Габену, знаменитому французскому актеру, скончавшемуся за несколько дней до этого.

Я закусил губу, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость. Чуть задержавшись, взгляд ушел от журнала и скользнул дальше, туда, на круассан и книги с кириллицей.

– У меня в Москве есть близкий друг. Великий режиссер. Я ему многим обязана. Григорий Александров. Может, слышал? Дыхни еще табаком.

– Я учился с его внуком в Институте кино. Его зовут так же, как и деда.

– Так мы коллеги? – О, эта улыбка!

Я залился краской.

– Знаешь, я могу тебе рассказать о кинематографе столько интересного, ни в одном университете такого не расскажут. Как тебя зовут? Я должна сейчас идти. Впрочем, если ты завтракаешь здесь и проводишь утро с книгами, значит, ты часто бываешь в этом кафе. И я тоже. А вон мой дом. Увидимся.

Стул и я, слившись, превратились в настоящий знак «Инь – Ян». Плавая в небесах, я доедал свой круассан под улыбку и увещевания официанта Бернара: «Мадам бывает в нашем кафе минимум три-четыре раза в неделю. Всегда утром. Иногда не одна. «Утро зависит от вечера», – это мадам Дитрих так шутит. Здесь все очень рады, когда у нее все хорошо. Вот, кажется, в прошлом году она где-то на съемках сломала лодыжку. Теперь хромает. А ведь ее ноги – достояние мира. Извините, месье, я должен идти».

Через час я сидел в библиотеке, обложенный всякой периодикой и книгами, как студент перед экзаменом.

Она родилась в 1901 году. Значит, ей семьдесят пять. А мне? Я что делаю? Спрашиваю сам себя: сколько мне лет? Совсем плохой стал. Пятьдесят с чем-то лет разница. Ну и что? В этом году умер единственный муж и Жан Габен. Про Габена я знал. А вот это интересно. Она была мелкой певичкой, когда в берлинском кабаре ее открыл Григорий Александров и познакомил с режиссером, который искал актрису на главную роль. Она переспала с Александровым и на следующий день – с режиссером. Никогда не делала из своих связей секретов. Навсегда осталась благодарной Григорию Васильевичу. А я учился с его внуком на одном курсе и дружу с ним с пяти лет. И дедушку его знаю. И что из этого? Она что, должна меня «увнучить»? Спеть колыбельную? Куда меня несет вообще? Да нет, просто же интересно поговорить с легендой, спросить ее о чем-нибудь, послушать рассказы. А для этого нужно знать все, что о ней написано. Все изучить, все запомнить. Теперь понятно? Теперь понятно!

Из библиотеки я ушел последним.

На следующее утро в восемь ноль пять я сидел на том же месте. На столе лежали четыре пачки сигарет, пара книг и на всякий случай букетик фиалок. Это был незабываемый потрясающий день, но она не пришла. Бернар все понимал и пытался утешить как мог: «Если мадам не пришла до полудня, то она точно не придет потом». Я слышал, но не слушал.

Цветы я аккуратно поставил дома в стаканчик из-под зубной щетки. Щетка и паста начали жить отдельной жизнью в разводе, но на той же полке. Так продолжалось три дня и два букетика. Утром я сидел в кафе, после обеда – в библиотеке. За это время я выучил наизусть ее фильмографию, все про личную жизнь, доступную таблоидам всех стран, а также сплетни и легенды. В самые трудные минуты Бернар все равно гнал всех из-за соседнего стола под угрозой увольнения, но в двенадцать дня, когда начинался обед и заканчивалась надежда, безнадежно разводил руками и отдавал место каким-нибудь пришлым негодяям.

На четвертый день у меня упало сердце. Она вошла в кафе, такая манящая, элегантная и свежая, несмотря на легкую хромоту. Под руку с ней шел молодой красавец. На меня она не обратила никакого внимания. Стул, пепельница и я. А вот четыре пачки Gitanes и книги на русском языке вдруг поймали взгляд из-под шляпы. Она все сразу поняла и улыбнулась.

– Привет, как тебя зовут? Ты говорил, но я забыла.

– Александр.

– Давно ждешь?

– Четыре дня.

– Ты влюбился? И этот букетик для меня? Скажи просто «да». Я все пойму.

– Да.

– Познакомься. Это Франсуа. Он стилист. Франсуа, ты не будешь ревновать?

Молодой человек мило улыбнулся, покачал головой и поцеловал ей руку в перчатке.

– Я обещала тебе рассказать что-то. Напомни. А, нет, я помню сама. Я хотела тебе рассказать о своих русских романах. Про Григория мы уже говорили. А вот Вертинский… Его звали как тебя. Это потрясающе – как тебя! Он тоже мне дарил фиалки, представляешь? Этот великан выступал в «Шахерезаде». Ты бывал в этом кабаре? Нет? Мы должны туда сходить с тобой. Франсуа нас отведет, я уверена. О, Александр… Он был весь из песен и порока. В этом был весь его шарм. И дело не только в кокаине. Все было в его жестах, в них была такая страсть. Я обожала его руки и совершенно не понимала, о чем он пел. Но когда он пел, его обожал зал и я. Я отнесла цветы на его могилу в шестьдесят четвертом, когда была в Москве с концертами. Мы поговорили с ним, я уверена, он меня слышал, потому что сразу пошел дождь. Как тогда на Rue de Vaugirard. Потом был один грузинский князь Топуридзе. Или нет. Сначала была его жена. Нино. Она была француженкой, и ее звали совсем по-другому, кажется, Адель. Но ему больше нравилось Нино. Тебя не шокирует, что муж так свободно может менять имя своей дамы? Меня иногда шокировало. Потом, уже после войны, был, конечно, Юл Бриннер. Прекрасный актер. Правда, много пил и распускал руки. Он считал, что в этом есть славянский шарм. Да, да. Покури немного еще в мою сторону. Франсуа, когда ты начнешь курить, наконец? Посмотри на Александра, бери же пример с мальчика и сделай что-нибудь хорошее для меня. Я сейчас приду.

Она ушла куда-то звонить. Мы разговорились с молодым человеком. Оказалось, что они встречаются уже как два месяца. Ему двадцать три. Он начинающий стилист, и они познакомились у Ива Сен-Лорана. Дитрих вернулась, сказала, что им скоро надо идти. Мы посидели еще десять минут. В возникшей естественной паузе Марлен и Франсуа, не стесняясь ни меня, ни кого-либо еще в этом мире, целовались. Я отвернулся. Ревновал ли я? Наверное. Сейчас трудно передать, что я чувствовал тогда. Думаю, что мне было неприятно.

Два дня я ходил впустую. Ни Марлен Дитрих, ни Франсуа не приходили. Букетик фиалок и сигареты стали обязательной программой столика в углу. В воскресенье у Бернара был выходной. Но в понедельник утром, после традиционного «Bonjour, monsieur», прозвучал трогательный вопрос: «Она была?» Еще через день она пришла не в своей тарелке. Мы долго не обращали друг на друга внимания. Потом она встала, оставила мелочь за кофе на столе, забрала с книг букетик, поцеловала меня в лоб и ушла. Бернар на радостях притащил мне вкуснейшую бриошь по цене вульгарного круассана.

Франсуа исчез куда-то недели на три. Она вспомнила его лишь один раз: «Франсуа очарователен. Он любит и мужчин, и женщин. Как я. Это же прекрасно – дарить и брать любовь?» С последним постулатом я был безоговорочно согласен. Остальное до сих пор кажется спорным. Тридцать лет спустя, уже в «Матросской тишине», отечественные подзащитные сказали бы, что ни на пересылке, ни на Владимирском централе Франсуа не поймут. Но тогда был Париж и кафе на Avenue Montaigne. Теперь мы встречались почти регулярно. Минимум три раза в неделю. Кажется, ей нужно было, чтобы постоянно находился рядом кто-то, кто бы ее любил и восхищался ею. В ту осень под рукой был я. Каждый раз, после того как она уходила, я бежал к себе в мансарду и лихорадочно записывал каждое ее слово. На неделю появился Франсуа и снова куда-то исчез. Париж стал мерзнуть, и мы перешли на грог после кофе. Я привык к нашим встречам и не представлял себе свою жизнь без них.

Однажды она спросила:

– Если Франсуа меня бросит, ты будешь меня любить?

И потом уточнила:

– Ты будешь меня любить всегда?

Я не знал, что ответить. Конечно, я был влюблен. Но я был влюблен в ту Марлен из легенды, из кино, из мечты. Я даже не мог ни на секунду представить нас… Нет, нет. Это было бы ужасно. К счастью или к несчастью, Франсуа появился вновь. В середине декабря совершенно неожиданно Бернар протянул мне конверт.

– Мадам Дитрих заходила вчера около пяти вечера и просила передать вам это.

В большом картоне было ее фото, той Марлен из тридцатых. И надпись: «Я срочно должна уехать. Прости. Скучай. Веди себя неприлично. Франсуа все-таки меня бросил. Целую. До скорого. Твоя Марлен».

Больше мы никогда не виделись.

Я жил в Нью-Йорке, Люксембурге, Флоренции, Женеве, снова в Париже и в начале девяностых вернулся в Москву.

Шестого мая девяносто второго года я услышал по радио, что Марлен Дитрих не стало. Говорили, что она покончила жизнь самоубийством. Она не могла и не должна была стареть.

Поехать сразу в Париж я не мог, но вернулся туда осенью.

Бернар сильно постарел. Он потерял в волосах, прибавив в животике: привычный многокарманный жилет неестественно разрывался в окружности. Но он тут же меня узнал и улыбнулся, будто я так никогда из жизни кафе и не уходил.

– Кофе? Круассан?

А потом вдруг неожиданно разговор на «вы» оборвался:

– Ты все знаешь? Она умерла в мае.

Я кивнул. Мы оба вздохнули.

– Ты любил ее?

Я кивнул еще раз.

– Я тоже, – неожиданно прошептал Бернар, и я увидел в его глазах слезы. Как-то болезненно развернувшись, мой старый знакомый нелепо засеменил от меня прочь к стойке, туда, к кассе, за моим круассаном.

– Un café! Un croissant! – услышал я знакомый голос из моей юности еще раз.

Того кафе давно нет. Бернара я, естественно, больше не видел. Что стало с Франсуа – я не знаю. Что же касается той фотографии, то ей недавно исполнилось восемьдесят лет, и больше сорока из них она живет у меня.

Фотография женщины, которую я любил, ни разу не поцеловав.