Читать книгу "Вы. Мы. Они. Истории из обычной необычной жизни"

В сентябре вернулись хозяева. И месье захотел дать мне немедленно выходной день, вернее, выходную ночь. Я продержался еще месяц без купюр, уповая на энтузиазм, любовь к работе и к ночной жизни отеля Pétel. Всегда надо говорить правду.

Но однажды наступил тот самый день.

– Ты знаешь, – сказал мне хозяин, – мы очень повздорили с женой. Я сегодня тебя заменю. Не хочу находиться дома. Да и тебе пора отдохнуть одну ночь. Какой же ты молодец. Три месяца без выходных! Герой!

Я предложил ему, вместо того чтобы заменять сегодня героя капиталистического труда, сходить налево. Он ответил, что «дешевым лево» он брезгует, а дорогое очень дорого. Я готов был взять все расходы на себя, но он, рассыпавшись в благодарностях и расчувствовавшись от мужской руки солидарности, протянутой в такую нужную и трудную минуту жизни, со слезами на глазах отказался.

С грустью я посмотрел на место, где прошло мое становление как бизнесмена и предпринимателя, и вышел из гостиницы.

В шесть утра раздался звонок по телефону. Это был бессвязный вой, лепет про отсутствие лицензии на продажу алкоголя работниками гостиницы, что отель могли вообще закрыть, а также обидные антисемитские и расистские инсинуации.

Завершающие стихи моей книги дались мне довольно легко: «Нас выделяет древний обычай. Это одно из известных отличий. Чисто, красиво и даже уютно. Могу показать вам сиюминутно. Если вам что-то не по зубам, не обессудьте. Ваш Авраам». «Я евреев не люблю. Я в ладу с эпохою. Я их тут же узнаю по носу и по х..».

А еще через пару дней я встретился с господином Флегоном из Лондона, владельцем издательства Flegon Press, и получил от него массу комплиментов, улыбок и мой первый литературный гонорар.

…Месье Дюбуа долго смеялся, забавно таращил глаза и смешно стучал себе по коленям. Мы вспомнили любимый нашему сердцу старый Париж семидесятых, но тут самолету моего внимательного и благодарного слушателя и собеседника дали коридор. Старичок попросил у меня визитную карточку «на всякий случай», и мы попрощались.

Через месяц я неожиданно получил предложение стать совладельцем его компании на пять процентов из расчета один символический доллар за весь пакет. Я решил, что это шутка, так как жалкие пять процентов стоили много миллионов, но к письму-оферте прилагалось еще кое-что.

Это был лист фотокопии старой, потертой (и, видно, последней, находящейся в наличии) визитной карточки. На ней было напечатано уже немодным старым шрифтом: «Отель Pétel. Улица Pétel. Господин Жан-Франсуа Дюбуа. Владелец и Генеральный директор». Номер телефона и почтовый индекс. А ниже надпись: «Рад был тебя видеть. Спасибо за гениальную идею. Если бы не ты, моя жизнь прошла бы на редкость бездарно. Пять процентов твои по праву. Жду тебя в Гонконге. Жан-Франсуа».

«Месье Жан-Франсуа любил метаморфозы. Бросал он лед в коньяк. А в кальвадос – мимозы». «Раз Иваныч невзначай сунул х… в английский чай. В тот же миг все стало новым: х… – английским, чай – х. вым». Жаль, господин Флегон ушел от нас несколько лет назад. Иначе я мог бы написать второй том обратных переводов.

«Никогда не поздно отдаться творческому процессу», – сказала пионерка Катя, играя в классики.

Рожки да ножки

Родное личико было слегка надуто. Кекс на тарелке оставался нетронутым, как мозг блондинки при вынужденном посещении концерта классической музыки с потенциальным женихом или перед коитусом не важно с кем.

Обычно я не пристаю к людям с вопросами, когда те в плохом настроении, тем более к дочерям. Но одна быстро писала что-то в телефоне под взглядом сестры, силившейся что-то спросить.

В тишине гостиной были слышны лишь вздохи Джессики. Йоркшириха явно чувствовала некое напряжение в воздухе.

– Послушай, папа знает все. Давай спросим, пока мамы нет дома.

Мы с Джессикой навострили уши и слегка насторожились.

– Папа! Паап, ты ревнивый?

«Фига себе… – пронеслось в голове. – Это еще что за поворот событий на ночь глядя?»

На всякий случай надо было срочно включать адвокатские финты:

– Вы что-то знаете о нашей маме такого?

– Папа! Как ты можешь… Нет, конечно, ты просто скажи: ты ревновал когда-нибудь свою жену? Нам правда это нужно знать… Ну пожалуйста, ну папа!

Вообще-то я совсем не ревнивый. Меня пытались много раз развести на ревность. Без особого успеха. Одна дама присылала себе цветы, и в тот момент, когда я был у нее дома, как раз приезжал посыльный. Другая (или эта же, уже не помню) брала у подруги кольцо, показывала мне «трофей» и со словами «Ни он, ни его кольцо мне не нужны, но видишь, как меня любят мужчины» демонстрировала мне за ужином урок актерского мастерства Школы-студии МХАТ. Я обычно на всю эту ерунду не очень реагировал. То ли оттого, что я о себе большого мнения (есть грешок), то ли еще отчего. Ревность – не очень мое…

Но вот однажды много лет назад…

В это утро, день и вечер мне морочили голову все, включая любимую собаку и обеих ассистенток. Это была теплая пятница, и всем хотелось уйти домой пораньше обычного. Не дождавшись своего «двуглавого орла» (папу и мужа), семья свалила на дачу в гольф-клуб до начала московских бесконечных часов пик – конца недели. Моя же последняя рабочая встреча закончилась около девяти тридцати головной болью и пониманием того, что вечер придется бездарно провести в Москве в ожидании окончания пробок. Общее офисное нытье по поводу того, что уже очень поздно, было прекращено одним взглядом и краем улыбки босса. Тут же все благополучно разбежались тратить зарплаты и гонорары уходящего в историю месяца.

Неожиданно позвонил приятель, узнал, что меня все бросили, и тут же предложил поужинать в компании прелестных нимф, за которыми он нежно ухаживал вот уже вторую неделю или второй час – я так и не понял. Ухаживания и ужин произрастали в сумасшедше-модном в ту пору ресторане «Марио» недалеко от зоопарка. Компания требовала меня на четвертый стул ближе к десерту и, очевидно, к счету. Понимая, что я безумно устал и выдержать еще поездку на дачу будет сложно, я позвонил любимой, сказал, что, наверное, заночую в Москве и появлюсь на даче рано или не рано утром.

«Мариозные» клиенты гуляли и балагурили, как моряки в Марселе в двадцатых годах. В дыму вырисовывался силуэт носа моего приятеля с застенчивыми нимфами. Мы познакомились. Украинские нимфы поначалу выглядели как московские бл*ди, но при дальнейшем рассмотрении оказались все-таки нормальными проститутками. Меня пытались покормить с ложечки соскальзывающими спагетти и одновременно соблазняли глубоким, как донецкая шахта, декольте. Я брезгливо отказался от шампанского, и, попросив официанта в честь наступивших выходных принести мне чего-нибудь крепкого, заказал крепкий чай.

Разговор клеился только в одну сторону. Клеили в основном меня: одна из дивчин, понимая, что есть вероятность остаться на ночь без денежного приплода, так как подругу вроде как уже разобрали, увеличивала обороты. С другой стороны меня пытался уговорить на измену любимой и родине в одном лице мой собственный близкий друг. Он преследовал, в отличие от нимфы Оксаны, две цели: сбагрить лишнее тело приятелю и поделить с ним счет за ужин с дорогущим вином и шампанским. Я был стоек, как при осаде Моссада, и потихоньку отодвигал подносик со счетом в сторону болельщика киевского «Динамо». Приятель внаглую положил сверху свою кредитную карточку и передал пас подносом под нос товарищу. Этот еврейский баскетбол был мне знаком с детства. Пришлось положить в обратку скидочную карточку ресторана «Марио», объявить, что минус десять процентов – это моя доля за чай, и улыбнуться, давая понять, что с моей скидкой к тааакому счету мой друг определенно еще и нажил. Девушки и их жених начали наконец понимать, что на этой станции кипяточку не попьешь, и замолчали. С выражением лица морской свинки во время помета товарищ расплатился в гордом одиночестве.

На улице под романтический майский дождик была предпринята последняя попытка навязаться ко мне домой на просмотр коллекции. Я сослался сначала на Шабат, но после оплаты ресторана и так было понятно, что я не русский. Следующей отговоркой было то, что мне нужно ехать на дачу, и вот тут постепенно переходивший в бывшие друзья друг ухватился за мои слова и попросил довезти их до гостиницы по дороге на асьенду. Позвонить из машины любимой и сообщить ей, чтобы она не волновалась, так как пришлось задержаться, но я все-таки еду на дачу и скоро буду, мне не удалось. Мешал днепропетровский смех за пятьсот долларов за ночь. Я решил устроить сюрприз.

А еще через час, опьяненный ночным воздухом поздней весны, я тихонько открывал незапертый замок загородного дома.

Бросив портфель в угол, я подошел к нашей спальне и тут увидел «их» около двери справа.

В любом возрасте приятно открывать в себе новые грани характера. Когда к человеку приходит понимание того, что в нем, в его душе, в теле, в сознании происходит что-то новое, дрожат ноздри, блестит глаз, молния пролетает через голову с фарфоровым визгом «Ты способен на все» – на тебя падает тропическим дождем счастье. Хотя бы раз в жизни это надо испытать.

Это был как раз тот случай, но со знаком минус. Дело в том, что я, не отрываясь, смотрел на чужие потрепанные кроссовки сорок шестого размера около нашей спальни. Понятно было, что любимая ТАМ не одна, и еще – что такая ситуация в моей жизни до сумасшествия нова. До этой минуты я и не представлял, что в одно мгновение стану мавром со скидкой на вонючий «Адидас» вместо шелкового платочка. Пусть хотя бы это была «Пума» или какой-нибудь «Найк», что ли. Но «Адидас» из девяностых?! Боже, какая деградация! Если бы я мог это предвидеть, то лучше бы остался в другом месте и вошел в трудное положение Днепропетровской области. Причем несколько раз.

Ситуация между тем была на редкость щекотливой.

С одной стороны, скотина из кроссовок, очевидно, находится сейчас в интересном состоянии и удар каминным зацепом примет головой без сопротивления. С другой – прелюбодейка и «адидасный» красавчик могут уже лежать себе и отдыхать, посматривая краем глаза телевизор. И тут я со своим зацепом? Бред. А без зацепа? Без зацепа я опять-таки открываю дверь, и ситуация становится хоть и банальной, но какой-то уж больно неловкой: любимая, спортивная тварь и очкарик… Унизительное выяснение отношений? Фи. Пардон, шер ами, но так не проканает. Просто рыбу ножом… – нет, меня не так воспитывали.

Что же это выходит? Ерунда какая-то, да и только! Получается, что из меня Отелло, как из обыкновенной гонореи – оружие массового поражения. Нет, так тоже не годится. Надо действовать скальпелем и наотмашь! Приняв это дерзкое решение, я выключил у телефона звук и на цыпочках, чтобы не создать неловкость всем присутствующим, вышел из дома.

На улице, вдали от чудовищных кроссовок неизвестного циклопа мне как-то стало полегче.

«Прежде всего надо установить личность негодяя», – решил я и стал обходить дом с тыла. Окна спальни были на первом этаже и выходили в лес. «А почему, собственно, он негодяй? – думал я про себя. – В чем он виноват? А если это какой-нибудь мой друг? Тогда да – негодяй, и зацеп нужен. Нет, это все она. Она во всем виновата. Пока я работал, не покладая рук, сначала в офисе, потом в ресторане «Марио», она предала самое святое. А ведь я мог остаться с этими милыми украинским девочками. Душевно провел бы время, может, из короткой истории завязалась бы новелла или даже роман. А вместо этого я помчался домой к любимой, под одеяло. Идиот. Кретин. Ничтожество. Тряпка. Но ничего… Пусть теперь этот пан спортсмен выйдет – я все скажу сначала ему, потом ей: «Это будет страшный развод, дорогая: в чем пришла – в том и ушла; дети со мной, обожаемая теща тоже. Квартиры, дачи, коллекции, виллы? Забудь! ПОНЯТНО?» Нет, так тоже нельзя. Вся Москва узнает, что мне изменила любимая, и кто там кого бросил – толком не объяснишь. А засмеют так, что лучше уходить в эмиграцию куда-нибудь в Улан-Батор. Придется все-таки тихо и без скандала. Да пусть заберет все: не первый раз с нуля буду начинать. Но такое не прощается».

Между тем через штору в окне ничего не было видно. Мало того – ничего не было слышно. Я опять отошел от дома метров на десять и набрал Ее.

– Саша, ты же сказал, что останешься в Москве. Я почти сплю. Так ты приедешь?

– Я приеду и очень скоро. А ты на даче одна?

– Ты с ума сошел совсем на своей работе. Дома дети, мама, горничная Нина и детская черепаха с собакой.

Я подождал еще пять минут на улице. Из дома никто не вышел. Пришлось смело вернуться к искомой двери с кроссовками, но и на всякий случай постучать в дверь спальни.

– Заходи, – услышал я знакомый голос.

Я нажал на ручку и вошел в комнату. Любимая была явно одна. В шкафу, под ковром, под кроватью и даже в тумбочке никого не было.

– Чьи кроссовки перед дверью нашей спальни? – спросил я холодным тоном испанского инквизитора.

– Это я вечером пошла к соседям чай пить. Вдруг налетела гроза, а мне уже пора было домой. Чтобы ноги не мочить по траве и грязи, Андрей Шелухин (хозяин соседской дачи) и одолжил мне свои дурацкие ласты. Можешь с утра их ему обратно отнести? Ложись, поздно уже. Что ты стоишь, как статуя Венеры без рук?

Мое «венерическое» состояние продолжалось еще какое-то мгновение. В голове мелькали разные мысли: злость на самого себя, неясная обида непонятно на кого, желание все рассказать любимой и извиниться непонятно за что и т. д. В конце концов руки у статуи отросли, и я, сославшись на недельную усталость, лег спать.

Еще через несколько дней я опять вернулся домой очень поздно. Дача спала, чуть посапывая из разных комнат. Я разделся в гостиной и тихонько прошел в ванную принять душ. Моему удивлению не было предела, когда я, самый высокий человек в семье, не смог снять конец шланга с фиксатора. Пришлось принести табуретку и залезть наверх. Стоя под душем, я анализировал ситуацию с табуреткой и почему-то вспоминал двухметрового красавца Райнера, немецкого экспата и гольфиста, который в последнее время зачастил к нам домой. Я силился что-то еще сообразить, но ледяная струя летнего душа прошептала мне, что весь свой запас ревности я оставил в кроссовках «Адидас» в ту дурацкую ночь.

– А почему вы заговорили про ревность?

– Понимаешь, папа, мы посмотрели фильм про Генриха VIII, и у нас получился спор: он казнил своих жен, потому что ревновал или потому что больше не любил?

«Выросли, – подумал я. – Вопросы умные начали задавать. Значит, замуж собрались. Надо будет брачный контракт готовить… А этих мужей, которые будут … моих девочек, я точно уже ненавижу. Ревность – это все-таки сильное и всепоглощающее чувство, присущее в основном отцам».

Спутница и погром

– Жаль, но я должна уехать. Мне надо доделать «Артгид» по Парижу, и, кроме того, со мной во Францию едет группа. 16 человек. Жаль, но отложить я не смогу…

– Просто фильм, в котором я снялся практически в главной роли у Говорухина, номинирован девять раз на «Золотого орла». Мне не хотелось бы без тебя идти. «Мосфильм», тусовка, все дела… И потом, помнишь историю мальчика в Одессе, который пришел радостный домой из школы: «Мама! Ура! В новогоднем спектакле я буду играть роль еврейского мужа!» Бабушка Фира Моисеевна: «А что, роли со словами уже не было?» Так вот. У меня там сплошные диалоги. С Сухоруковым, Домогаровым, Матвеевым… А как я сыграл! Ты ахнешь! Хотя что я рассказываю – ты же три раза фильм смотрела.

Любимая вздохнула, помешала несуществующий сахар в кофейной чашке и задумалась.

– Нет. Не получится. А ты с кем пойдешь?

Кто сказал, что любопытство не порок?

– Не знаю. Думаю, что пойду один. Как сыч. Как одинокий рыцарь грусти. Мне же, кроме тебя, ни с кем не интересно. А ты уезжаешь…

Явный перебор. Куда-то меня понесло «не в ту степь». Надо вылезать из этой ахинеи, пока не поздно.

– Единственный человек, которого я бы с удовольствием позвал, – это Ксения Соловьева из «Татлера».

– Ксюша сама там будет и без твоего приглашения. Уж кого другого, а редактора «Татлера» обязательно на такое светское мероприятие позовут.

Над «турандотским» столом поднялась недоверчивая бровь.

«Умная, – подумал я. – А, собственно, с дурой я никогда и не жил бы…»

– У меня есть идея. Возьми нашу Юлю. Юлю Аршавину. Которая Барановская. Класс. Хорошая идея. Я ей сейчас сама позвоню.

– А вдруг она не сможет, или ей неинтересно?

– Я все устрою. – сказала любимая и заговорила в трубку: «Юль, привет…»

…Автомобиль довольно проворно подкатывал к «Мосфильму». Еще одно преимущество дорогой машины заключается в том, что от нее все шарахаются. Покоцать удлиненный «Фантом» может обойтись в почку. И то, если повезет, и кому-то нужна будет чья-то пропитая «хрень с камнями»… Мне, например, ну даром ни к чему чья-то мудацкая почка.

В кулуарах самой известной студии страны то тут, то там мелькали (как живые) легендарные лица. Полный тезка покойного Хрущева, Никита Сергеевич, что-то верещал своим неподражаемым голосом Михалкова актеру Збруеву. Тот, видно, объяснял брату Андрона Кончаловского, почему вот уже как лет семьдесят пять он не стареет. В результате збруевского рассказа получался синопсис русской версии «Загадочной истории Бенджамина Баттона». Рядом красавчик Максим Матвеев из МХТ смотрел по сторонам, как будто он совсем не «боярский муж», а так, зашел на полчаса покурить. Продюсер Александр Роднянский теребил в руках своего многострадального «левиафана», которого надеялся несколько раз вынести при всех на сцену. В общем, все как обычно.

В этом павильоне я когда-то, будучи студентом ВГИКа, проходил практику на третьем курсе. Пятно от разбитой моим приятелем в 1974 году бутылки «Солнцедара», которую он принес для сдачи зачета, было на месте. То ли пол с тех пор не мыли, то ли химический состав напитка все-таки победил гранит – это оставалось для меня загадкой.

Вокруг исторического пятна, на выщербленном полу спотыкалась, держась за бокал шампанского, шла актриса Елена Лядова, одетая в цвета футбольного клуба ЦСКА, который, в свою очередь, одевается в цвета барселонской «Барселоны». Ее сопровождал в синхронном спотыкании Владимир Вдовиченков, похоже, тоже актер или просто друг (свечку никто не держал). Клан Бондарчуков и глашатай нашего президента, появившийся как по часам, но без часов, с очаровательной бывшей невестой, дергались на побитом полу, как простые смерды. Кстати, бывшая невеста, которая за время пути стала женой, будучи девушкой спортивной, держалась на безумном полу лучше всех. Наконец Владимир Хотиненко, как следует подкосившись, удачно вылил кому-то в декольте славный игристый напиток.

Бедному режиссеру стало очень неудобно, не говоря уже о содержимом декольте, которому было неудобно вдвойне: оно (содержимое) стало одновременно и сладким, и мокрым. То есть в другой ситуации это, возможно, было бы и неплохо, но на «Золотом орле» могло бы быть и по-другому. Впрочем, тут выяснилось, что обладательница декольте не совсем человек, а светский обозреватель, которого к вечеру вообще вспоминать стыдно даже в неприличном обществе, и все встало на свои места. Гости закивали хотинековскому жесту в знак одобрения и захотели подлить еще чего-нибудь сами.

Видя такую порочную половую жизнь наших звезд, я твердо обнял вверенную мне любимой подругу и повел ее к алтарю пресс-волла. Юлины каблуки били рекорды ходуль, и нам быстро стало понятно, что без твердой адвокатской силы нежной направленности при благоприятном стечении обстоятельств тележурналистка могла, споткнувшись, втундиться в какого-нибудь мягкого Стоянова, а при плохом – обломаться, ну, например, о Дарью Спиридонову, теперь уже Златопольскую. Моя рука обняла некогда футбольный стан и в связи с его тонкостью выползла с внешней стороны доверенного тела. Вспышки фотокорреспондентов заинтересованно и интенсивно закланцили. Экзекуция ослепления продолжалась какое-то время, но потом все-таки сошла на нет. От штрафной площадки фотоаппаратного расстрела надо было в таком же состоянии передвигаться вглубь «звезданутой» отечественной толпы, освободив алтарь для вновь прибывших.

Следующим этапом репортерской шизофрении шли микрофонные интервью. Естественно, и мы оказались в центре нападения.

– Юля! Что вы ожидаете от сегодняшнего вечера?

– Я пришла поболеть за своего лучшего друга Александра Добровинского и за фильм, в котором он снялся. Фильм номинирован девять раз. Буду держать кулачки.

– Александр! А в каком платье сегодня пришла ваша спутница?

– Ланван.

– А откуда вы это знаете?

– От верблюда. Гималайский сказал.

– А он здесь? Это новый друг Юлии Барановской? Почему тогда она с вами, а не с ним?

– Он стеснительный.

– Юля! А если Александру будут что-то вручать, вы пойдете с ним на сцену?

– Девушка! Вы что, больная?

– Александр! А что будет, если «Зенит» не станет чемпионом?

– Это их проблемы.

– Ой! А вы же это говорили на каком-то чемпионате Европы. По гольфу или хоккею.

– Я?! Нет. Это говорила Джессика.

– Кто это?

– Одна девушка из Уэльса. Город Йоркшир.

– Юля! Как приятно вас видеть снова вместе. Ваши отношения с Гордоном закончились? А вы хотите еще детей? У вас же только трое.

– А вы хотите в глаз? У вас их пока два в наличии.

– А как же вы боритесь за то, что бы прировнять гражданский брак к официальному, а живете не расписавшись?

– Просто, девушка, я Юлю удочерил, а вас мы сейчас уматерим…

Наконец мы выбрались из толпы дефективных.

– У тебя были отношения с Гордоном?

Юлька посмотрела на меня так, как будто это я не забил пенальти «Манчестеру» на последней добавленной минуте:

– Ты сумасшедший? У меня никогда не было отношений с Гордоном, кроме деловых.

– А почему эти идиоты спрашивают?

– Потому что идиоты.

Ответ был исчерпывающим, и мы проследовали дальше в зал, по дороге поздоровавшись с милым и благожелательным лицом режиссера Говорухина.

В переделанном под концертный зал павильоне три часа подряд кого-то объявляли, некоторых вызывали, а кто-то на сцене говорил заученные экспромты. Все как в суде. Невызванные, с переполненными ненавистью к награжденным радостными лицами, аплодировали, тихо переговариваясь и обсуждая происходящее. Разговор за нами, например, был приблизительно такой:

– В следующий раз я бы ей поаплодировала, когда эту дрянь понесут из театра в последний путь…

– Таня, ты что?! Она младше тебя на десять лет.

– Ну так в крайнем случае она отсидит и меня догонит…

– За что?! За что она отсидит?

– Какая разница? Видишь, вон впереди адвокат, думаю, договоримся…

– Добровинский? По-моему, он главный по разводам…

– А что, за это разве не сажают?..

Так в милых беседах мы коротали вечер в партере. Чувствовалось, что наши ведут в счете…

После награждения была вполне естественная ВИП-тусовка с буфетом. Простые ВИПы тусовались, закусывали и заискивали перед ВИПами посерьезнее в надежде на дальнейшую творческую кино– или какую-либо другую подработку. Пришлые барышни фотографировались со звездами и готовы были сниматься немедленно. К одиннадцати вечера кое-кто барышень действительно снял…

Юля Барановская (не совсем в девичестве, но все-таки бывшая Аршавина), чмокнув меня по-братски в щеку, уехала по своим делам. Несмотря на обилие в зале полусредних и нападающих, замены у меня во втором тайме не предвиделось, и мы мило болтали с группой Станислава Говорухина, по очереди поглаживая «Золотого орлушу» по всем его выдающимся пернатым местам.

Еще через час, как говорил мой одесский дедушка, «жиды поредели, в смысле, ряды пожидели», и неотобранные старлетки начали интенсивно предлагать доказательства тому, что они «дамы, приятные во всех отношениях». Совсем обнаглевшим мне пришлось даже показать «красную карточку» за игру рукой и за фол последней надежды. Короче говоря, я уехал из «Мосфильма» один.

Вечер как вечер. Ничья.

Через два дня мы ехали с Юлькой к Раппопорту в «Dr. Живаго».

– Ты читал этот бред? – спросила меня звезда Первого канала.

– Я постоянно читаю разный бред. Что ты имеешь в виду?

– «Барановская на «Золотом орле» с чужим мужем», «Звездный адвокат и телеведущая. Снова пахнет разводом?», «Адвокат будет воспитывать детей Аршавина?» Дальше читать? Есть еще три статьи.

– А там написано, что я уже от тебя беременный?

– Ты смеешься, а что скажет твоя жена которую, кстати, я обожаю?

– Одно из двух. Или ей это не понравится. Или это понравится Аршавину.

– Не поняла?

– Потому что она тебя застрелит на фиг… И он будет очень доволен.

– При чем здесь я, Саша?!

– Хорошо. Она отравит меня, но твой бывший все равно будет очень доволен.

С переднего сиденья к нам обратился верный водитель Игорь:

– Если позволите дать совет…

– Давай! – разрешили мы хором.

– Лучше сознайтесь по-честному.

Остаток дороги Юля била Игоря сумкой по голове. Игорь давился от смеха, но продолжал вести машину. Хорошо, что ехать оставалось недолго…

Завтра должна была вернуться любимая.

Около двенадцати я (на всякий случай) разобрал аптечку, выкинул порошки непонятного применения и решил просмотреть «Фейсбук».

На страничке у общей знакомой красовалась фотография любимой «в легкой обнимке» с красавцем французским художником на открытии ярмарки FIAC в Париже.

В голове замелькали мысли: «Устроить скандал? Все рассказать и показать статьи? Обратить все это в шутку?»

В это время в гостиную зашла младшая дочь.

– Папа! Ты видел мамину фотку с этим уродом?

– Да. Видел.

– Я тоже, папочка. А ты видел, что там написано в комментах? «Жаль, Александра Андреевича не было с нами, хотя на этом фото он был бы лишним:)))».

«А что? А вдруг? Девочки видели рекламу по телику? Очень смешно», «А он женат?», «Не понимаю. Какая разница: женат, не женат. Мужик классный», «А художник?», «Тебе что, с ним рисовать?».

– Пап! Я в шоке. Хотя это и не мама писала. Между прочим, FIAC кончился вчера, а мама прилетает только завтра.

– Я тоже в шоке.

– Держись, папуля. – И поцеловав меня в нос, малявка ушла к себе в комнату.

Я позвал горничную.

– Наташа, найдите в мусорном ведре все лекарства и порошки, которые я только что выбросил, и принесите их в мой кабинет. Может быть, они мне самому понадобятся завтра. Посмотрим еще, кто, чего и куда насыпет.

Джессика пренебрежительно фыркнула и ушла к себе на подстилку, не сказав ни слова.

По каналу «Иллюзион» начинался гениальный и никогда неустаревающий фильм 1961 года «Развод по-итальянски».

«Или все-таки вместо юридического малявке пойти на журфак?» – мелькали мысли у меня в голове. – А что если позвонить любимой. Сказать, что смотрю кино и скучаю. Тем более что это правда…».

В это время раздался звонок.

– Ну и с кем ты был на «Золотом орле?»

– С Юлей.

– С какой такой Юлей? Я все читала!

«В главных ролях: Марчелло Мастроянни и Стефания Сандрелли. Режиссер Пьетро Джерми» – донеслось с экрана.

Фильм был черно-белым.