Текст книги "На дорожках неведомых"

Глава двадцать шестая

Спасение Емели

С того дня, как князь Владимир отправил Илью Муромца искать Емельку, беспокойство ни на день не покидало его. В царстве, словно перед похоронами или войной с басурманами наступила странная тишина. Скоморохи на своих жалейках не играли, а заезжие иноземные актеры, испугавшись царевой немилости, разбежались все поголовно по другим царствам и княжествам.

– Я, папенька, уже устала жениха своего дожидать, – сказала Марьяна, подкравшись сзади к отцу, который стоял возле окна и в раздумьях о державе глядел на улицу. – Запропастился он окаянный! Во мне уже две недели к ряду бури гормональные бушуют! Того и гляди отдамся кучеру Мефодию!

– Я те отдамся кучеру! Месяц, дура, не прошел еще! Чай князь Феофан Лукоморский обещали уладить свои дела и прибыть вскоре ко дворцу, чтобы сочетаться с тобой законным браком. А как он будет сочетаться, коли ты свое целомудрие кучеру подаришь?! Так бы все девы и делали!

– Жаль, папенька, что Емелька испарился, так я бы за него хоть завтра пошла! Уж больно молодец был весел! С таким не соскучишься! Да и в ложе брачном видно парень неплох!

– Емелька твой – смутьян и чародей! За ним наряды и дружины ратные посланы, чтобы изыскать охальника и ко двору доставить для повторной казни! Илья Муромец лично розыском занят, – сказал князь и стукнул скипетром по подоконнику.

– А мне, папенька, Емелька более глянулся, чем этот Феофан твой Лукоморский. От него добром веет и лаской, а Феофан хоть и схож с ним, как брат единородный, а все ж от него каким – то холодом, что с могилы тянет. Не люб он мне, папенька, ой, не люб!

– Стерпится, дура, слюбится! – сказал князь. – Потерпишь, а через месяц под венец пойдешь и тогда конец твоим мучениям природным. Будешь потом каждый день целый медовый месяц свою природу забавлять любовными игрищами да похотью. Да и мне облегчение будет. Знать буду, что пристроил я тебя!

Растроганный видением в ведре облика дочери своей Василины, мастер железных дел Данила впервые в жизни переступил порог корчмы Берендея. Присев за тесовый дубовый стол, он се еще скорбя душой, заказал три чарки хмельного пива. Пока халдеи несли пиво, он с интересом изучил посетителей питейного заведения. Люд столичный да купцы приезжие из краев заморских восседал за столами с яствами. Под звуки гусляров и жалейщиков, распивали они медовую брагу и щупали за голые ляжки залетных девиц с окраины земель русских. Те в поисках заработка, массово бежали из Галиции и Буковины в щедрое московское княжество. Повсеместно по хуторам и селам девки промышляли блудом, зарабатывая гроши на пропитание своих чад.

На небольшом подиуме в свете восковых свечей заунывно играли скоморохи, исполняя под звуки жалеек и гуслей всякие песни и баллады, которые выбивали из глаз завсегдатаев ностальгические слезы. Окраинские девы в прозрачных шелках танцевали вокруг железного прута, радуя бородатых мужиков первозданной наготой своей, коя сквозь голубые и желтые шелка были видна, как наяву.

– Ваше пиво, мастер Данила, – сказал халдей, поставив на стол большую глиняную чарку, – и как заказывали – воблочка свежего посола из самого града Астрахани.

Данила взял чарку, сдул пену и слегка пригубил хмельной напиток. В ту минуту тоска сжала его сердце и он, поглядев на сушеную рыбу, стукнул по ней тяжелой ладонью кузнеца. Отделив чешую от мяса, Данила вновь приложился к кружке. Сунув в рот жирную рыбью спинку, он стал звучно смаковать её, радуя свой глаз видом танцующих дев, коих в княжестве звали «окраинками».

Тут в корчму, гремя латами, ввалились Добрыня и Илья Муромец. Они поставили свои мечи, луки и копья в угол корчмы и присели за стол рядом с Данилой.

– Привет, Данила! – сказал Муромец, протягивая кузнецу свою могучую ладонь. – Давненько же мы с тобой не виделись! Наверное, с тех времен, как ты мне меч ковал вместо ломаного в баталиях с басурманами?

– Да, было дело! – ответил Данила, здороваясь с богатырями. – И как тебе моя работа? Ти ёсь какие нарекания?! Может пора гарантийный ремонт сделать, аль обновить блеск и жала остроту?

– Все чудесно! Меч остр, что бритва у брадобрея! Головы сечёт, будто то не головы, а кочаны капустные. Что-то ты брат сегодня не весел? – спросил Добрыня Никитич, увидев унылую физиономию кузнеца.

– Дочь у меня Ильюша, пропала, – со вздохом ответил Данила. – Говорят, томится бедняжка в заточении в башне у Кощея Бессмертного. Боюсь, кабы он, охальник, её не испортил, да в свое варьете не пристроил. Ведь чести девичьей может супостат её силком лишить. Такое за ним по молодости водилось! Так легенды гласят.

– Вот же сука! Говорил тебе, Илюша, что давно было пора этой мумии голову отсечь и на копье надеть, чтобы люд русский видел, что нет больше Кощея! А ты мне – бессмертен ён, бессмертен!

Илья Муромец стукнул кулаком по столу так, что чарки с пивом подпрыгнули, а гусляры затихли. В корчме воцарилась мертвая тишина.

– Да, бессмертен ён! Голову ему отсечь – это ерунда! Тут же новая отрастает. Его смерть где – то таится в тайных закромах! Вот её и надо искать!

– Эй, мужики, погодите тарахтеть! Так что выходит, его мечом не взять? – спросил Данила удивленно.

– Да нет же, мечом этого басурманина не вздолеть! – со вздохом сказал Муромец. – Что думаешь, кузнец, мы бы с ним не сладили, коли его, можно было просто так, зарубит его как курченка, али, как борова зарезать?! Хотя по княжеству слух идет и народ сказывает, что есть такой меч – кладенец, который якобы его убить может.

Данила и Добрыня прислушались к словам Муромца и завороженно смотрели на него, боясь пропустить что-то очень важное.

– Легенда гласит: сей меч, должна отковать якобы непорочная дева из камня небесного, и чтобы была она не простолюдинка, а княжеских благородных кровей. Вот тогда сказывают люди, этот меч его возьмет. Только мне кажется, что это брехня. Где взять непорочную княжну, которая может отковать меч булатный да еще из железа небесного. Это все враки! Это народ специально придумал, чтобы на войну с Кощеем не ходить.

– А как же тогда Емеля?! Он же поскакал Кощея убивать и Василину спасать!

Богатыри переглянулись и в унисон в два голоса спросили, будто до этого два дня репетировали:

– Когда?!

– Да вчера в вечери! Взял у меня кладенец, да помчался на битву ратную мечом махать и головы рубить Кощеям.

Добрыня Никитич добил пиво и сказал:

– Так он же в государевом розыске – отступник он и смутьян тот Емелька…

– Я, браты, не ведаю в каком он розыске. Я знаю одно – Емелька настоящий богатырь, хоть телом хиловат, но духом крепок, как моя наковальня, на коей я железо правлю!

– А мы тогда кто?! – спросили хором богатыри и посмотрели на Данилу, дружно ударив друг друга в грудь тяжелыми кулаками.

Данила приложился к кружке и, сделав несколько глубоких глотков, ответил:

– Кто вы, я, братцы, не знаю! А вот Емелька сейчас, жизнью рискует, и бьется с этим супостатом, не на жизнь, а на смерть! Ради моей Василины бьется, а вы тут пивом кишки свои полощите, да по грудям стукаете только ради фасону!

Илья Муромец вскочил и схватил кузнеца Данилу за грудки.

– Для фасону говоришь!!! Говоришь, он вчера вечером приходил? – спросил Муромец, глядя кузнецу в глаза.

– В вечере! – ответил Данила и оторвал руки Муромца от своей косоворотки. Он, допив остаток пива, поставил чарку на стол, и, вытерев с усов пену, сказал: – С матерью Марфой своей приходил….

– Ты слыхал, Добрыня, с матерью! А чего она не поведала Емеле, что мы его уже неделю как ищем?! Чего утаил державного лиходея и не донес, куды законом писано?

– У Емели, верно, часу не было! – пробубнил Добрыня, погладив бороду. – А друзей сдавать власти – так мы, витязи, сызмальства такому промыслу не учены…

– Так поехали тогда к Марфе и выведаем, куда Емелька помчался! Может, ему помощь наша нужна? Может, в беду попал добрый молодец?

Богатыри, взяв в руки кружки с пивом, приложились к ним и, не отрываясь, залпом выпили до самого дна. Синхронно вытерев усы, они попрощались с Данилой и, забрав свою богатырскую амуницию, вышли из трактира на улицу, где ожидали их богатырские кони, которые мирно возле яслей жевали овес.

Путь до дома Емели был недолог. Уже через несколько минут, богатыри въехали во двор. Кенар, увидев столь здоровенных людей и коней, поджав хвост, визгнул и исчез в сарае, зарывшись с головой в душистое сено.

– Эй, Марфа, открывай! – постучал Муромец в заиндевелое окно.

– Кто там?! – спросила старуха, подойдя к двери.

– Это я – Муромец! Открывай же скорее! Холодно на дворе!

Марфа открыла двери и впустила в хату богатырей. Первым вошел Муромец и по христианскому обычаю, сняв с головы стальной шлем, перекрестился на икону спасителя.

– В корчме у Берендея народ сказывал, что Емелька объявился?!

– Было дело, Илюша, – ответила старуха и виновато опустила голову.

– Так что ты ему не сказала, чтобы он нашел нас? – спросил Муромец.

– Говорила я ему, Илюша, говорила! Так он, окаянный, даже слушать не стал. Схватил у кузнеца Данилы меч, да помчался на «козле» в леса далекие, в болота глубокие к бабе Яге. Говорил, что она ему маршрут укажет во владения Кощея. Хочет Емелька Василину спасти, что в кощеевой башне заточена.

– Все ясно! Не час лясы точить, нужно следом ехать, так мы его быстро нагоним, – сказал Добрыня.

Богатыри вышли из хаты, сели на своих коней и, сбив копытами снег, помчались в дальние леса, куда еще вчера вечером ускакал Емеля.

Долго ли, коротко ли они ехали, а привел их след «козла» на поляну лесную. Видят богатыри хату рубленую на курьих ногах, обутых в валенки. Стоит хата к ним задом, а к лесу передом.

– Эй, фазенда! Ну – ка развернись к лесу задом, чтобы я в твои окна зрить мог. Где ведьма старая Яга прячется?!

Избушка покряхтела и, потоптавшись на месте, развернулась, как велел Муромец.

– Кого там черт принес? – заверещала Яга, и выскочила на крыльцо. Видеть Муромца и Добрыню, видно, не входило в её планы, но было уже поздно.

Илья заметил её и спросил:

– Ты, старая карга, Емелю не видала?

– Нет, не видала, ясный сокол Илюша, – сказала она заискивающе прогибаясь в поясе.

– Брешешь, старая распутница, – сказал Добрыня, показывая на Емелькиного «козла».

– Ты явно врешь, блудница! Был Емелька у тебя – факт! Вон же под березкой его «козел» припаркован!

– Это, касатик, мой «козел», я на нем дрова пилю, – ответила Яга, чувствуя, что сейчас богатыри начнут штурм её апартаментов.

Она вскочила в хату и, закрыв двери на железную задвижку, влезла с головой в сундук в поисках шапки – невидимки.

– Кто там пожаловал? – спросил связанный Емеля.

– Кореша твои приперлись! Уф, лучше бы Кощей тебя в замке заточил, – сказала Яга и, надев шапку, спряталась за печь. – Сиди и молчи, будто ты умер, а не то я тебя….

– Эй, старуха, открывай! – послышался голос Муромца с улицы.

– Илюша, я здесь! – завопил прикованный Емеля.

– Цыц, ирод! Сгною в подполье или снасильничаю до смерти! – прикрикнула на него ведьма.

– Илья! Му – ро – мец! – завопил Емеля, что было сил.

Уже через секунду дверь в хату слетела с петель. На пороге, держа ядреную пудовую булаву, стоял Илья Муромец, а следом возник и взмыленный, как конь, Добрыня. Муромец нагнулся, чтобы не удариться головой о косяк и влез в хату. Добрыня прикрыл его сзади, как уставом боевым писано.

– Ну и вонь! Тут что, селедка стухла?! – спросил богатырь Емелю, затыкая рукавицей нос.

– Это Ильюша, зелье злодейское приворотное так воняет! – сказал Емеля, сгорая от нетерпения быть освобожденным. – Варит ведьма каждый день всякую хреновину в попытках овладеть моим телом. От того и такой запах дурной стоит в хате! Говорит, рецепт какой – то «Виагуры» у Кощея выведала, для повышения мужской страсти и тонусу.

Муромец развязал Емелю и обнял как родного брата.

– А где сама Яга? Что сбежала, бесово семя, или прячется где?

– Сидит карга за печкой, под шапкой – невидимкой ховается. Ты, Илюша, плесни туда из этой склянки, так она враз объявится! Кислота это серная и уж больно едкая дрянь!

– Я те, я те плесну! Ты что, барин, не видишь, кислота это серная! – вдруг сказала Яга, но шапки не сняла.

– Ты рожу – то свою покажи реальным мужикам – сказал Емеля, или ты уже обделалась по самые уши, кикимора ты лесная?! Вылезай на свет божий, а не то я туда бомбу фугасную кину.

– А почто вам моя рожа? Я же не Василиса Прекрасная, чтобы дефиле тут по подиуму вам устраивать! Мне и тут нравится сидеть, – сказала Яга из-за печи.

– Ты выйди – выйди, ведьма, хочу посмотреть в глаза твои бестыжие, – сказал Муромец. – А то я сейчас мечом – кладенцом махану, так и голова враз с плеч долой!

– Ну, ты, Илюша, своей лаской богатырской любую женщину соблазнишь! – сказала Яга и, сняв шапку, проявилась, как свежая фотокарточка. – Ну, вот она я, собственной персоной! Что изволите ваше богатырское благородие?

– Ты мне тут реверансы не закручивай, плутовка! Знаем мы таких, – строго сказал Емеля. – Ну – ка, признавайся, где Кощей Василину прячет?

– Так в башне она, а башня в замке!

– А где смерть Кощея?!

– А этого я не знаю, – сказала Яга и, вытащив напильник, стала, как ни в чем, ни бывало точить свои ногти, как это обычно делают все женщины в минуты волнения.

– А коли я мечом, да по твоей лебединой шее, то как?!

– А вот этого, касатик, делать не надо! Коша намедни сказывал мне, что смерть его на конце иглы! Игла в яйце! Яйцо в шкатулке! Шкатулка в коробке! Коробка в кованом сундуке, а сундук сторожит Змей Горыныч! Он свою свободу на сто лет вперед Кощею в карты проиграл! Ты же, оболтус, меня надурил тогда, что ты с Горынычем совладал, а я узнала, что Горыныч каждый год, как гад болотный, свои пижнаки меняет! Дружок твой Илюша Муромец у этого Горыныча в карты целый гардероб выиграл.

– Это правда, Илья?! – спросил Емеля, услышав такую неприятную весть.

– Ну что? Ну, правда, – сказал Муромец, пожимая плечами. – Нам с Добрыней выпить дюже хотелось. Мы же знали, что у тебя мёды знатные, житные, лучше чем у Берендея!

– Так что выходит, костюмчик ношеный и паленый был, из секонд-хенда, – спросил Емеля, засопев через нос от закипающей ярости.

– Ну, брат, он хоть и ношеный, так ведь приличный же. Князь Владимир и тот поверил, что ты его реликтового гада завалил!

Емеля, заложив руки за спину, стал ходить взад и вперед по избушке. Он даже не предполагал, что друзья его так развели. А с другой стороны, коли бы не они, то он не смог бы поймать щуку и никогда не увидел ни Персии, ни бескрайних широт Российского княжества.

– Ладно, браты! Хрен с вами! Когда пойдем валить Кощея, чур, оригинальная шкура Горыныча будет моя! Брошу её к ногам Василины, будто медвежью и скажу ей слова заветные любовные!

Муромец почесал затылок и, глубоко вздохнув, сказал:

– Не будет у тебя, Емелька, шкуры. Мы с Горынычем уже лет пятнадцать дружбу водим. Да я за него запросто могу даже Яге голову отрубить! Хочешь?

– Эй, эй, эй, касатик, ты тут своим ножиком – то не махай! Попридержи коней! – сказала Яга. – Я еще пригожусь тебе, чай ко мне за колдовством люди идут!

Муромец, вложив меч в ножны, присел на лавку и приуныл. Вскрывшаяся правда со шкурой друга змея, пошатнула его незыблемый авторитет и от этого его сердце охватила неведомая кручина.

Емеля впервые оказался в такой ситуации. Он понимал, что добряк Муромец не хотел его обмануть, а лишь жаждал выпить, и это оправдывало его деяния.

– Надо в Кощеев замок ехать! – сказал спокойно Добрыня, похлопав Емелю по плечу.

– Кощей кольцо забрал у меня волшебное, – сказал с горечью Емеля. – Теперь у него вся сила вселенская и нам его не достать!

– Ничего, доберемся до его сундука со смертью – сам принесет на блюде с голубой каемочкой! – сказал Муромец.

– Что, мужики, будем с Ягой делать?! Может, казним её, так на всякий случай, чтобы не путалась под ногами?! – спросил Добрыня.

Яга заерзала на лавке, предчувствуя, что в данную минуту решается её судьба. Надо было спасать себе жизнь и что – то придумывать, такое от чего её сразу же амнистируют.

– Шапку, шапку, шапку – невидимку в обмен за жизнь свою отдать хочу, – сказала Яга. – Пощадите, сынки, старуху! Уж больно мне пожить еще хочется, и глянуть, как Кощей от руки вашей – врежет дуба холера!

Емеля задумался и, махнув рукой, сказал:

– Черт с тобой – живи! Давай сюда шапку! Хватит, змея за голыми мужиками по баням шпионить и тайные гадости им делать!

Яга, скрипя сердцем, подала Емеле волшебный головной убор и тут же заплакала.

– Ой, как жалко мне, спасу нет! Как мне теперь мужчин охмурять?

– Красотой своей охмуряй! – сказал Емеля, и богатыри заразительно засмеялись сразу в три голоса.

Муромец и Добрыня с осознанием выполненного долга, вышли из избушки на воздух и вдохнули его морозную свежесть полной грудью. Емелька был спасен.

Костер трещал, пожирая огнем почерневший от времени сушняк, которого после бури в лесу было превеликое множество. Дым, закручиваясь спиралью, уходил в звездное небо, вместе с искрами, которые, взлетев выше деревьев, гасли в черноте ночи.

Емеля сидел, вытянув, промокшие от весенней распутицы ноги в сафьяновых красных сапогах, ближе к огню. Рядом, расположившись на овчине, храпел уставший Добрыня Никитич, подставив широкую спину к исходящему от костра жару. Муромец бодрствовал, согласно воинскому укладу и, общаясь с Емелей, попутно нес дозор.

– Я вот, что сабе кумекаю, – сказал Емеля. – Замок Кощея, нужно хитростью брать, ибо там нечисти, что на службе у его бессмертия состоит великое множество.

– Ты, Емелька, особливо не переживай! К воротам подойдем и с Добрыней на пару плечом их вывернем. Пущай знает та нечисть, что духа русского ни фашистам, ни басурманам не остановить, – ответил Муромец.

– Ох, и люда бесового мы завтра побьем – мама не горюй?! – представив себе, сказал Емеля. – У меня даже шкура мурашами покрылась.

– А, жалеть не стоит! Каких только чертей на службе у его бессмертия не состоит! Там тебе и Соловей – разбойник, и злые гномы, самурайские пакемоны, и дядька Черномор со своими упырями.

– Ага, еще и Змей Горыныч!

– Ты, Емелька, особливо за Горыныча не переживай. Я с ним дружбу вожу уже лет пятнадцать. Бабник, бражник и картежник он от комля! За жменю конопли, он тебе не то что Василину отдаст, саму Кощееву смерть подарит на блюдечке с голубой каемочкой!

– Хорошо бы! – ответил Емеля.

– Ты спать ложись, утро вечера мудренее, – сказал Муромец, поворачивая над жаром кусок мяса, насаженный на копье.

– Да что – то не спится мне. Думка про Василину сна лишает, – ответил Емеля.

– А у тебя её портрет какой есть?! Хоть краем глаза глянуть, по какой красоте ты тут, Емелька, сохнешь.

Емеля расстегнул кожух и достал из – за пазухи медальончик с портретиком своей соседки, который ему подарила Василина еще в канун Рождества Христова.

Муромец поднес медальон к костру и оценивающе крякнул, увидев красивый лик Василины.

– Эх, как девица чарами одарена! Устами червленая, да бела, как сметана, прямо настоящая дева ангелолепная. Только что – то она больно на Марьяну смахивает, дочку князя Владимира.

– Да, Илюша, Василина красна, словно писаное яичко в пасхальный день, – ответил, вздыхая, Емеля. – А на Марьяну похожа, того что это её сестра единородная, сказал Емеля

– Да иди ты! Её же Горыныч украл и в лесу потерял.

– Потерять потерял, да кузнец Данила отыскал её и как видишь, взрастил как дитя собственное. Дал не только ей жизнь – дал умение и промысел с железом совладать. Василина и коня подковать может и меч —кладенец отковать.

– Ха, так народ прав был про легенду, – сказал Муромец.

– Какую легенду, – спросил Емеля.

– Про меч – кладенец. Легенда такая ходит по княжеству, что Кощея можно убить не только сломав иглу с его смертью, но и мечом который из звездного камня, отковала дева непорочная княжеских кровей. Вот видишь, все сходится. Василина твоя не дочь Данилы кузнеца, а княжеская дочь Екатерина. Ты теперь Емелька, зять князя Владимира. Как спасешь Екатерину, так он тебя амнистирует.

– Радостно слышать мне. Я это понял, когда перед казнью Марьяна лицо свое на мгновение открыла. Я видел, что это лицо Василины, и тогда вспомнил, что ты говорил мне, когда мы в темнице сидели.

– Дай глянуть меч твой, – спросил Муромец, протягивая руку.

Емеля отстегнул от пояса ножны и подал его Муромцу. Тот, обнажив меч, поцеловал булат и прочел:

– «За любовь, за веру, за правду». Ох, Емелька, повезло тебе. Видно правду сказал, что придется дозором твои поместья обхаживать. Меч этот с любовью, верой и правдой ковался. Легок, как голубиное перышко, а остр, как бритва брадобрея. У тебя есть тряпицы кусок, – спросил Муромец.

– От Марьяны, шелковый платочек – пойдет?

– Пойдет, – сказал Муромец и, протянув руку, взял платок.

Слегка подкинув его, Муромец махнул мечом, и платок прямо в воздухе разделился на две равные части.

– Меч твой настоящий и с любовью откован. Не каждый меч может разрубить в воздухе шелковый платок, – сказал Муромец и вложил его в ножны. – Тебе теперь половина и мне половина, – сказал Илья, пряча половинку платка ближе к сердцу. – Тоскуешь, поди по Василине?

– Ох, и тоскую, Илюша, спасу нет, как весь себя извел! – сказал Емеля, вздохнув.

– Так, поди, меч свой поточи. Я смотреть не буду, – сказал Муромец. – Тебе парень сразу легче станет.

– Так мой меч остр, как бритва ты же сам видел.

– Я не про тот меч, которым ворога рубят, – сказал Илья, делая странные намеки.

– А у меня больше нет меча, – ответил он, ничего не понимая.

– Ты, Емелька, не стесняйся. Мы в дружинах обычно перед битвой с супостатами всеми полками от семени избавляемся, чтобы во время баталий всякая хрень про баб в голову не лезла. Это и называется у нас «поточить меч».

– А, ты про это, – сказал Емеля и глянул на срамное место, которое совсем недавно так нещадно хотела эксплуатировать Яга.

– Не могу, саднит дюже!

– Видно частенько точишь? Ну, это и понятно, браток, оно – то дело молодое….

– Да нет же! Яга, гадина болотная, меня целые сутки пьяная хищноблудием домогалась. Как с горы сорвалась, раз восемь за день с меня штаны стягивала и все норовила меня своей плотью до смерти довести.

– Да иди ты! Нявошь путана, мать её ети….

– А то! Прям бесова блудница, карга старая, – сказал Емеля, содрогаясь от воспоминаний после проведенного времени в объятиях Яги.

– Все же надо было ей голову отсечь, чтобы больше сим блудом промысел не ведала, – сказал Муромец и с аппетитом откусил кусок жареного на костре мяса. – Мяса хочешь?

– Ты, Иваныч, трапезой бы своей со мной поделился, чай, я тоже жрать хочу, – сказал спросонья Добрыня, почуяв запах печеной козлятины.

– Ах! Ты, старый хрен, не спишь! – сказал Муромец, отрезая ножом пластик ароматного мяса.

– Да вы тут, как за баб молвить стали, так весь сон напрочь ушел. Мне сразу девы голые, ну те, что в корчме Берендея привиделись. Меня от таких ваших речей «меч срамной» тоже беспокоить стал, думал заодно с Емелькой поточить. А тут чую и окорок созрел. Вот я и покумекал, что больше «кошкой дохлой» прикидываться мне резона нет. А то без мяса можно остаться. А меч свой завтра на кикиморах точить буду.

Добрыня принял от Муромца кусок козлятины и, откусив, стал жевать, причмокивая от удовольствия.

– Ладно, пропеклось, – сказал он, смакуя. – Ты, Илюша, теперь сам ложись спать, моя очередь настала мясо на угольях тушить, да дозором бивак наш обходить. Завтра поутру замок Кощеев штурмом брать будем, надо ж мне чрево мясом набить.

Муромец, одобрительно махнув головой, положил меч с ножнами под голову и, растянувшись на всю овчину, тут же захрапел. Волки, что прятались в кустах в ожидании обглоданного Муромцем мосла, от таких звуков скрылись еще дальше в чащобе, боясь высунуть оттуда даже носы.