Текст книги "На дорожках неведомых"

Глава двадцать седьмая

Кощей в Персии

Прибыв в замок, Кощей торжествовал свою победу. Он не мог отвести глаз от волшебного кольца, что пленяло блеском злата, а еще более предчувствиями своего могущества, которое оно могло ему дать. Кощей хотел что – то придумать, но все его попытки заказать кольцу настоящее чудо сводились к каким – то банальным пожеланиям, которые он и сам мог исполнить колдовскими заклинаниями.

– «А ежели, ежели мне податься туда, где Емелька от княжьего гнева таился? Он что – то про прекрасную Персию мне ведал?! Может глянуть?» – сказал сам себе Кощей.

Перед дальней дорожкой Кощей позвал к себе Соловья и, отдав напоследок распоряжения по ведению хозяйства в замке, повернул кольцо и сказал, как его учил Емеля. В ту же секунду он очутился именно в том месте, где совсем недавно побывал добрый молодец.

Не прошло и секунды, как оказался Кощей в Персии среди апартаментов царицы Фатимы. Невольница Маймуна при виде вновь объявившегося златокудрого витязя, даже вскрикнула, посчитав, что это не Емеля, а шайтан, вернувшийся с того света. Лишь сама царица Фатима, лежащая на софе, не подала никакого вида волнения и страха, хотя сердце её сжалось от такой неожиданной встречи с бывшим гостем, которого она велела казнить.

– О, вновь витязь, сын рыбацкий явился собственной персоной, – сказала царица Фатима, спокойно втягивая в себя дым кальяна. – Видно, забыл свою голову под плахой оставить? Аль тебе лобызания невольницы Маймуны понравились?!

– О, госпожа, сердцем чувствую, не витязь Емеля сей господин. Аллахом клянусь, шайтан это, – прошептала невольница царице на ухо.

– Я князь Феофан Лукоморский, а не сын рыбацкий, – уверенно сказал Кощей. – А ты кто такая будешь?!

– Тебе что, витязь, память отбило? – спросила царица. – Я царица Персии Фатима! А ты еще три дня тому назад на Емелю откликался.

– Что – то я вас, мадам, не помню, – ответил Кощей, ковыряя заскорузлым ногтем в зубах.

– Мне кажется, пора бы тебе освежить память, – сказала Фатима и хлопнула в ладоши. Неизвестно откуда в мгновение ока появились янычары, которые, выставив, вперед острые копья, взяли Кощея под стражу.

– Ох – ох – ох! Напугала, царица, ежа голыми ягодицами, – сказал Кощей, и окинул взглядом суровых воинов, готовых броситься в схватку. – Кыш, басурмане, по норам, а то я как сейчас колдану, так царица ваша в жабу превратится, и квакать будет день и ночь.

– Взять! – крикнула Фатима и щелкнула пальцами. Янычары бросились на Кощея, но тут же, словно ударившись о невидимую стену, отлетели назад. Неведомая сила сбила их с ног, и они распластались по залу подобно воинам, сраженным на поле брани.

– Взять! – вновь проорала Фатима, вскочив со своего ложа.

Янычары, повинуясь приказу царицы, вновь бросились на Кощея с еще большей яростью. Кощей выставил вперед руку и вновь янычары отлетели назад.

– Шайтан, шайтан! – завопили стражники и, ощетинив копья, отступили, видя, что их попытки арестовать Кощея бесполезны.

Кощей заложил руки за спину и, топая железными сапогами по мраморному полу, прошел к софе, на которой еще секунду назад лежала невозмутимая царица Фатима. Бесцеремонно присев на край, он взял в руку гроздь винограда и стал с наглым образом поедать янтарные ягоды, цокая губами от удовольствия. Царица и окружавшие её невольницы замерли при виде такого наглеца, который вел себя столь вызывающе и бесцеремонно.

– Ну что ты вскочила?! Разве так гостей встречают! Ты по нашей традиции накорми, баньку истопи, а уже потом домогайся, кто я и откуда. Я, чай, гость заморский – интурист, а не какой – то там дервиш с песчаного бархана!

Княжна Фатима, расплывшись в обольстительной улыбке, словно дикая кошка, крадущаяся к добыче, скользнула к софе и легла на свое место, решив взять Кощея уже женским обаянием и змеиной хитростью.

– Не сердись, витязь, за столь холодный прием! Тут давеча твой одноликий брат гостил, да на плаху угодить соизволил за свою дерзость. Правда, избежать её сумел, шайтан. Испарился, фьюить – пшик и нет витязя! Вот я и решила, что ты – это он.

Положив последние ягодки винограда в рот, Кощей вытер пальцы о шелковое покрывало царицы и, прожевав, сказал:

– Емелька то был! Не брат он мне одноликий, а – лох! Колдовства и власти хотел. Да где ему со мной, с князем тьмы совладать! Кабы мне его рожа не нужна была для дела, то я бы давно его скормил Змею Горынычу, – сказал Кощей и колечко блеснуло на его пальце, привлекая внимание невольницы Маймуны.

Наклонившись над царицей, Маймуна прошептала ей в ухо:

– Государыня, кольцо на пальце гостя великой магией обладает. Благодаря ему витязь Емеля казни избежать сумел.

Царица тронула Маймуну за руку и сказала:

– Спасибо, дитя мое, я буду иметь это в виду.

Фатима хлопнула в ладоши и в зал вошли полуобнаженные девы, которые на своих головах несли подносы с невиданными яствами.

Кощей от такого вида и разнообразия блюд гулко проглотил слюну, словно верблюд, присосавшийся к бурдюку с колодезной водой.

– Угощайся, витязь, яствами заморскими, чай, дорога, видно, твоя была дальняя. Вина зелена испей, а уж после тебя ждет ванна с благовонными маслами, да девы для утех плотских.

– О, это по мне! – сказал Кощей, и принялся набивать свою утробу, будто до этого лет сто ничего не вкушал.

Все это время Маймуна наблюдала за Кощеем, подливая ему хмельное вино, которое по планам царицы должно гостя ввергнуть в сон, чтобы потом свершить казнь, как это было намечено царским протоколом. Уже через минуту общения с Кощеем она поняла, что витязь новый в облике Емели холоден, словно могила. Вроде и ликом сей витязь был схож с Емелей, но что – то было в нем такое, что мгновенно отталкивало, вызывая лишь чувство отвращения.

Изрядно напившись вина, голова Кощея упала на шелковую подушку, и жуткий храп вырвался из его открытого рта. Маймуна, скользнув мышью к ложу, где лежал Кощей, стянула с него перстень, а янычары бросились вязать его бессмертие в надежде, что он никогда не выскользнет из их пут. Очнулся Кощей в сыром подземелье, где еще несколько дней назад сидел Емеля. Почувствовав, что он связан, Кощей напрягся и, прочтя колдовское заклинание, освободился от пут, которые в одно мгновение сгорели на его руках, подобно пороху.

– Меня, мое Бессмертие в темницы заточать! Ну, я вам сейчас устрою басурмане!

Кощей хотел было воспользоваться колечком, но обнаружил, что его нет. Злость и ненависть обуяли его бессмертие и он, поднатужившись, так махнул своей костлявой рукой, что тяжелые двери в темнице слетели с петель и со всего маха сбили с ног двух огромных янычар, стоящих на охране темницы.

Топая железными сапогами, словно подкованный жеребец, Кощей ворвался в опочивальню царицы, которая в это время любовалась волшебным перстнем. В испуге она по женской привычке сунула кольцо за пазуху и тут же расплылась в наивной улыбке, словно наложница при виде своего господина.

– Как спалось тебе, витязь? – спросила она ласковым голосом, стараясь уйти от ответа за посягательство на имущество.

– А, вот ты где? – завопил Кощей. – Змея хитрая, решила развести меня, добра молодца? Кольцо мне верни, или я тебя сейчас превращу в жалкую ящерицу!

– Не гневись, витязь! Отведай лучше, зелена вина, – сказала Фатима, стараясь выдавить из себя улыбку.

– Знаю я, каково твое винцо! Хочешь усыпить мою бдительность? Так запомни, дева, я бессмертен….

– Приди ко мне, мой бессмертный витязь! Я одарю тебя лаской и нежностью! Я поведаю тебе о сокровенных тайнах любви, – зашептала царица Фатима и прикоснулась рукой к руке Кощея. Почувствовав холод, она отдернула руку и вскочила со своего ложа.

– Хладен ты, витязь, что камень, лежащий на дне морском. Нет в твоей груди ни сердца, ни любви, ни тепла.

– Я же ведал тебе, что бессмертен я, оттого и сердца у меня нет.

– Изыди, шайтан! – сказала Фатима и бросила кольцо к ногам Кощея. Тот нагнулся, поднял его с пола и надел на свой иссушенный старостью палец.

– По – моему хотению, по – моему велению желаю зрить тело твое нагое.

В эту минуту шелковые одежды покинули тело царицы Фатимы, и она предстала перед Кощеем в первозданном виде. Царица вскрикнула и, схватив шкуру леопарда, прикрыла свой природный стыд.

– Желаешь шкуру зверя носить? – спросил Кощей, коварно улыбаясь. – Да пусть будет так! Будешь ты зверем десять лет, пока гордыня не покинет тебя!

Кощей повернул вокруг пальца кольцо, и в ту же секунду царица Фатима обернувшись леопардом прорычала, оскалив хищную пасть.

– Десять лет носить тебе шкуру эту!

Леопард вновь зарычал и, обнажив клыки, и бросился на Кощея, желая убить его. Но Кощей, прошептав заклинание, тут же скрылся.

Глава двадцать восьмая

Освобождение

В темнице моей за решеткой темно

Кощей там живет за стеною,

Зло поселилось в доме моем,

И смерть уж стоит за спиною!

Где ты, Емеля, любименький мой,

ждать я тебя не устану.

В темнице я буду тебя ожидать,

с солнышком рано я встану.

В руки иголку возьму и холсты,

золотом вышью сорочку.

Знаю, ко мне ты вернешься опять,

будем навеки с тобою.

В темнице сейчас за решеткой темно,

Кощей здесь живет за стеною.

Зло поселилось в доме моем,

А смерть уж стоит за спиною.

Где ты, Емеля, приди мой дружок.

Сердце рвется на волю.

Где ты, мой ангел и мой дурачок,

буду я вечно с тобою.

Пела Василина в темнице, вышивая по памяти на холсте лик Емели.

– Ну, что ты воешь? Что ты воешь? – спросил Соловей – разбойник, открыв тяжелую железную дверь. – Целую неделю, воешь и воешь! Самой не надоело?

– Да пошел ты, свисток милицейский….

Ответила ему Василина, и кинула в Соловья глиняной миской с фруктами и овощами.

– Ты, дура, витаминами не разбрасывайся. Скажу вот его бессмертию, он тебя в жабу обернет. Будешь потом мухами питаться, а не пельсинами заморскими.

– А мне по барабану! Вот придет Емелька, и устроит вам всем апокалипсис, – сказала Василина.

– Ха-ха! Твой, Емелька уже два дни, как Ягу любовью тешит! А она хоть и страшна до безобразия, но, как путана, скажу тебе – ей цены нет. Её даже Кощей Бессмертный боялся. Думаю, она до смерти залюбит!

– Врешь ты, Соловушка! Хочешь мое сердце девичье ранить?! Не бывать этому. Наложу на себя руки, будешь перед своим Кошенькой ужом ползать и сапоги его чугунные облизывать.

В это время в кованые врата замка Кощея кто – то громко постучал. Звук, отразившись от гранитных стен, полетел по коридорам, распугивая местных обитателей рассадника зла и черной силы. Полуобнаженные Кикиморы с воплями промчались мимо Соловья, прячась от пришельцев в тайные подвалы, которых в замке было великое множество. Вороны в ужасе с карканьем вспорхнули с крыш, обдав кощееву прислугу градом птичьего помета.

– Вот она твоя смертушка пришла! Это Емелька мой пожаловал! – сказала Василина.

– Твой Емелька силой такой владети не может. Это, верно, хозяин пожаловал, – сказал Соловей и закрыл камеру, где томилась дева красная.

Выйдя во двор, он гордой походкой подошел к воротам и открыл небольшую форточку, чтобы видеть непрошеного гостя.

– Ну, кто еще тут тарабанит? – только и успел сказать он, как тяжелый кулак Ильи Муромца, влетев через окошечко, в мгновение ока выбил разбойнику два верхних зуба, лишив его волшебства и силы.

Соловей, пролетев несколько саженей, ударился головой об крыльцо и потерял сознание. Тяжелый удар чугунной булавы заставил его очнуться.

Соловей, сунув пальцы в рот, хотел было засвистеть своим жутким свистом, чтобы привести в действие магию и сразить врагов, но вместо этого послышалось жалкое шипение, похожее на звук, издаваемый Змеем Горынычем в минуты пьяного сна.

– Жубы, жубы мне, гад, фыбил! Орган швишту мне ишпортил, – стал причитать разбойник, ползая по двору на карачках в поисках магических зубов.

– Открывай врата, бесово семя! – завопил Муромец, своим трубным голосом. – Разнесу, я к ядреной Фене сей замок!

– Поди прочь отшель, добрый молодец, Горыныча с цепи шпущу, закушает до шмерти!

– А ты скажи Горынычу, что Илья Муромец за должком пожаловал! Он мне еще с прошлого года двадцать золотых должен. Пусть отдает.

Соловей в тот миг, шаря глазами по каменным плитам двора, все же обнаружил выбитые зубы и, заливаясь слезами от радости, вставил их на место, надеясь, что они еще приживутся.

– Горыныч, мужики, жанят!

– Ну – ка, глянь на меня Соловушка, да поклянись своими волшебными зубами, – сказал Муромец, глядя через окошечко.

– Ага, это чтобы ты, ирод, вновь мне их выбил, супостат ты Мошковский?

– Да я назад отойду, саженей на десять, ты не боись, – сказал Муромец и, потянув поводья, сдал на десять шагов назад.

Соловушка, видя, что богатырь отпрянул, вплотную подошел к воротам и, опасаясь подвоха, выглянул в окошечко. Там, середь поляны, прямо перед вратами стояли два здоровенных богатырских коня, на которых восседали Илья Муромец и Добрыня Никитич. В ту минуту Соловей даже представить себе не мог, что прямо перед ним, уже, засучив рукава и сжав кулаки, под шапкой – невидимкой стоит ни кто иной, как Емеля.

– Ну, что ты хочешь, Илюша?! – только и спросил Соловей, как невидимый кулак Емели стрелой, пронзив воздух, впился Соловью – разбойнику между носом и верхней губой.

– Ха – ха – ха! – захохотали богатыри, видя через форточку, как жалкое тело Соловья, повторно лишившись зубов, вновь отлетело назад на мостовую.

Беззубый Соловушка, отряхнувшись от весенней грязи, пошатываясь, сел на ступеньку крыльца и горько, обиженно заплакал, вытирая рукавом текущие слезы.

– За шо, за какие грехи вы меня, добры люди, прямо по органу швишта бьете? Я вам шо, груша бокщершкая?!

– Открывай, язвить он будет, твою мать! А не откроешь, расшибу булавой врата сии ржавые!

Увидев выбитые зубы, Соловей на карачках подполз к ним и, трясясь от страха, вновь водрузил их на свои места, надеясь, что и на этот раз им удастся вновь пустить корни. Подвязав морду белым платком, Соловей тут же капитулировал перед силой молодецкой. Отчаянно махнув рукой, обреченный на поражение, открыл врата, впуская богатырей в Кощеево логово.

– Давно бы так, смотришь и зубы на месте остались, дурачок ты Соловей! – сказал громогласно Муромец, проезжая мимо него на своем коне.

Следом въехал Добрыня, а уж за Добрыней, словно бесплотный дух, продефилировал Емеля, постучав для прикола по плечу Соловья.

Соловушка вздрогнул. Схватившись обеими руками за челюсть, он вновь затрясся от страха, ожидая очередного всесокрушающего удара.

– Ну, иди, открывай, Соловушка, темницу, да веди к нам красную девицу, и не забудь овса отборного подать коням.

Пока богатыри вязали к стойлам своих жеребцов, Соловушка, прогнувшись в пояс, исчез в бесконечных коридорах замка.

Уже через несколько минут из хором кощеевых, словно пава, на крыльцо вышла гордая и непреклонная Василина. Она хотела было броситься на шею своего спасителя, но Емели нигде не было видно. Растерявшись, она остановилась, с удивлением рассматривая богатырей.

– А где Емелька? – словно обиженный ребенок спросила Василина.

В эту минуту кто – то эфемерный и невидимый коснулся её плеча, и теплые губы Емели впились в алые уста девицы.

– Ох! – только и сказала она, и хотела было упасть в обморок от неожиданности, но сильные руки суженого подхватили её хрупкое тело.

Он снял шапку – невидимку, сунул её за пазуху и уже видимый, вновь присосался к алым устам Василины.

– Милый мой, любый, – сказала она, и её рука скользнула по заросшей щетиной щеке Емели.

Тут к влюбленным, повиливая задом, подошел Соловей и, растягивая вспухшие и синие, как сливы губы, прошипел Василине прямо на ухо:

– Я же говорил, что будет у тебя наштоящее щастье!

– Ах ты, сатрап! Ах ты, червь земляной! – вскричала Василина и влепила Соловью пощечину. – Да я тебя в темнице сгною, как ты меня!

Его зубы, вновь выскочив изо рта, полетели на булыжную мостовую. Несколько раз подскочив, они провалились сквозь чугунную решетку, которая прикрывала сточный канал и исчезли в темной и грязной трубе навсегда, оставив Соловья разбойника без средства зароботка.

Тут разбойник при виде кончины своих органов свиста, окончательно потерял рассудок и стал в психозе биться головой об решетку, надеясь дотянуться до дна, где в грязи лежали его знаменитые на все тридевятое царство зубы волшебного свиста.

– Ты, Соловей, веди нас в подвалы темные, где Змей Горыныч сундук Кощеев дозором обходит, – сказал Муромец и для острастки положил семипудовую чугунную булаву себе на плечо.

Соловей спорить не стал, зная крутой нрав Муромца. Он, молча, запалил факел и, спустившись в подвал, повел богатырей в тайную комнату.

Шли не долго. В конце коридора показалась скрытая паутиной огромная кованая дверь с тремя пудовыми замками.

– Тут, – прошепелявил Соловей.

– Жуткое место, – сказал Добрыня и мечом, разогнав пауков, срезал паутину.

– Ключи неси, – приказал Муромец, отодвигая разбойника в сторону.

– А ключей нет, – ответил Соловей. – Дядька Черномор ключи от двух замков с собой уволок, он у Кощея главный ключник, а третий ключ Кощей сам прячет!

Добрыня подошел к двери и примерился к замкам, оценивая на ощупь их надежность.

– Силы такой нет, чтобы вскрыть их, – сказал он с сожалением.

– Отойди, Добрынюшка, я своей булавушкой приложусь, – сказал Муромец.

Никитич отпрянул назад. Муромец поплевал на руки, потер ладони и, замахнувшись, в треть силы ударил булавой по замку. Сноп искр озарил темень подвала, но замок даже не дрогнул. Муромец недовольно крякнул, и второй раз замахнулся булавой. Теперь уже в пол силы он ударил по замку. Второй раз пламя вырвалось из – под булавы, озарив весь подвал, но замок, как висел, так и остался висеть. Третий раз Муромец плюнул на руки и в третий раз уже в полную силу ударил по замку. Грохот и молнии распороли темень подвала, булава, не выдержав такой силы, раскололась пополам, а на замке появилась лишь маленькая царапина.

– Не вздолить нам запоров этих, – сказал Муромец, вытирая со лба пот.

– Не кручинься, надо что – то придумать, – сказал Добрыня, и положил руку на плечо другу, утешая его горе.

Богатыри вышли из подвала на замковый двор и уселись на крыльцо, погрузившись в раздумье. Емеля, увидев горестные лица своих друзей, спросил:

– Что, Илюша, не поддаются замки кованые?

– Ох, Емелюшка, тверды же, бесово семя! Я булаву свою пополам расколол, а на нем лишь царапинка осталась. Может, порохом рванем?

Тут к богатырям подошла Василина и внимательно стала слушать мужицкие разговоры.

– Может, дядя Илья, мне попробовать? – спросила она. – Добром и лаской нужно сии запоры отворять, а не силой грубой!

Богатыри, услышав слова девичьи, тут же залились смехом богатырским с такой силой, что кони, мирно жевавшие овес, в страхе поднялись на дыбы, чуть не оборвав поводья.

– Пусть Василина попробует, у нее рука легкая, – сказал Емеля, придерживая за талию свою подругу.

– Ну – ка, Соловушка, озари деве Кощеевы катакомбы, пусть потешится, да и нас потешит, – сказал Муромец, ухмыляясь.

Соловей вновь запалил факел и ступил в темень подвала. Василина с Емелей двинулись следом, увлекая за собой богатырей.

Подойдя к двери, Соловей воткнул факел в канделябр, прибитый к стене, и отступил назад, давая Василине перед дверью оперативный простор. Дева подошла к двери и под ухмылки богатырей потрогала пудовые замки. Вытащив из волос металлическую заколку, она колупнула ей один из замков. В ту же секунду дужка огромного затвора открылась. Емеля вытащил его из пробоя и, словно дорогой подарок подал удивленному Муромцу, который стоял в оцепенении, широко открыв свой рот от удивления. Так же легко Василина совладала и с другими замками, которые спокойно открылись, повинуясь легкой девичьей руке.

Добрыня, сунув руку под шлем, почесал затылок и сказал:

– Учись, Илюша, это тебе не семипудовой булавой махать! Тут разум нужен, а не сила твоя богатырская! Вот что значит, дочь кузнечных дел великого мастера!

– Довелось мне дядя Илья, с тятей замки такие ковать. Так я и выведала у него, где тайные пружинки находятся, которые запоры держат. Ковырнешь те рычажки и замок сам открывается. Замок для честного человека делается, а для вора та лиходея этот запор не преграда. Надо просто знать в какое место торнуть проволочкой…

– Во как! Правду говорят, замок от честных людей цепляют. Вор и из – под замка все вынесет, – сказал Добрыня Никитич.

Сняв замки, Муромец распахнул дверь, и его взору предстала ужасная картина. Там, среди сундуков со златом и серебром, на ковчеге со смертью Кощея лежал прикованный к стене железными цепями Змей Горыныч. Его две головы, безжизненно вытянув шеи, лежали на сундуках с закрытыми глазами, будто были при смерти. Третья, истекая слезами, открыв рот, болезненно и жалостно шипела, вывалив язык наружу.

Увидев такую картину, Муромец разгневался и, схватив Соловья – разбойника за шиворот, поднес прямо к зубастой пасти Горыныча.

– Я вижу, Горыня, тебя сей ирод голодом заморить хотел?

– Эх, Илюша, проиграл я Кощею в карты свою свободу на сто лет вперед. А он, сволочь, видно порешил сгноить меня в этом жутком подземелье, – сказал Горыныч.

– Так, варвар, собирай всю прислугу и немедля подать моему другу два бочонка вина, десять баранов и всякого рода яств великое множество! – приказал Муромец и отшвырнул Соловья – разбойника в сторону. – И чтобы мне одна нога там, а другая здесь!

Соловей отряхнулся и выбежал исполнять указ Муромца, чувствуя, что власть меняется и от его исполнительности зависит его дальнейшая жизнь.

Богатырь подошел к другу и, обхватив Горыныча за шею, прижал его к своей груди, словно дите. У Змея, от такого к себе человеческого отношения, потекли слезы умиления, и он, жалобно мяукнув, раздвоенным языком лизнул Муромца прямо в щеку.

– Сейчас, Горыня, мы тебя накормим, напоим и отпустим на волю полетать. Тебя аспида свободнопарящего князь Владимир в красную книгу занес. Ты же теперь, как рептилоид реликтовый, достояние державы нашей – символ!

– Я верил! Я ждал! Я знал, что именно ты, Илюша, освободишь меня из этого проклятого заточения, – сказал Горыныч и заплакал горючими слезами.

Уже через несколько минут в подвале, шевеля обнаженными бедрами, появились зеленовласые грудастые кикиморы, неся на подносах всевозможные кушанья: баранов, запеченных с чесноком, поросят с черносливом, гусей в яблоках. Все это будоражило аппетит, испуская изысканные ароматы, наполняя все подземелье благовонными запахами.

Горыныч тут же воспрянул духом и в мгновение ока стал в три головы поглощать кушанья, запивая их зеленым вином. Головы трудились на славу: одна рвала куски мяса, другая лила в глотку каберне, третья набивала пасть черной икрой, опуская свою морду прямо в бочку.

Уже через десять минут, надувшись, словно дирижабль Цеппелин, Горыныч уселся на сундук со смертью Кощея и, погладив брюхо перепончатыми крыльями, сказал:

– Ну, Илюша, по какому вопросу ты меня потревожить соизволил?

– Нам, Горыныч, смерть Кощея нужна, чтобы извести супостата.

– Я вообще – то тут на службе состою у Кощея. Его бессмертие мне через сто лет свободу обещали, – сказал Змей, выковыривая кусочки мяса когтем из своих зубов.

– Эй ты, ящерица трехглавая, ну – ка, спрыгнул с сундука! – завопил Емеля и, обнажив меч – кладенец, двинулся на Горыныча, приглашая его на схватку.

– Это кто таков будет? – спросил удивленно змей Муромца.

– Это – Емелька, сын рыбачий, – ответил Муромец, – богатырь и наш друг!

– Ты скажи этому юнцу, что у меня в желудке еще немного места осталось, – сказал Горыныч и, открыв рот, громко рыгнул. – За десерт он, как пить дать прокатит!

– Выходи на бой, чудо – юдо поганое, – закричал Емеля, выставив вперед меч.

Одна из голов плюнула в сторону, а центральная и самая главная, дыхнув огнем, сказала:

– Ты, добрый молодец, ножик – то свой спрячь, а то я хвост подниму и из грешного горла дуну, от тебя одни головешки останутся. Скажи ему, Илюша, чтобы не гоношился тут, как блоха под хвостом собаки. Я же теперь гад реликтовый и меня княжеский закон блюдет.

– Ты, Горыня, нам смертушку Кощееву отдай, и вали сабе хоть в Малороссию, хоть за батюшку Урал.

– Эх, Илюша, я бы и рад, да ведь проигрался я в карты, а ты сам знаешь, долг карточный – дело чести!

– Так давай пару партеек скинемся, ты и отыграешься, – сказал Муромец, вытаскивая новую колоду карт.

Глаза Горыныча при виде карт загорелись, словно угли. Он был страстным поклонником игры и никогда не упускал минуты придать свое тело зуду азарта, от которого он испытывал такое же блаженство, как кот от корня валерьяны.

– Давай, сдавай, – сказал Горыныч и, схватив бочонок, от волнения влил себе в рот зелено вино.

Муромец потасовал колоду, сдал карты и, поглядев на Горыныча, сказал:

– Что ставить будешь, игуана ты трехголовая?

– Че – че? Цепь ставлю, что к моей шее прикована, – сказал Горыныч и схватил карты.

Три головы в шесть глаз уперлись в веер и стали совещаться друг с другом, придумывая замысловатые ходы. Обычно такие совещания перерастали в драку. Ни одна голова не принимала поражение, считая, что во всем виновата другая. Горыныч любил играть в карты, но очень редко выигрывал именно по той причине, что головы никогда не могли прийти к консенсусу.

– Цепь годится, – сказал Муромец, и первым сделал ход.

Игра была недолгой и уже после того, как Горыныч проигрался, головы начали выяснять отношения.

В ту минуту, Василина, видя развернувшиеся баталии, заткнула уши руками, чтобы не слышать бранных слов, которые вырывались из трех голов Змея. Одна голова играла, другая билась с третьей, обзывая её похабными словами. Змей то топал ногами, то бил хвостом по своей голове, стараясь нейтрализовать самую говорливую головушку. В конечном итоге он проиграл не только цепь, но и сундук со смертью Кощея и все злато, которого в подвале было больше, чем в закромах князя Владимира.

– Ты, Емелька, пока не уходи! Отруби мне этих двух уродов из – за которых я постоянно проигрываю, – попросил Горыныч.

Тут крайние головы обиженно переглянулись и, скооперировавшись, стали долбать центральную по самой маковке так, что на ней выскочила шишка.

Пока Горыныч сам с собой выяснял отношения, Емеля, подхватив ковчег со смертью Кощея, преспокойно вышел из пещеры на вольный воздух, где его уже ждали друзья и любимая Василина.

– Ну что, Емеля, сбылась мечта идиота? – спросил Муромец, – Смерть Кощея в наших руках, и ты сегодня приведешь приговор в исполнение?

– Хотелось бы, Илюша! Только я хочу попасть к князю на аудиенцию, чтобы он амнистировал меня. Вот там и приведем приговор, да и князь узнает, какую змею на груди пригрел.

– Чему бывать, того не миновать! Ну – ка, Соловушка, подай Кощеев экипаж новому хозяину!

– Не извольте бешпокоиться, гошпода богатыри, ишполню в один миг, – сказал Соловей и исчез на конюшне.

Добрыня, обнимая пышногрудую кикимору за талию, которая называла себя Адрианной, и прощался, обещая ей, что вернется и женится на ней, как только выйдет в отставку. Он знал, что их встреча уже совсем не за горами. Никитич был бы рад разделить остаток жизни с этой лесной красавицей, которая так быстро вошла в его сердце. Дав деве надежду, он верил в то, что она будет ждать его. Добрыня хотел, чтобы их мимолетная встреча переросла в такие чувства, баллады о которых потом напишут летописцы.

– Не грусти, малышка, я вскоре возвернусь к тебе, и мы будем вместе на долгие лета, – сказал ей Добрыня и, крепко обняв кикимору, присосался к её устам.

Та от такой нежности растаяла и еще сильнее прижала богатыря к своей груди.

Запрыгнув на коней, Добрыня и Муромец дождались, когда Соловей – разбойник выгонит экипаж и, пришпорив коней, как подобает настоящим героям, гордо потрусили в сторону царского кремля, затянув при этом свою походную песню.

Следом за ними покатила тройка гнедых, которые, словно птицы, понесли Емелю и Василину следом за богатырями, оставляя за собой растроганного до глубины души Змея Горыныча. Тот сидел на крыльце замка в окружении блудниц и кикимор, помахивая крылом, и жалостливо всхлипывал, вытирая слезы платочком. Впервые за долгие годы он испытал к себе такое дружеское и человеческое отношение, и потому горькая кручина глодала его душу, как гложет голодный волк, промерзший масел дикого вепря.

– «Ох, и славны, же добры молодцы», – сказал сам себе Горыня, – а в карты, как играют – разлюли малина!!!

Емеля ехал в экипаже, завернув себя и Василину в соболиную шубу, экспроприированную в Кощеевых подвалах, как компенсацию за страдания и унижения. Влюбленные сидели в обнимку, поставив ноги символически на ковчег, в котором хранилась смерть Кощея. Со стороны это выглядело, как торжество добра и любви над потусторонними черными силами зла. Василина, положив голову Емеле на плечо, мирно дремала, крепко сжимая его ладонь. В эти минуты она была, наверное, самой счастливой и самой нужной на всем белом свете. Экипаж плавно покачивался на кочках и еще больше убаюкивал молодых, которые после долгой разлуки и столь невиданных приключений наконец – то были вместе.

После длительного путешествия по лесам, полям и перелескам богатырский эскорт на третий день полным составом прибыл в Кремль прямо на княжеский двор. Гонцы уже загодя предупредили государя о приближении эскорта, и поэтому князь был наготове принять в своих хоромах дорогих и долгожданных гостей.

Князь Владимир, как подобает государю по протоколу, держа скипетр и державу, вышел по красной дорожке встретить будущего зятя, приняв Емелю за Феофана Лукоморского.

– Ну, Муромец, и ты, Добрынюшка, вы воистину заслужили награду, за то, что доставили Марьянке моего дорогого зятя, – сказал князь, пожимая богатырям руки. – Извелась дочка, спасу нет! Все уши мне прожужжала!

Князь бросился обнимать Емелю, который поначалу опешил от столь теплого приема, но вскоре пришел в себя, приняв правила игры своего будущего тестя, оставив разоблачение и казнь Кощея на потом.

В эту торжественную минуту, когда на кону стояла судьба целого государства, Емеля почувствовал себя не просто настоящим воином – освободителем, он почувствовал что он богатырь земли русской. Ценой своей жизни он спасает отчизну от посягательства супостата Кощея и его дикой своры мечтающих покорить Россию.

– Проходите, проходите, добры молодцы, в хоромы княжеские! Будем трапезничать по поводу обручения княжны Марьяны с князем Лукоморским, – сказал государь и пригласил гостей в широкие княжеские палаты, где столы ломились яствами.

Княжна Марьяна, взяв под руку Емелю, гордой походкой вела его во главу стола, где на Руси испокон веков сидел жених с невестой. Емеля нес подмышкой ковчег со смертью Кощея с таким видом, будто полон он был он камней самоцветных. Россыпи рубинов, изумрудов и алмазов, будоражили воспаленное воображение Марьяны, которая считала, что это калым за её руку и сердце. Сзади, словно телохранители, грозной поступью шли Муромец и Добрыня Никитич, позвякивая в такт шагам кольчугой и стальными латами, с которыми они никогда не расставались. Муромец, подобно хрустальной вазе, нес волшебную шкатулку, которая в эти торжественные минуты должна была стать самым ценным подарком его величеству. Емеля с помощью этой шкатулки хотел раскрыть государю глаза на лжезятя Феофана, который коварством и колдовством хотел проникнуть в царскую семью и прибрать всю Русь к своим рукам.