Читать книгу "Вы. Мы. Они. Истории из обычной необычной жизни"

Любовь и Ленин

– Вам же не сложно это сделать? Ну один раз. Ваш любимый Tatler даже не почувствует измену. А у нас дети. Они тоже хотят улыбаться, читая рассказы Добровинского. Вы же любите детей?

– Очень. Начиная с их пути к яйцеклетке. Я часто об этом пишу.

– А если о них же, но когда они чуть выросли? Дело в том, что после известного секс-скандала в одной московской спецшколе мы хотели бы напечатать очерк о том, как все было целомудренно и хорошо в СССР. Что вы думаете по этому поводу?

– Даже не знаю. Хотя есть у меня одна история…

…На мои последние летние каникулы меня отправили, естественно, в Одессу, к родственникам. Мальчика перед выпускными экзаменами в школе и «поступательными» в университет надо было отдохнуть и фигурно поправить. На одесский вкус я был «ходячим заморышем из Освенцима». Многочисленные родственники начали усиленную борьбу за право откормить любимого московского ребенка, и обсуждение пошло на повышенных одесских тонах. Дядя Фима предложил разыграть будущего студента в деберц (карточная игра) и таким образом снять все споры. Так вот, на дяде надо остановиться отдельно. Собственно, с него все и началось.

Кандидат математических наук, с блеском окончивший мехмат МГУ, Фима довольно быстро понял, что от прикладной науки он наживет только головную боль. Ну, может быть, еще от долгого сидения на стуле – полипы в прямой кишке. Взяв эту дилемму через интеграл, Фима пришел к выводу, что людей науки в семье и так хватает, поэтому кто-то должен все-таки уйти в бизнес.

Бизнес в Советском Союзе был, процветал и за процветание удачно карался тюрьмой, хотя это бизнесменов не смущало. Дядя, несмотря на конец 60-х, провел в коммунистическом гиганте сложное маркетинговое исследование и пришел к выводу, что в стране ничего нет. Тяга к прекрасному носила фамильный характер, и Фима решил сосредоточиться на удовлетворении прекрасного пола путем выпуска серебряных колечек «Неделька», чрезвычайно популярных в те годы. Успех был ошеломляющим, и одесский полуподпольный цех работал на износ практически двадцать четыре часа в сутки. Профессорско-научно-академический клан решил, что в семье не без урода и тяжело вздохнул. Фима откупался от презрения колоссальными деньгами, помогал всем, начиная с близких, а также среднеудаленных родственников и заканчивая синагогой с одесскими ментами. Бизнесмен к тому же собирал французский революционный фарфор и малых голландцев. На оставшиеся деньги жила его семья и «страдала» с двумя горничными, садовником и охранником, которых в то время надо было называть домработницами и чернорабочими. Кстати, в трудовой книжке у них было записано, что они – служащие одесского областного метрополитена. Что это за зверь, не знал никто, но, честно говоря, никто и не интересовался, почему такое учреждение в Одессе есть, а метрополитена нет.

Заработанные миллионы рублей, которые имели тенденцию к обесцениванию, надо было немедленно превращать из фантиков во что-то весомое и желательно, в отличие от антиквариата, не объемное. Причина была проста: при приближающейся опасности или обыске громоздкий объем капиталовложенных активов только мешает. На семейном совете, состоящем из Ефима Рувимовича и любимой кошки Вагинки, было принято решение вкладывать средства в драгоценные камни (изумруды, бриллианты и, фиг с ними, сапфиры), а также золотые монетки – десятки царской чеканки.

С годами и ростом благополучия страны в отдельно взятой еврейской семье из маленького пластикового мешочка вырос здоровенный куль, который сохранял, в отличие от племянника, тенденцию к стремительному утолщению.

Держать его на виду в гостиной было, конечно, престижно, но небезопасно. Куль надо было куда-то спрятать, и математические мозги хозяина начали интенсивно работать.

Фима жил в большом доме с огромным садом и хорошо знал милицейские уловки. Было понятно: если кто-то настучит на подпольного миллионера, первое, где начнут искать клад, – это дачный участок. Так как дело происходило одновременно в Советском Союзе и в Одессе, то Фиме пришла в голову не очень простая идея. После недолгих поисков на центральной клумбе сада Раппопортов вырос средних размеров памятник Ленину. Очумевшая от такой новости семья, включая нас с мамой, съехалась со всей страны посмотреть на сидячего альбиноса Ильича в пальто нараспашку от портного Зингера. Отдельный интерес для всех представлял родственник Фима, у которого с головы должна была от денег съехать панамка. Гордый обладатель памятника выдержал весь шквал реплик и насмешек молча, как статуя Ришелье, и даже не прогнал кошку Вагинку, уютно пристроившуюся на коленях у лидера большевиков.

– А он у тебя летом в лапсердаке не вздрогнет, вспотевши?

– А шо, лепили уже со старой тети Песи с овощной базы? Шо-то мне знакома интонация этой лысины…

– Мавзолей уже построй на следующий год у тещи. Он туда ходить ночами будет. А нет – так теща сама ляжет, не пропадать же гхраниту.

– А на Суккот ты ему шалаш на гхолову наденешь?

Володя, муж одной из моих двоюродных сестер, не понял юмора. Недоумку объяснили, что в осенний праздник Суккот евреи должны сидеть в шалаше и что «если его взяли в приличную семью, то пусть он уже постоит около синагоги и подучится тому, чему там можно подучиться, а то на его зарплату жене даже стыдно взять любовника на глазах у всего города. А обманывать в нашей семье как-то не привыкли».

Когда все расселись за столы, слово взял хозяин Ленина. Для конспирации Фима заговорил на русском через идиш:

– Стойте там и слушайте сюда, дорогие припоцанные родственники. Я имею сказать важную многочленную теорему.

Дальше до изумленных родственников стал доходить замысел математика. На случай, когда (хотя хотелось бы, чтобы этого не было никогда) нехорошие люди придут с постановлением на обыск, то из сокровищ они смогут найти только киску Вагинку и малых голландцев, в которых они разбираются приблизительно так же, как и во французском революционном фарфоре. Ни у одного мента не поднимется рука залезть застывшему Ленину в тухес [ «задница», идиш] за бриллиантами или в его гениальную копф [ «голова», идиш] за золотом. Действительно, представить себе в 1970 году какого-нибудь лейтенанта, который лопатой разносит черепушку дедушке Ленину, чтоб найти там много денег, да еще на его столетний юбилей, было довольно сложно. Не говоря уже о психологических трудностях неопытных проктологов из МВД и моральной подоплеке поиска драгоценных каменей в жопе Ильича.

Семья, включая всех профессоров разных кафедр, аплодировала Фиме стоя.

Год спустя после презентации памятника это была по-прежнему тихая улица одесских дачных пригородов, где не так часто чавкали даже машины. А тут… Тихий ужас громких звуков. Барабанный бой с несанкционированной трубой! Я быстро оставил вчерашний клюквенный морс с чаем и местной минеральной водой «Куяльник» в туалете, обочкарился и тревожно распахнул занавески.

Окна моей комнаты на втором этаже Фиминой дачи как раз выходили на спину супруга товарища Крупской.

Однако в настоящий момент обитателям дачи было совсем не до Владимира Ильича в Разливе. Перед дачей, вернее, перед забором стоял отряд пионеров с хрипящим горном и пожилым барабаном, плюс очень хорошенькая молодая девушка с красным галстуком, отделявшим загорелое лицо от красивой груди, и Лева, известный одесский хохмач, дальний родственник Фиминой жены.

– Товарищ Раппопорт, не зачинайте калитку, советские пионеры хочут присягнуть бриллиантовому уму и золотой усидчивости дедушки Ленина.

Позже выяснилось, что Лева за червончик уговорил начальника близлежащего пионерлагеря провести линейку с горном и барабаном у некого «истерического» памятника.

Семья Фимы с юмором была на «ты» и ноздрями мух не ловила. Глава клана начал торговаться по поводу левых пионеров без флага, попросил девушку подержать на руках кошку и крикнул «племяннику-студенту» из Москвы спуститься вниз, чтобы успокоить волнующуюся у пионервожатой Вагинку.

Так как согласно религиозной традиции (бар-мицва – тринадцатый день рождения) я стал взрослым два года назад, Фима в эти каникулы активно занимался моим сексуальным образованием, решив, что пора от теории перейти к практике. За несколько дней до пионерской линейки жарким одесским вечером дядя подвел ко мне слегка набульканную коньяком Лору Зильберштейн. Последняя, видимо, получив соответствующие установки, взяла меня на живое, затем, не выпуская его из рук, вывела в соседнюю комнату, быстро раздела и заплетающимся романтическим языком прошептала: «Ингеле [“мой мальчик”, идиш], дарю тебе минуту любви». Когда все встало на свои места, я понял, что от меня требуется и пришел к финишу с опережением графика на сорок пять секунд.

Но пионервожатая, в отличие от Лоры, была просто юной богиней. Лева уже строил линейку вокруг бриллиантовых внутренностей Ильича, его жена угощала пионеров мацой с шоколадом, когда, подняв на меня опахало из ресниц, она сказала: «А ты в каком институте?»

Одесский ступор обычно продолжается одну сотую секунды. «Биофак МГУ!» – с гордостью наврал я, становясь участником беспроигрышной лотереи: где одесский пионерлагерь, а где биофак Московского государственного университета?

– Как здорово! Наконец-то я встретила здесь хоть одного москвича. А я с педагогического. Давай знакомиться: Маша. Я здесь на практике.

Между тем около дома начала собираться толпа любопытных, которые по местной привычке переговаривались громко и со всеми, включая соседей через забор.

Слегка шепелявая горничная Нона, приняв позу прачки, поддерживала диалог с народом:

– Шо? Хому-то из маромоев не прихленулся вошь нашегхо и загхранпролетариата?

Часа через два линейка заканчивалась уже общим весельем. Дети и какие-то непонятные люди танцевали фрейлехс вокруг Владимира Ильича, Лева и Фима пили водку и братались с общедоступными местами соседки Фаи. Мы с Машей договорились после отбоя пойти погулять по моему любимому городу, а потом посидеть около моря.

…Романтика и гормоны в этом возрасте живут душа в душу. На второй вечер посиделок у моря мы сделали это безо всяких сопротивлений сторон. Два москвича вдали от родного города. Практически два студента, хотя на самом деле один. Но разве это важно, когда любишь? Мы валялись на Фиминых пледах под ночным небом великой Одессы, читали друг другу Пушкина и Евтушенко, болтали о биологии и «Битлах», смеялись над одесскими шутками и говорком и постоянно целовались.

Я рассказывал, что кошку назвали Вагинкой в честь покойного прадедушки Целестина Моисеевича, главного гинеколога Одессы, и мы опять обнимались под звуки накатывающих волн. Машины три смены в лагере стали моими лучшими, хоть и последними школьными каникулами. Любовь – величайший подарок Создателя…

…На уроке истории я сидел за вторым столом, когда в конце сентября открылась дверь, и в класс вошла завуч с… Машей.

Фразу завуча «Ребята, у вас на месяц практикант педагогического института Мария Борисовна» я уже дослушивал под наглухо закрытой до пола с внешней стороны партой советского образца.

Маша начала знакомиться с учениками по алфавитному списку из журнала, зачитывая имена вслух. Мою фамилию она произносила три раза. Каждый раз все тише и тише. Потом выскочила в коридор. Через полчаса меня вызвали к директору. Я все отрицал, Маша плакала. Директриса говорила о комсомоле, о том, что мне только что исполнилось шестнадцать, а значит ТОГДА было еще пятнадцать, и что она обязана поставить в известность институт с прокуратурой, и задавала вопросы о том, кто нас свел.

Я понял, что дело плохо, скоро арестуют всех свидетелей, включая любимую Вагинку, и позвонил маминому двоюродному брату. Паша Коган был в своем роде гениальным гением. Он мог помирить всех, включая Америку и СССР, взятки от него переползали в карман ответственным товарищам сами, и к тому же Паша был очень красив. Через час гений сидел в кабинете у директора вместо родственника и Машиных слез. К пяти часам дело было закрыто.

Мне за проявленное мужество и отрицание очевидных фактов был подарен диск Синатры, Машу устроили в другую школу на практику, мама обозвала Леву с его хохмами козлом, Фима отнервировал маму, подарив ей красивое бриллиантовое кольцо, и все успокоились. Пионервожатой я звонить боялся.

Однако через год мы встретились снова. На свадьбе. И уже обнимались как близкие родственники. Мария Коган подарила нашей семье трех очаровательных детей. Сейчас они уже взрослые. Два картинных плейбоя и просто очень красивая Рашель.

– А что стало с бриллиантами у Ленина в голове? – спросила меня представительница детского журнала.

– Слух о бриллиантах в голове у Ленина и золотых монетках в заднице памятника через какое-то время все-таки разлетелся по городу. Нехорошим утром на дачу к Фиме нагрянули люди в погонах. Они знали, где искать, как найти и что взять. Ленина били по голове кувалдами, но он был довольно крепкий и какое-то время сопротивлялся. Наконец его полностью расфигачили. И… Ничего не нашли. Редкий случай, когда правоохранительные органы, извинившись, ретировались. Фима написал на них жалобу в ЦК КПСС, но дело замяли. Кого-то все же уволили из милиции. И все. Разбитого вождя революции простить было сложно. Про Фиму постарались забыть.

– А где же были бриллианты?

– «Вы меня стесняете смехом!» – как сказали бы в Одессе. Их там никогда не было. Бриллианты были с самого начала в Москве, у мамы в какой-то кастрюле. Коварный план был разработан дедушкой и Ефимом. Было же понятно, что рано или поздно кто-то проболтается. Так и вышло. Зато от семьи после этого скандала отстали навсегда. Вскоре Фима со всеми домочадцами эмигрировал. Вагинку не пустили. Доказать, что она еврейка, было сложно. Ефим Рувимович теперь живет между Тель-Авивом и Нью-Йорком. Бывает в Москве. Стал совсем стареньким и плохо слышит, хоть и миллиардер…

– Вы знаете, Александр Андреевич, при всем уважении к вам эта история для детского издания не годится. Нам же надо написать, как хорошо и морально правильно было в СССР.

– Действительно, это не для вас, – ответил я и стал звонить Ксении Соловьёвой, редактору любимого Tatler. Краем глаза я посматривал в зеркало.

А очки действительно меня старят, что в пятнадцать лет, что теперь.

Но разве я разглядел бы тогда Машу, а много лет спустя Любимую, если бы их не было?

На страх агрессору

Утро было прекрасным. Фитнес, хамам, массаж, бассейн, душ, крем. Я поднялся в спальню. Любимая уже уехала по делам. Горничные шныряли тихо и незаметно. Что же касается хозяина дома, то доведенные годами до автоматизма движения гнали тело вперед к тумбочке около кровати. Запястье требовало часов, брюки – бумажника, а пиджак – ручек.

И вот тут оно екнуло. Нет, это было не сердце. Это было значительно ниже и шло туда к… В общем, куда надо, туда и шло.

Эта вещь совершенно не должна была здесь быть. Она была инородна моей родной тумбочке и мне лично.

Около нашей свадебной фотографии, на которой я с любимой, молодой и красивый, а она (как всегда) беременна, лежал бархатный мешочек с жемчужным ожерельем внутри. Мешочек был из Гонконга, чему соответствовали надпись на нем и запломбированный сертификат, гарантирующий качество изделия.

Ужас был в другом. Я смутно помнил, что я что-то в этом духе кому-то покупал, но когда и кому – отрезало из моей памяти намертво. Очевидно, любимая этот несостоявшийся подарок нашла. Мало того, что нашла, так еще и положила на тумбочку перед нашим самым дорогим фото. А что это значит? Это значит, что все. Придется что-то говорить, мычать, блеять и оправдываться. Ненавижу. Весы не переносят скандалов. Мы тихие, спокойные люди. Другое дело – телец, вернее, телка…

Я медленно оделся, механически застегнул часы, поправил бабочку и сел завтракать. Надо было все обдумать и постараться найти выход из ситуации.

Откуда взялся этот жемчуг? Скорее всего, я купил его кому-то в подарок и начисто забыл об этом. «Да, наверное, так и есть», – повторял я в сотый раз сам себе. Если забыл, значит, ничего серьезного. Собственно, какая теперь разница, для кого я это покупал. Надо что-то объяснить любимой. Но что? Что можно объяснить в этом случае?

Версия номер один. Купил дочке. Одной или другой. Но они жемчуг не носят, тем более ожерелье. Не пойдет. И за идиота их папа тоже не проканает. Мол, купил, не подумав. Так, забыли эту историю.

Версия номер два. Купил для любимой. Ну это совсем смешно. Я помню, как несколько лет назад роднусик уронила на ногу мешочек с кольцами и потом два месяца ходила в гипсе. Бред. Это еще хуже, чем покупка для детей. Это мышьяк на завтрак или цианистый калий на ужин. В лучшем случае мелко настриженная с какой-нибудь щетки щетина в гречневую кашу, чтобы помучился чуть-чуть перед тем, как начнут читать завещание.

Кстати, недавно видел на столе у любимой интересную книгу «Как убить своего мужа и еще сто полезных советов по хозяйству». Там описывается «забавная» ситуация. Муж изменил, все честно сказал, и пара решила разойтись. Жена предложила, для того чтобы красиво оформить расставание, слетать в Австралию, туда, где они провели когда-то медовый месяц. Дурачок согласился. У них даже были «прощальные сексы» и ужины при свечах. В конце недели, за пару дней до возвращения в Лондон, они загорали на пляже и весело болтали о разводе. Кто подаст, как сделать так, чтобы все прошло тихо и безболезненно, как объяснить все друзьям, кто она, ради которой он ушел, где они будут жить, кто заберет любимую собаку и т. д.

Солнце нещадно палило. Январь в Австралии – жаркий месяц. Он был хорошим пловцом и решил освежиться, пройдя пару километров своим красивым кролем. Вечером она ужинала при свечах одна. В элегантном открытом платье. И даже закурила по старой памяти маленькую тонкую сигарку.

Полиция допросила большинство людей, которые были рядом с этой прекрасной парой на пляже. Все подтвердили, что мужчина встал, поцеловал женщину и ушел в океан. Через пару часов вызвали спасателей, но никто ничего не нашел. Вообще ничего и никого. Мужчина исчез. За кофе с маленькой горькой шоколадкой она подумала, что по закону она официально будет объявлена вдовой всего лишь через год после исчезновения мужа. Хотя один из пловцов из их же отеля рассказывал, что видел несчастного, когда его разрывали акулы. Если найдут еще одного свидетеля, а он вроде был, то будет констатирована смерть от несчастного случая, и женщина станет вдовой немедленно.

Спасатели, правда, были очень удивлены нападению акул на человека в это время года и здесь, в этих водах. Это случается, конечно, но редко. Что-то должно было привлечь сюда акул. Например, кровь. Эти страшные хищники чувствуют коктейль «Блади Мери» за много-много километров, но он был очень опытным пловцом и знал это. Даже с небольшой ранкой он бы не пошел в воду. Она встала и, перед тем как рассчитаться, направилась в дамскую комнату. На белом платье могла произойти неприятность. Наивные спасатели. Они и не ведали, что акулы рванули к изменнику по вполне понятным причинам. В заднем кармане любимых плавок уже почти бывшего мужа, которые, между прочим, она сама ему и подарила, лежали, ожидая своей участи, два «свежих» использованных тампакса.

«Какая нехорошая выдумка», – подумал я уже в тот момент. Если это выдумка. И какая гнусная история. Но что меня больше всего удивило, так это то, что найденная мною книга была основательно зачитана кем-то. Короче говоря, версия номер два мне совсем не понравилась.

Версия номер три. Вообще не мое. Ничего не знаю, ничего не видел, ничего не помню. Полный отказ от всех показаний. Пятьдесят первая статья Конституции: имею право не свидетельствовать против себя. Точка. Это все так, однако Следственный комитет – это просто детский сад по сравнению с любимой. И если я чего-то не помню, то мне на свист вспомнят все и даже больше. «Не мое – и все», – надо упереться рогом и стоять на своем. «Знать ничего не знаю, ведать ничего не ведаю»… и сразу перейти в обиду. Замолчать, сделать поносное выражение лица и уйти, закрывшись в кокон. «Ничего не знаю, отстань». А что? Мысль недурна. Однако в эту ахинею не поверит никто. Даже обожаемая собака.

Версия номер четыре. Купил для товарища. «Для какого?» «Какая разница, для какого! Для хорошего!» «А что, товарищ носит жемчуг? На работу в нем ходит?» «Ну это не совсем для товарища, это для его жены». «Ты что, жене такое не дарят!» «Хотя ты права, это не для жены, а для подруги. Почему это я помогаю всяким дегенератам? Он совсем не дегенерат. Да какая разница, как его зовут! А что, он не мог влюбиться на старости лет? Почему таких травить надо? И почему надо обзывать его девушку таким вульгарным образом и обидным словом? Что откуда я знаю? Я ничего не знаю. Я предполагаю. Серьезно. Отстань. Не познакомлю с товарищем. И он вообще не товарищ. Клиент. Забыл. Я что, не могу забыть, как его зовут? Это давно было. Почему это я такой же козел? Да не мой это жемчуг вообще!»

Нет, эта версия мне не нравится. Пойдем дальше.

Версия номер пять. Версии номер пять не было. Версии кончились, а проанализированные не принесли ничего дельного хозяину. Более того, я не понимал, почему в голову с утра, особенно после тренировки, абсолютно ничего не лезло. За исключением крепкого чая и омлета с сыром.

Надо ей позвонить и уже все услышать. Чего так сидеть? Может быть, что-то в голову придет по ходу выяснения отношений. Я же король перекрестного допроса. Но это в суде. А тут не суд, тут пыточная. До суда еще далеко. Да и кто возьмется против меня выступать на бракоразводном процессе? Хотел бы я посмотреть на этого барана. Так, возьмем себя в руки. Я, понятное дело, оставлю все. Возьму только дачу. И коллекции. Ну Rolls-Royce, само собой. Немного денег. Акции. Нет, что-то я мало взял денег. Надо взять еще. Я же готов помогать всю жизнь! Я же не изверг! Боже! За что мне это все?! Я совершенно не хочу никуда уходить. Мне хорошо дома, с любимой. Откуда вообще взялось это ожерелье? Нет, рвать – так сразу! Мужчина я, в конце концов, или что?!

Выяснилось, что я «или что», потому что еще полчаса не мог найти силы позвонить любимой. Наконец я решился…

– Да! – рявкнул в трубку бывший еще вчера нежный голос любимой. – Набери меня через час.

Отдаленно до меня долетали звуки какого-то шелестения. «Опись имущества составляют», – подумал я. Трубка резко и как-то враждебно замолчала.

Все. Конец связи. Отбой. Как в «Бутырке» в девять вечера.

Какая-то скотина, которая мнит себя специалистом по разводам, сейчас мысленно потирает руки. И всем будет говорить: «Я был противником самого Добровинского в его собственном разводе». Негодяй. А она? Тоже хороша! Еще ничего не выяснилось, а уже у адвоката? К тому же расплатилась за консультацию моими деньгами?! Что-то я мало себе оставил приданого…

Прошел час. Надо собраться еще раз и включить адвокатские мозги. Ведь все-таки правда на моей стороне, и я ни в чем не виноват. Главное, в это верить самому. И сразу в атаку.

– Скажи мне, пожалуйста, с какой целью ты положила на мою тумбочку мешочек с жемчугом? Мне очень интересно…

– Ой, прости, совсем забыла тебе сказать. Я как-то давно в одной из поездок купила это ожерелье. Кажется, в Гонконге. Вчера у твоей ассистентки Юли был день рождения. Подари ей от моего имени, пожалуйста. Ты ведь на работу сейчас едешь? Возьми с собой.

– А почему у тебя такой голос был, когда я час назад звонил?

– Какой голос? Ааааа… Так в это время я у косметолога в маске лежала! Говорить неудобно было. А что?

Я ехал на работу и думал только об одном: «Но почему нельзя было утром оставить записку: «Купила в Гонконге тогда-то. Подари от меня Юле»? Почему мне надо портить нервы и выклевывать печень? За что я должен страдать?»

Ответа на эти вопросы у меня не было.