Читать книгу "Вы. Мы. Они. Истории из обычной необычной жизни"

Первая невеста

– Вечером мы поговорим за твою невесту, и не надо сразу хватать ее за все места до десерта, а то нам могут не дать штрудель. Поверь мине, твоему маминому брату от того же брака, я знаю все и даже больше про хватательные места, но у Левиной дочки – это что-то особенное. Их там много, а штруделя может быть мало. И вообще нам надо поговорить за приданое: я им такого мальчика веду!

– Дядя Фима! Вы о чем? Какое приданое? Я только перешел на второй курс в институте, и мне так нужно жениться, как вам найти гонококк на фонтане. Я вас очень люблю, дядя, но не снижайте градус моего душевного тепла до морозилки холодильника ЗИЛ. Мы уже договорились, или мне сделать отрыжку за столом, чтобы расстроить марьяж?

Удивительное дело: каждый год через неделю после начала моих каникул в Одессе я начинал разговаривать на местном диалекте, как будто дальше 14-й станции никогда не выезжал. Гены? Прирожденное актерское мастерство? Абсорбция? «Просто гениальность», – говорила мама и где-то была как всегда права.

– Саша, не делай мне мозг. Фима Раппопорт обещал привести московского жениха почти из Парижа, и тот таки да придет. Или он не любит своего не единственного дядю?

Это была очень состоятельная по местным и советским меркам семья подпольных дельцов. За огромным столом сидела группа еврейских «слоников» пополам с «бегемотиками» и с умилением смотрела то на меня, то на девушку Фаю в образе невесты. Я представил Фаечку без фуфаечки и дрогнул. Действительно, на одесский вкус начала семидесятых девушка была хороша. На мой московский испорченный ее было местами немножко много. Прежде всего у нее была грудь. Но какая! Это была гордость семьи и оперного театра, куда, по словам дедушки, она ходит каждый божий день. Думаю, что лифчик для моей суженой переделывали из украденных в летном училище парашютов, потому что советский ширпотреб такого размера не предусматривал. «Только бы не было танцев, – мучительно думал я про продолжение вечера. – Или это будет slow – и я просто из-за сисек не достану руками до талии; или это будет что-то быстрое – и тогда Фая разметет к едрене фене весь хрусталь и витрины в гостиной у Льва Марковича». Даже внушительных размеров нижний зад блекнул по сравнению с верхним передом. При этом Фая, как ни странно, обладала тонкой талией и потрясающими огромными бархатисто-шоколадными глазами. В совокупности красотка своей фигурой напоминала мне папины коллекционные песочные часы XVI века из семьи Медичи.

Традиция не обсуждать за ужином дела передалась от рыцарей короля Артура прямо в гостиную Рабиновичей, но первой задолго до горячего не выдержала бабушка Мирра:

– Фима, а шо твой племянник такой худой? Вы его кормите по праздникам? Если у вас плохо с деньгами, так и скажите: «Раппопорты пришли за приданым». Шобы у девочки не было иллюзорного взгляда на послесвадебные «туда-сюда».

Дядя предупреждал меня, что старая Мирра детство и молодость провела на Привозе, хорошо знала правила и этику негоцианства, согласно которым предлагаемый тебе «маршандиз» для начала нужно полностью и всесторонне обосрать. Однако Фима финансово стоял не хуже Рабиновичей и к перекрестному допросу был готов на хорошо и отлично:

– Александр – это гора мужских мышц, просто под пиджаком в брюках не очень видно, но на ощупь ваша семья сойдет с ума. А за деньги я скажу, шо я прямо как чувствовал, шо мы идем к бесприданнице, но перина с коллекцией клопов от вашей бабушки, Миррочка, вряд ли поведет нас на регистрацию брака. Даже если на ней ночевал Пушкин, когда был в Одессе один или с хозяйкой перины. Мы вот в семье собираем картины и бриллианты. Вы шо имеете сказать за Александра Сергеевича, Лева?

От имени следующего поколения в разговор вмешалась мама Белла.

– Скажите, Фима, всю Сашину школу Одесса знала его как за будущего гинеколога, ну в худшем варианте как за биолуха. Но я себе представить смогу под температурой в сорок один, что муж моей девочки приведет это невинное дитё в мир проституток с претензиями. Внук Рувима же пошел во ВГИК, чтоб он был жив и здоров. Он шо, собрался играть коммунистических рабочих и крестьян с этим лицом? Скажите уже что-нибудь, зачем вам молчать весь вечер, Фима? Вы шо, сегодня конкурент рыбы? Или как?

Это был удар ниже пояса. И правда, наперекор всем родственникам я поступил не на биофак в МГУ, а в институт кинематографии, причем на экономический факультет (что никого из многочисленных родственников не волновало, так как я был все равно заклеймен «артистом»), и после этого общесемейная драма продолжалась еще много лет. Однако страдающий, как вся семья, дядя всегда держал удар даже лучше черного тяжеловеса Кассиуса Клея на пике формы.

– Как трудно говорить с плохо информированным источником знаний, Белла! Саша, как знает вся Одесса и столица вашей и нашей родины – город-герой Москва, рано или поздно, но переедет к маме. И никуда-нибудь в Усть-Звездодуйск, а в Париж на улицу имени Елисейских полей. Франция признаёт наши дипломы врачей? Чтоб кто так жил, как она признаёт? А дебет и кредит признавать не надо. Это и так французские слова, хоть и близки нормальному еврейскому уху! Поэтому мальчик сделал все, как нужно. У вас есть вопросы к нашему ребенку, или мы поговорим за приданое и уже тихо уйдем с пониманием, шо зря пришли?

– А сколько вы хотите? – спросил гамлетовским полушепотом глава семейства Лев Маркович.

Принесли штрудель. Наступила тишина. Все ели.

– Миллион долларов и деньги там! – неожиданно выпалил дядя Фима.

Старая Мирра перестала жевать оставшимися зубами яблочный штрудель и довольно холодно спросила:

– Фима! А что, у твоего племянника золотые «бэйцим»?

«Бэйцим» с идиш на русский переводится как «яйца», и, конечно, дядин ответ был тут же отправлен обратно:

– Бриллиантовые. Фая будет их носить с гордостью на пальце, надевая на Пасху, Восьмое марта и День революции. В остальные дни такую красоту оторвут с руками.

Я представил себе эту картину и от страха как-то сразу весь вспотел.

Начался общий галдеж.

Под шумок ко мне подошла красавица Фая:

– Шурлик, – пропела мне невеста. – Я имею сказать тебе что-то важное и приличное. Выйдем уже на веранду.

На террасе, за летним столом сидела за чтением жутких по виду фолиантов абсолютная красавица (уже на мой московский вкус). Она протянула мне тонкую руку и как-то очень мягко с улыбкой сказала: «Софа. Бедная родственница».

– Папа сказал, что как только выдаст меня замуж, потом и тебя пристроим. Он даже добавил, что и приданое какое-нибудь сварганит.

– Мне надо сначала медицинский закончить и даже думать за мифическую свадьбу пока смысла нет. – Небесно-голубые глаза весело искрились. Оторваться от бедной родственницы не было никаких сил.

Между тем Фая крепко сгребла меня одной левой и потащила в темную глубину сада. Мне стало не по себе. «Послушай, мы до свадьбы ничего не можем, я дяде обещал, что ни-ни. Можно только чуть потрогать ради интереса, но не больше. И потом, твои родственники нас не поймут», – беззастенчиво врал я невесте, холодея от страха за следующий час моей жизни в этих недружественных объятиях.

– Зачни форточку, майн ингеле! Плиз…

Что в переводе с одесского означало: «Помолчи немного, мой мальчик!»

– Саша, я тебя очень прошу, стой там и слушай сюда. Я страшно люблю свою семью и тем более обожаю папу. И они уверены, шо я невинная девочка, и меня целовал только ветер на пляже. Но у меня есть Моня, он скрипач, но играет в опере на флейте, потому что у него нет хорошей скрипки. Я его очень люблю. Он из бедной семьи, ну и шо? «Разве любовь ищет деньги?» – я это придумала сама, но звучит, как будто я прочла у Шолом-Алейхема. Или ищет, Саша? Ты хочешь, шоб я ослушалась сердца или родителей? Как ты скажешь, так и будет. Ты красивый и умный, но его я буду любить всегда. И у тебя будет несчастная жена. А у меня будет несчастный Моня, даже если он станет (а он станет!) лучше Ойстраха. А лучше Ойстраха, как известно, не бывает. Если мое горе тебе надо, скажи «Да», и мы вернемся в гостиную. Я не смогу ослушаться папу.

Это было жутко трогательно и потрясающе красиво. Я обошел Фаю сбоку, чтобы не мешали сиськи, и поцеловал в теплую щеку, по которой текла слеза.

Мы мило болтали еще полчаса втроем вместе с бедной родственницей, пока нас не позвали домой взрослые.

– Дети! Вы будете смеяться, как на вечере Райкина. Мы обо всем договорились, кроме того, где вы будете жить. Или Саша переезжает в Одессу, а отсюда – в Париж, или Одесса переезжает в задрипанную Москву и оттуда – туда.

На прощание Фая все-таки сделала мне подарок, втихаря дав телефон Софы. С родственниками решено было поговорить по отдельности. Не при всех. Слишком веселый получился сегодняшний вечер.

Мы шли по ночному прохладному бульвару под звездами красавицы Одессы, и чуть пьяный дядя рассказывал мне, как хорошо он договорился с Львом Марковичем и всей капеллой. Всю дорогу я упорно молчал, набирая силы сказать дяде что-то важное. И перед самым домом наконец выпалил, чуть перефразировав Фаю:

– Дядя Фима! Мне не нужны деньги, мне нужна любовь. И потом, что делать, если мне больше понравилась Софа?

Дядя помолчал, глубоко вдыхая пряный воздух «самого синего Черного моря», а затем, прижав мою голову к своей небритой щеке, сказал:

– Я хотел как лучше, мой мальчик… извини. Но то, шо тебе понравился этот «фурункулез» вместо Файкиной груди, меня удивляет. Поедешь в Париж – сложи ее в рюкзак: если девочку еще немного ощипать, она сойдет за бабушкину курицу, которую тебе дали в дорогу.

Через месяц Софа перевелась в московский медицинский. Мы решили, что в Москве нам будет легче видеться. И в самом деле, в одной квартире и в одной спальне видеться намного легче, чем когда живешь в разных городах.

…Два года назад отдельно от своего чемодана я прилетел по делам в Тель-Авив. Пожитки застряли где-то в Москве, и «Аэрофлот» божился, что доставит мне мои вещи сразу после Шаббата. Пока что я не мог ничего купить, потому что с вечера пятницы все было закрыто. Я так и жил, изнывая от жары в мятом костюме и жеваной рубашке «хамелеон», так как она с удивительной скоростью меняла белый цвет на черный, постепенно проходя через всю палитру.

В субботу после обеда около ресепшена я услышал какой-то едва знакомый хрипловатый голос. Красивая женщина ругалась с менеджером, требуя скидки для непонятной делегации, и одновременно она в упор рассматривала мои очки.

– Мог бы и позвонить один раз за сорок лет. А то мне надоело тут стоять в ожидании Саши Добровинского, моего друга юности.

После долгих лет в армии, врач-подполковник София Гольдберг сначала возглавила одно из отделений крупнейшего военного госпиталя, а потом практически и всю эту огромную больницу. Личная жизнь? Одна и не одна. Трое сыновей-красавцев: отцы и мужья в этой семье были явно лишними. «И Фая тоже здесь очень давно. У них с супругом классная кафешка-фалафельная около респектабельной улицы Дизенгоф. Скоро закончится Шаббат, и они тут же откроются. Пойдем?»

Фаечка прижала меня телом и скрытой за сиськами душой с такой радостью, как будто я вернулся перед ее кончиной с деньгами отдать старый долг. Она не очень изменилась, лишь тонкая талия исчезла, и бывшая невеста теперь вместо песочных часов смахивала на вертикально стоящую железнодорожную цистерну.

– Боже мой, Сашка, а я часто тебя вспоминаю, когда вижу твоего родственника по телевизору в России и читаю его рассказы в Tatler. Так ви чем-то с ним похожи, я тебе скажу за себя и свою семью.

Я посмотрел на себя в висящее напротив зеркало. Мятый в гармошку костюм, грязная бывшая белая рубашка и противная небритость. Было такое впечатление, что меня только что высморкал поднявшийся из забоя донецкий шахтер. Узнать во мне лощеного московского адвоката в бабочке, озарившего фалафельную своим присутствием, было непросто.

Между тем из-за стойки вышел худенький лысый очкарик и, застенчиво улыбаясь, протянул мне руку.

– Соломон… хотя вообще-то мне больше нравится Моня. А вы благородный человек. Вы тогда отказались от первой одесской красавицы и таких денег! И подарили мне главное счастье в жизни. Если бы Фаечка вышла за вас замуж, я проткнул бы себе сердце собственным смычком.

– Он проткнул бы себе сердце собственным смычком? Ему посмотрите! Моня, у тебя мания величия. Ты своим смычком можешь проткнуть другое место. И то теперь по большим праздникам. Между прочим, Шурлик, у нас шесть детей… Плюс сам Моня – можно сказать, семь…

– Саша, это такая радость, что вы пришли! И подождите, у меня для вас подарок. Я только сбегаю наверх, у нас там квартира.

Через пять минут хозяин спустился, неся бережно в руках футляр со скрипкой.

– Знаете, Александр, это очень дорогой инструмент. Мне его на свадьбу подарил бывший ученик самого Столярского… – потом еще раз на меня посмотрел и как-то уж совсем застенчиво добавил. – Возьмите, это самое главное, что у меня есть, конечно, после жены и детей, но мы имеем кое-какие сбережения, а вам в вашем положении она может пригодиться. В конце концов, если бы не было свадьбы, мне бы ее тоже не подарили. Значит, она ваша.

Я отказался от подарка и попросил вместо этого что-нибудь сыграть.

Моня чуть настроил скрипку, и в фалафельной полилась знакомая мне мелодия. Музыкант играл «Последнюю розу лета» композитора Эрнста, написанную в XIX веке. Одно из сложнейших когда-либо созданных скрипичных произведений. Говорят, что «Роза» даже сломала руку самому Паганини.

Я не знаю, каким Моня был скрипачом до этого вечера, но сегодня он играл пусть с ошибками, но самозабвенно, на одном дыхании, как настоящий виртуоз. Почти как Ойстрах. В кафе притихли.

Когда он закончил, пауза лилась еще несколько секунд. А потом все зааплодировали. Сидящие за столом два солдата и девушка спросили его на иврите, что он играл. Музыкант сначала потупился, а потом как-то с вызовом бросил:

– Не так важно, что я сыграл. Важно – для кого. Я играл для бывшего жениха моей жены.

Ничего не поняв, ребята переглянулись.

– У русских всегда все со странностями, – заметил один из них.

В популярную забегаловку постепенно набивался народ. Моне и Фае надо было работать. Мы постояли еще пять минут, и потом я пригласил Софу поужинать. Через сорок лет после последней близости нам было о чем поболтать. Это, наверное, тоже очень по-русски…

Пишите письма

Это был редкий час офисной свободы. Консультация отменилась то ли из-за пробок в городе, то ли из-за тараканов в голове у Клиента. «Подарок судьбы надо использовать немедленно», – решил я и открыл свою персональную почту. Даже поверхностный взгляд говорил о том, что ящику требуется сортировка.

Я взвел боевой палец на кнопку «Нафиг с пляжа», что на клавишном языке обозначается как Delete, и начал просмотр писем.

Появление на экране больших красных букв SOSU меня несколько озадачило. Не то чтобы я не был готов к такому рекламному слогану, я его слышал и раньше. Но в моей почте? Девушка на картинке, завернутая в одно полотенце, тоже укладывалась в призывные буквы. «Какое интересное письмо!» – решил я и начал читать. «Уважаемый господин Добровинский! SOSU всего за тысячу двести рублей, и у Вас не будет трещин и потертостей». Вот это да! Я был обескуражен. Особенно ценой. «SOSU обязан своей славе Японии», – прочел я и опять удивился. Я жил в разных странах и могу точно сказать, что везде слава более или менее одинаковая. Вот исполнение… Дальше вообще пошла какая-то фантасмагория: «Внутри вы найдете слабую молочную кислоту с экстрактом лопуха, лимона, шалфея и плюща». Такого я не то чтобы никогда не слышал, я даже представить себе не мог. «А все действо SOSU поможет отшелушить грубую ткань, под которой находится нежная и молодая кожа». Это у кого грубая ткань? Моему возмущению не было предела. И под ней ничего находиться не может, по крайней мере, у меня. Раввин с Одессы постарался много лет назад…

Однако при детальном изучении мелкого шрифта оказалось, что это всего лишь некие педикюрные японские носочки. Вульгарные носки пошли прямиком в урну, и от SOSU остались рожки да ножки.

Магнитная щетка на фото, которая моет что-то с двух сторон, сразу исчезла вместе с фотографией молодящейся старушки, клинически неспособной очистить определенные места без соответствующей поддержки.

Инструкции по применению уникальных фитотампонов Clean Point («Чистая Точка») я не нашел, и поэтому «Точка» немедленно улетела вслед за щеткой.

После мужских биотрусов с турмалином шли три обращения от девушек, которые мечтают пройти у меня стажировку чего-то непонятного, но способны на все. Еще было письмо от молодого человека из Биробиджана, который хотел бы всему научиться за приличную зарплату в «уе», но только если я предоставлю ему личный кабинет и секретаря.

Корзина отбросов пухла на глазах. И вдруг…

«Господин Добровинский,

Мы не знакомы, хотя я знаю о Вас очень много, а Вы даже не представляете, кто я такой. Однако нужда и стечение обстоятельств вынудили меня (как бы мне, московскому интеллигенту, ни была неприятна нижеизложенная причина) обратиться к Вам со следующим предложением.

Так получилось, что я располагаю тремя письмами весьма интимного содержания, имеющими для Вас большую ценность. Не думаю, что стоит вступать в дебаты по поводу того, как они оказались там, где они оказались: надо лишь принять за должное, что они у меня в настоящий момент есть. Поэтому любые обращения в правоохранительные органы бессмысленны. Письма эти попали ко мне довольно случайно, но я, как образованный человек, хорошо понимаю, что они могут для Вас или для третьих лиц, желающих с ними ознакомиться, представлять, мягко говоря, большой интерес. Я приведу текст одного письма, и Вам, очевидно, станет ясна суть сказанного. Хотя лично я уверен, что содержание всех писем Вам прекрасно знакомо. Письма все на английском языке. Перевод на русский язык мой. Смею Вас заверить, что я, будучи профессиональным литературным переводчиком, сделал свою работу отлично. Вот этот текст.

«Мой дорогой! Так и хочется написать тебе: «Любовь моя!» Так и хочется крикнуть в разделяющие нас километры: «Хочу тебя как тогда!»

Итак, начну еще раз: я наконец решилась – я еду к тебе. Ты знаешь, как мне трудно было на это пойти: и ты, и я – очень занятые люди. Говорят, ты вообще стал в России звездой. Что же касается меня, то та девочка, которую ты когда-то (в общем-то, не так давно) нес на руках в гостиничный номер по скрипящим половицам, тоже чего-то достигла в жизни. Все мои дни, часы и минуты расписаны на год вперед (такова жизнь актрисы), однако я решила найти возможность приехать в Москву в этом году, чтобы снова прижаться к тебе, как в тот раз – весенним вечером, ночью и утром. В общем, если тебе нужны мои губы и руки – напиши: мы могли бы встретиться и раньше. Иначе в этом чудовищном бурном и все более и более сумасшедшем мире мы никогда не пересечемся. Ты хотя бы следишь за новостями?

Жду твоего подтверждения о том, что ты хочешь меня видеть. Или хотя бы просто хочешь.

Число. Инициалы».

Если эти письма представляют для Вас какой-либо интерес, то я мог бы продать их Вам. Сумма сделки – сто пятьдесят тысяч долларов США, по пятьдесят тысяч за письмо. Но брать придется все три разом. Если Вы не согласитесь на сделку, то я буду вынужден выставить их на публичный рынок. Для начала – в России. Собственно, для этого я их и перевел на русский язык. Мне кажется, они кое-кого могут заинтересовать. Хотя по многим причинам этого делать мне не хотелось бы. Я сторонник тишины. По крайней мере, в данном случае. И потом, у Вас совершенно точно должно быть право первого отказа. И ни у кого другого. Надеюсь, что мы поняли друг друга.

Низкий поклон Вашей супруге. Я с ней шапочно знаком.

С уважением,

Владимир»

Нервная испарина мгновенно прилепила рубашку к телу. Естественно, я знаю эти письма! Но представить себе, что я получу себе на почту после трусов с турмалином вот такое… Каков негодяй! Он выпустит их на открытый рынок? Пугать меня?! МЕНЯ?! Александра Добровинского?! Он болен. Глубоко болен. Но, с другой стороны, у него же эти письма есть. Последний шантаж, который со мной сработал, я помню очень хорошо. Это была угроза отобрать у меня «Трех мушкетеров» и какую-то еще книгу в случае, если я не доем манную кашу. Но это была мама, и я еще не ходил в школу.

Я протер очки и, сдерживая гнев, начал писать ответ.

В ожидании следующего раунда переговоров нервно и быстро уничтожалось содержимое ящика. Монастырский сбор от алкогольной зависимости покинул мир моей почты мгновенно. Но почему мне, человеку, который пьет не больше двух бокалов красного вина в месяц, присылают эту ахинею? За что? И кто дал координаты моей почты кретину, который предлагает мне зарабатывать до пяти тысяч рублей в месяц, сидя дома? Он что, не знает, что мой водитель Игорь каждые три дня заполняет полный бак Rolls-Royce на четыре тысячи? Как я буду жить на оставшуюся штуку? Правда, одновременно мне в следующем послании предложили избавиться от паразитов и глистов за тридцать дней. Может быть, исходя из этой логики, мне пока предложили посидеть дома и заработать пятерку? Я знаю массу паразитов в нашей стране, но так просто от них еще никто избавиться не сумел.

Увлекшись темой очистки почты от предложений по псориазу и косточек на ногах, я на какое-то время забыл о шантажисте Владимире. И вдруг снова бабахнуло.

«Уважаемый господин Добровинский!

Спасибо, что Вы так быстро ответили. Я почему-то был уверен, что мое предложение Вас заинтересует. Да, согласен, о цене мы можем поговорить и наверняка найдем общий язык. Я, конечно, не должен это писать, но мне действительно очень нужны деньги. Что же касается Вашего второго вопроса – то они попали ко мне через третьи руки. И точно не через хакеров. Шучу, конечно. Вот текст второго письма.

«Любовь моя! Осталось ровно три месяца, и моя мечта сбудется: я опять утону в твоих объятиях. Мне столько надо тебе сказать, ты даже не представляешь! Несмотря на наши отношения, очень хочу познакомиться с твоей женой. Ты знаешь – я без предрассудков. И все-таки интересно: она в курсе наших отношений и чувств? Или нет? Еще мне сказали, что твоя супруга на меня очень похожа. Это приятно. Значит, после того, как мы расстались, ты искал во всех своих историях только меня. Хотя говорят, что у большинства мужчин есть один и тот же тип женщин. Интересно, ты рискнул бы положить нас обеих в постель? Я не говорю – «смог», а именно – «рискнул».

Недавно я была в нашем кафе. С тех пор, как нас развела судьба, у меня было много всякого. И долгие связи, и короткие встречи. Но твоя рука под столом… твои нежные пальцы… и тот горячий шоколад, который стал в конце концов холодным. Ты думаешь, я могла это забыть?

Знаешь, я так испугалась года полтора назад, когда отношения твоей страны с Америкой резко обострились. Я думала, это конец всему. Война. И я тебя никогда не увижу. Но сейчас, по-моему, эта опасность ушла. Во всяком случае, я на это очень надеюсь.

Хотела тебя спросить кое о чем. Можешь не отвечать. Хотя нет – ответь! С момента нашего расставания все мои романы (да, их много было, ну и что?) начинались только для одного: я искала тебе замену. Иногда находила, не буду тебя обманывать. А ты? Ты изменял жене и мне? Да? Нет? Изменял? Как ты мог?! А если ты нам и не изменял, то тогда еще хуже. Как ты мог не изменять?! Фу, противно.

Ну ладно. Я скоро прилечу, и ты мне сам все расскажешь. Надеюсь, что у нас будет достаточно времени наедине. Для тебя, для меня, для нашей любви.

Нежно целую твои губы и руки.

Число. Инициалы».

…«Да, да. Все понятно. – У меня опять перехватило дыхание. – Эти письма могут… Нет, они должны быть только у меня! Негодяй Володя, он за все получит! Я просто так это не могу оставить. Там может быть что-то еще…». Все это лихорадочно проносилось через голову и закручивалось вокруг меня мстительным вихрем. Наконец я поставил точку, и письмо Владимиру отлетело.

На экран выскочил самогонный аппарат «Добрыня», обеспечивающий себестоимость литра алкоголя в девятнадцать рублей. «Добрыня» был похоронен заживо в полной комплектации через десять секунд после появления на свет перед моими глазами. Мне показалось, что я очистил и почту, и самого себя от этих чудовищных посланий, но не тут-то было. Официальный дилер Maestro Love решил добить меня струйным оргазмом за тысячу сто девяносто рублей. К оргазму прилагалась инструкция на русском языке и небольшой рекламный ролик. Я посмотрел ролик, пришел к выводу, что всю жизнь переплачивал за это дело дорогими подарками и ресторанами, но все равно отправил ролик к «Добрыне». Моментально я обнаружил новое предложение: увеличить мой половой член за четыре сеанса. Прилагаемая фотография впечатляла. Логично было представить себе, что теперь после четырех сеансов я буду постоянно экономить по тысяче сто девяносто рублей от предыдущего предложения. Хотя интересно, что они делают с идиотами, которые к ним обращаются? Продают им «гирьку-оттягульку»? И тут пришла новая весточка от Володи.

«Господин Добровинский,

Как Вы и просили, посылаю Вам текст последнего или (как почему-то сейчас стали говорить) крайнего письма. Если Вас все устроит, мы можем назначить после этого встречу для совершения сделки. Оригиналы захвачу с собой. Уверяю Вас, что копий не существует: я никогда бы не позволил себе такого. Дайте знать, пожалуйста, по возможности в кратчайшие сроки о принятом Вами решении.

Предлагаю вашему вниманию текст третьего письма.

«Милый котенок,

Мне так нравятся ваши русские уменьшительно-ласкательные переделки имен. Просто прелесть. Для меня, как иностранки, это совершенно восхитительно. Алексей – Леша, Григорий – Гриша, Александр – Саша… Твое «маленькое» имя заканчивается на «ша», и это очень забавно. Как ты знаешь, «ша» по-французски – это кот. Вот я и решила называть тебя котенком. Ты не против?

Я провела три дивных дня! Спасибо, мой дорогой, тысячу раз спасибо! Из окон моего номера в отеле «Националь» была видна Красная площадь. Величественное завораживающее зрелище. И еще – ты у окна… твой родной силуэт.

Столько черной икры я не ела и уже не съем никогда в жизни. А котлеты a la Kiev – это что-то! Теперь о главном.

Я по-прежнему тебя люблю, тебя одного. Думаю, что ты же любишь нас двоих. Себя и меня. Хорошая шутка получилась, ты не находишь?

Я с большим интересом рассматривала твою супругу. Действительно, твоя жена чем-то на меня похожа. Стиль? Манеры? Образ? Нет, определенно что-то есть.

То, что она на меня смотрела глазами серийного убийцы, – это нормально. Она умная женщина и все понимает. Был один момент, когда ситуация почти вышла из-под контроля, помнишь, тогда, в ресторане, в конце ужина? Я знаю, что она знает, что я знаю: одно мое слово – и ты бы ушел ко мне навсегда. Я не сделала этого. А могла… Возможно, я буду жалеть об этом всю жизнь. Или не буду. Мы должны с тобой встретиться еще раз и все решить. В любом случае, спасибо за все: и за любовь, и за триумф. Обнимаю нежно и долго.

Инициалы. Дата».

Аферисты, предлагающие мне сотни миллионов долларов, которые я якобы получил в наследство; дешевая виагра; законодательство для пасечников; набор советских мультфильмов; средство от кишечного туберкулеза (до сих пор никто не знает, что это такое); письма о помощи многодетным отцам, матерям, вдовам всех войн, включая Столетнюю войну и Варфоломеевскую ночь; реплики и оригинальные золотые часы с турбийоном за сто долларов; помощь в обустройстве моего сайта; требования о погашении несуществующих долгов и прочая ересь остались на главпочтамте той же электронной почты в девственном виде.

Я распечатал все три письма мистического Владимира и взял в руки телефон. Пора было действовать.

Вчера я встретился с Владимиром Алексеевичем. Со ста пятидесяти тысяч евро мы благополучно сползли на сто пятьдесят тысяч рублей. Письма видел и мало того что видел – забрал их себе для проверки.

Действительно, в конце 1929 года в Берлине во время своего знаменитого путешествия с Сергеем Эйзенштейном Григорий Васильевич Александров познакомился с Марлен Дитрих. Слухи об их сумасшедшем романе никто не смог опровергнуть. Абсолютно бесспорно, что уже в союзе с Любовью Петровной Орловой он создает образ главной звезды СССР, потрясающе похожий на Марлен. В «Веселых ребятах» Орлова предстает перед нами в цилиндре и с фонарем в руке в виде точного образа героини Дитрих в ее первом шедевре, который и сделал из нее звезду: фильм «Голубой ангел» режиссера Джозефа фон Штернберга облетел весь мир в 1930 году. Кстати, первый фильм Александрова с Орловой в главной роли тоже сделал из нее звезду. В их втором фильме «Цирк» героиню Орловой зовут Марион Диксон. Марион Диксон – Марлен Дитрих… что тут еще скажешь? Молва говорит о том, что именно Александров познакомил Дитрих с великим Штернбергом. Если это так, то исключительно Александрову Марлен обязана своей карьерой.

В 1963 году Дитрих на самом деле приезжает на несколько дней со своими двадцатью четырьмя чемоданами платьев, чтобы дать три концерта в Москве. То, что она сделала с советским зрителем, – тема отдельного романа. А кто ее встречал и был с ней практически круглыми сутками? Конечно старый знакомый и незакрытая любовь – Гриша.

Несколько лет назад я приобрел уцелевший архив Орловой и Александрова. Там было полно феноменальных артефактов. Среди них масса разных вещей, указывающих на «дружбу» Григория и Марлен: фотографии, рисунки, журналы с подписью «AG FROM MD. LOVE&LOVE AGAIN». Но вот письма Дитрих (естественно, если они были), равно как и кое-что другое, исчезли. Внук Александрова продал часть архива, много чего украли арендаторы знаменитой дачи. Концов не найти. Приходится скупать разбросанные куски по всему миру. Такова судьба коллекционера.

На одном из фото того феноменального московского визита Дитрих 1963 года две женщины одного возраста: МД и ЛО. Одна рассматривает другую с явным интересом: «Кого же ты нашел, мой дорогой, после меня? И чем же она на меня похожа?» Вторая дама смотрит на иностранку с довольно нескрываемым презрением. Забавное фото.

Завтра я вылетаю в Париж в Музей кино. Там огромное количество рукописных текстов Марлен Дитрих. В частности, шестидесятых годов. Она прожила долгую и очень бурную жизнь. Наверное, поэтому в биографии одной из главных женщин ХХ века столь много белых пятен. Мы договорились, что работники музея разрешат и помогут мне сравнить почерк великой Марлен с тремя письмами, которые я привезу из Москвы. Посмотрим, а вдруг это и правда ее шедевры! Я представил себе холеные длинные пальцы, заклеивающие конверт со шлейфом Chanel № 5, и потом – руку в перчатке, доверяющую свое самое сокровенное какому-нибудь почтовому ящику на авеню Монтень, рядом с домом, где она жила. Из проезжающего мимо кабриолета доносятся слова песни: «Another Spring, Another Love»… Как романтически, как давно это было…