Текст книги "На дорожках неведомых"

Глава шестнадцатая

Побег

Проснулся Емеля от жуткого грохота, исходившего не только от маленького окна с решеткой, но и от всех заиндевелых стен, окружавших холодную камеру. Казалось, что в тот момент гремят все княжеские хоромы, наполняясь барабанной дробью. Внезапно возникший звук фанфар заставил его еще больше насторожиться, и Емеля толкнул в бок спящего рядом на соломе сытого Муромца.

– Илья, Илья, мать твою, проснись, лежебока!

Муромец недовольно повернулся на другой бок и, громко хрюкнув, захрапел еще сильнее, на какое – то время даже заглушив исходивший извне торжественный марш.

– Илья! Урод, вставай! – завелся Емеля и, вскочив на подиум, стал лупить богатыря своими сапогами по всем частям тела.

Тут Муромец не выдержал и, выждав удобный момент, махнул своей рукой, да так удачно, что Емеля, как перышко улетел в угол темницы.

– Не буди! Солнце еще не встало!

– Илюша, Илюша, что это?! – спросил Емеля, заостряя внимание на звуках, которые исходили с царского подворья.

– Чай, князь послов принимает?! – сказал он и снова завалился спать.

Емеля вылез из угла, обижено присел на край деревянного выступа, и уже хотел было заказать себе ужин, как вдруг кованые двери в темницу со скрипом открылись. В проеме стоял стрелец, держа в руке огромный бердыш.

– Его богатырское величие Илья Муромец, с хотулями на выход! – сказал он приказным тоном. – Князь милостью своей решил освободить из – под стражи, для созерцания акта обезглавливания державного преступника!

– Ну, кого там принесло? – ответил Муромец и встал со своего ложа.

– Вас, Илья Иванович, его княжеское величие к сабе кличут. А тебя, Емелька, супостат, уже плаха ожидает. Сейчас в камеру цирюльник придет бороду брить будет, чтобы палач о твою щетину свой топор часом не затупил, – сказал стражник и улыбнулся.

– Ты, Емелька, не боись, я сейчас скажу князю, что ты невинен! Авось он тебя тоже помилует!

Муромец обнял Емелю и вышел из камеры следом за стражником.

Оставшись один на один, Емеля впервые испугался. Обещание князя Владимира оттяпать голову доминантой засело в его мозге, и он решил еще раз, на всякий случай, проверить чудодействие волшебного кольца.

– По моему велению, по моему хотению, появись кружка хмельного меда, – сказал он и повернул колечко.

В тот миг появилась кружка, доверху наполненная хмельной медовой брагой, которая так приятно слуху шипела белой пенкой. Емеля приложился и, не отрываясь, осушив её до самого дна, крякнул от удовольствия. Уже через несколько минут нервная дрожь прошла и Емеля, успокоившись, лег на деревянный настил и, закинув ногу на ногу, стал дожидаться царского цирюльника. Его ожидание было недолгим. Вскоре за дверями вновь послышался звон ключей. Дверь лязгнула, и в камере появился придворный брадобрей.

– Бонжур мусье, его величество князь Владимир, приказали побрить вас для лучшего усекновения головы от туловища!

– Давай брей, брадобрей! – ответил Емеля, погладив жалкую щетину, которая торчала на его бороде редкими рыжими пучками.

Цирюльник намылил Емелино лицо и, наточив на кожаном ремне бритву, приступил к своей работе, присвистывая при этом какую – то странную иноземную мелодию. Через пару минут работы он, сделав дело, оросил лицо Емели французским парфюмом и, скинув с него шелковую простыню, сказал, радуясь своей работе:

– Перфект! Белиссимо! Все, мусье, готово, теперь топор точно пойдет, как по маслу!

– Ты так считаешь, иноземец?! – спросил Емеля, глядя на свою посвежевшую физиономию в зеркало.

– Век мне воли не видать, мусье! – ответил тот и, собрав свой скудный инвентарь, вышел из темницы. – Вы намоем веку мусье, уже не в первой сотне.

Где – то за стеной вновь послышалась барабанная дробь и, лязгнув замком, открылась железная дверь.

– Арестованный Емеля, на выход! – сказал стражник, ожидая его в дверном проеме.

Емеля, послушно заложив руки за спину, как подобает арестанту, вышел из камеры в широкий коридор, на стенах которого горели факелы. После мрака темницы солнечный свет больно ударил по глазам приговоренного к смерти. Емеля зажмурился, потеряв на мгновение из вида окружающую действительность, а когда открыл глаза, то увидел торжественную картину, которая пробудила в нем необычайную гордость.

Посреди двора на помосте стоял большой дубовый чурбак, который привез Добрыня еще неделю назад. Рядом с ним, опираясь на топор, в красном капюшоне с прорезями для глаз, в ожидании приговоренной жертвы, играя мускулами, замер палач. Вокруг плахи расположился народ. Чернь, купцы, бояре, бабы и девки, стояли полукольцом, открывая князю, восседавшему на своем троне вместе с царевной Марьяной, вид на место казни. Княжна, ожидая казни, глядела на себя в зеркало и любуясь собой красила губы заморской помадой, наводя лоск на бледном лице.

– Папенька, а точно Емеля тайной магией ведает? – спросила она, не отвлекаясь от занятия. – Это хорошо, что Феофан, князь Лукоморский, с Емелькой одним ликом вышел. Лицом красив, да злат кудрями!

– Сердца у тебя, доченька, нет! Емеля на плаху идет, а ты о златых кудрях волнуешься. Не по – христиански это, – сказал князь.

– Так помилуй его, чай, еще не поздно, – сказала княжна, посасывая петушка на палочке.

– Нет, так не можно! Я же князь, а не балалайка! У меня имидж должон быть князя великодушного, но грозного и справедливого! Пусть гости заморские подивятся, как мы инакомыслие всякое и колдовство выжигаем железом каленым. Чтоб другим лиходеям на Руси повадно не было, баламутить народ к смутьянству и неподчинению законной, так сказать, власти!

В это самое время под барабанный треск на помост поднялся княжеский глашатай и, развернув гербовую цареву грамоту, стал громко читать:

– «Княжеский указ!

1509 года в 10 день марта я великий государь князь и великий князь Владимир Владимирович всея земли русской самодержец указал сказать:

От сего дня повелеваю: Огласить сей указ в градах, деревнях и землях славянских, европейских, что церковью во всем согласных.

Сего дня, 10 марта года 1509 повелеваю: За нарушение царского указа от декабря 1508 года, где речь велась о сокрытии умения шаманства, колдовства да прочих магических науках и тайном черном ремесле, и алхимии. Емеля, сын рыбацкий, урожденный в 1487 году от рождества Христова Марфой, женой рыбацкой, и проживающий в Шереметьевской Слободе, приговорен княжеским судом к смертной казни, путем усекновения головы от тела.

Приговор привести в исполнение принародно в десятый день марта1509 года.

Самодержный Князь Владимир Владимирович»

По окончании оглашения указа барабаны вновь залились частой дробью и под этот бой стрелец, толкнув Емелю в спину, направил к лестнице, ведущей на помост. Емеля, гордо подняв голову, как ни в чем не бывало, взошел на плаху и остановился. Он оглядел с высоты помоста на князя и на ликующий народ, который с нетерпением ожидал кровавого зрелища.

– Вели слово молвить, о, великий князь, – сказал он, обращаясь к Владимиру.

– Давай, Емелька, валяй, коли тебе сказать, что есть! – ответил государь и махнул рукой. – Имеешь на то последнее право!

– Кабы, государь, я выиграл сей турнир честно, и даже стал зятем вашего величества, я никогда не оженился бы на дочке вашей княжне Марьяне. А потому, что я имел удовольствие зрить её. Выдать замуж такое страшное чудище и полцарствия от вас будет мало!

– Дурак! – сказала Марьяна. Топнув точеным венским каблуком по ноге князя, бросила в Емелю петушок на палочке и встав с трона, поднявшись на эшафот.

Резким движением руки она сдернула с себя вуаль, и в этот миг Емеля увидел лицо Василины. Сердце упало в пятки, и Емеля почувствовал, что Василина в его душе, коли глаз зрит её перед смертью.

– А теперь – палач, отруби ему голову!

Емеля в ту секунду взвыл от душевной боли, как раненый каленой стрелой зубр. Марьяна была не просто похожа на Василину. Она была ей самой, и была также похожа, как Феофан Лукоморский на него. Емеля хотел закричать, но сильная рука палача схватила его за шиворот и бросила на плаху.

В этот миг к Емеле подошел священник. Он оросил его святой водой и принялся исполнять молитву, открывая Емеле врата господние в райские кущи. Емеле хотел что – то сказать, но строгий голос палача угомонил его.

– У тебя уже было последнее слово.

Добрыня Никитич и Илья Муромец отвернулись от лобного места, чтобы не видеть казнь друга. Они обнялись, как родные братья, и пустив слезы, заплакали. Следом за попом, все пространство царского двора вновь наполнилось барабанной дробью. Палач поднял топор. Сверкнув на солнце искрой, топор замер в ожидании, когда смолкнет треск барабанов, чтобы уже по команде князя опуститься на шею жертвы.

Емеля стоял на коленях. Его руки были крепко связаны веревкой, и в этот миг он понимает, что никак не может дотянуться до кольца, чтобы провернуть его. Еще мгновение, и холодная сталь топора скользнет по его шее, а мертвая голова под ликующие крики толпы скатится в лыковую корзину, словно капустный кочан.

– По – моему хотению, по – моему велению, – краем глаза Емеля увидел, как князь махнул рукой. – Хочу, хочу исчезнуть в дали дальние и страны невиданные.

Емеля одним пальцем все же провернул кольцо и….

Топор со свистом и со всей силы разрезал воздух и глубоко впился в дубовую колоду. В тот миг все, кто был на княжеском дворе, зажмурились от страха, а когда открыли глаза, то увидели, что Емеля исчез, будто его и не было.

Кощей, увидев, что его соперник испарился, впервые за тысячу лет испытал настоящий сердечный приступ. Он схватился за грудь и, держась за Ягу, мягко опустился на снег, почти теряя свое бессмертное сознание.

– Я убит, – прошептал он Яге. – Через месяц я потеряю лик Емели, и князь не только лишит меня полцарствия, но и головы. До свадьбы остается ровно месяц и видит бог, Марьянка узрит мою истинную рожу. Это же настоящая катастрофа!

Баба Яга, увидев расстроенного Кощея, надела шапку – невидимку и ни слова не говоря, растворилась в тот же самый миг, чтоб не слышать причитаний Кощея.

Глава семнадцатая

В плену у царицы

– А, а, а! – заорал Емеля от страха, ожидая, когда топор рубанет по шее, а его окровавленная голова покатится по дороге, словно срезанная в огороде тыква.

Он уже было распрощался со своей никчемной жизнью, но, открыв ясные очи, увидел, что стоит он среди огромного мраморного зала. На стенах в золоченых рамах висят картины иноземных художников невиданной красоты, коих в царствии князя Владимира никто никогда не видывал. На широкой софе, укрытой шелками и покрывалом из шкур горностая и леопардов, он увидел необычайной красоты чернобровую деву. Ликом была она подобно цветку орхидеи, а станом божественна, словно горная лань. Вокруг софы стояли полуобнаженные невольницы в шелковых шароварах изысканных цветов. Золотые браслеты и ожерелья из золотых монет, жемчуга украшали служанок, которые не торопясь махали опахалами из перьев райских птиц, которых Емеле еще никогда в своей жизни видеть не доводилось.

– Ты, добрый молодец, кто таков будешь? – спокойным тоном спросила дева, втягивая в себя дым из бурлящего самовара под названием кальян. – Ты злат кудрями и кожей светел подобно Луне великой. Верно, ты витязь княжеских кровей будешь, аль царевич какой?

– Я Емеля! Я сын рыбацкий, а никакой не витязь!

– Емеля – сын рыбацкий?! – медленно повторила дева и улыбнулась. – А как ты, сын рыбацкий Емеля, без спроса и приглашения оказался в моем дворце? Аль ты шпион, али какими чарами колдовскими ведаешь?!

– То мне неведомо, о, прекрасная дева! – сказал Емеля, расстегивая свой овчинный кожух. – Жарко у вас тут. Дозволь, мне шубейку – то свою снять, да пояснить, как я тут очутился?

– Я вижу ты, добрый молодец, из краев дальних прибыл, где стужа лютая, да снега глубокие?

– Есть такое дело, – ответил Емеля и, сняв свой овчинный полушубок, обнажил красную рубаху с вышитым на груди петухом.

– Какая дивная птица на рубахе твоей вышита! – удивилась дева, разглядывая рисунок. – Павлином, видно, птицу эту кличут или фениксом златокрылым, что из огня и полымя воскрешается?

– Нет, о, прекрасная дева! Сию птицу в наших краях петухом кличут. Он, кроме того, как кукарекать, да кур топтать, больше ничего не может. Сия глупая тварь. Маманя мне на рубахе этой на свадьбу его вышила, чтобы девкам слободским глаз радовать.

– Маманя, видать, рукодельница знатная? Ты, Емеля, сын рыбацкий, каким искусным ремеслом ведаешь?

В эту минуту Емеля вспомнил о волшебном кольце и, глубоко вздохнув, ответил, чтобы не попасть впросак:

– Ведаю, о, прекрасная дева, ведаю!

– Меня персидской царевной Фатимой нарекли! Я халифатом персидским правлю, да покровительствую мастерам искусным, что промыслами изящных искусств ведают. В коих делах ты, Емеля, умение мне свое показать можешь? Аль это кузнечное дело, аль в злате, аль в камнях драгоценных мастерством своим удивить меня можешь?

– Мне бы, ваше царское величество, с дороги дальней в баньку сходить, да отведать хлеба с квасом и капустой квашеной, а уж после и о ремесле можно речи вести. Голоден я!

Емеля чувствовал, что разговоры с царевной персидской могут так далеко зайти, что это неминуемо приведет его вновь на плаху. Избежав чудом смерти на своей Родине, ему не очень – то хотелось погибать здесь на чужбине, которая была так далека от его дома.

Царица Фатима щелкнула пальцами и в этот миг звуки волшебной музыки полились на Емелю со сводов палат княжеских, а из – за мозаичных дверей, писанных золочеными цветами и дивными птицами, показались стройные девы невиданной красоты. Они ступали бесшумно, подобно кошкам, а на своих головах несли золотые и серебряные подносы, которые благоухали всевозможными заморскими яствами и дивными цветами.

От ароматов, источаемых волшебными кушаньями, у Емели даже закружилась голова. Втягивая ноздрями пропитанный благоуханиями воздух, Емеля, словно очарованный, закрыл глаза и сглотнул слюну, которая обильно текла в предчувствии сытного обеда.

– Поди, ко мне, о, витязь прекрасный! Да поведай мне о подвигах своих ратных, да отведай наших яств, – сказала Фатима, подманивая к себе пальцем Емелю.

– Так я это, завсегда… Я, ваше величество, готов разделить с вами сию трапезу, – сказал он и робко стал приближаться к княжескому ложу, глядя, как девы расставляют на нем блюда с божественными кушаньями. – Как у нас говорят: жрать, не мешки таскать!

Подойдя к софе, Емеля еще более был очарован красотой царицы. Её бархатная смуглая кожа источала настолько дивный аромат, что Емеля почувствовал, как неведомая ему сила любви наполняет его сердце и все остальные члены его тела.

– Тут присядь! – приказала царица, указав на шелковые подушки, что лежали рядом с софой на мраморном полу.

Емеля, кинув овчинный кожух на пол, присел на подушечку и замер, открыв рот. В этот миг к нему подошли две девушки и поставили перед ним серебряную пиалу, в которую была налита вода, а по поверхности плавал лепестки роз. В ту секунду Емеле пришло в голову, что сосуд сей, предназначен для пития. Схватив пиалу обеими руками, он поднес пиалу ко рту, и уже хотел было утолить жажду, как услышал звонкий девичий смех. Он многогранным эхом отразился от высоких стен царского дворца, многократно усиливаясь.

– Чаша сия витязь, предназначена для омовения перст перед трапезой, – сказала царица Фатима, улыбаясь.-А роз лепестки придадут коже твоей мягкость и необычайную нежность.

– А! А я думал, то сосуд для пития! В нашем царствии, ваше величество, для омовения тазы медные и дубовые имеются. А еще у нас для этих дел бани имеются, где телеса свои, мы крепким паром парим и вениками дубовыми хлещем с азартом и дерзостью.

– Вот и поведай мне, странник, о вашем царствии и традициях народа, кой ты представляешь мне, подобно посланнику. Я очень люблю рассказы, про всякие дальние страны, про тварей, обитающих в этих землях, да про люд, который живет там, – сказала царица, наливая Емеле вино из кувшина в золотой бокал, инкрустированный перламутром и жемчугами. – Испей, напиток сей, коли жажда, подобно голодному шакалу, иссушает твое тело.

Емеля приложился к бокалу и с жадностью стал глотать терпкое вино, которое наполнило его такой приятной живительной влагой. Осушив до дна княжеский сосуд, Емеля вытер рукавом рубахи рот и сказал:

– Это, ваше величество, будет, пожалуй, вкусней нашей медовой браги. Но брага, царица, хмельнее и в голову бьет, подобно палице богатырской!

– Я слышать рада, что напиток сей наполнил сосуды организма твоего влагой и жизнью. Коли так, то отведай кушанья в стране твоей неведомые.

Емеля не удержался и, протянув руку, схватил с блюда кусок бараньей ноги, что радовал глаз аппетитной поджаристой корочкой, обильно посыпанной восточными пряностями. Откусив мясо, Емеля почувствовал, как нежнейшая баранья плоть, вымоченная в молоке верблюда, наполнила его рот ароматом и необычайным нежным вкусом.

– Я, ваше величество, ничего вкуснее не едал. Таких яств даже в царствии нашего князя Владимира ни один стряпчий сотворить не в силах.

– Так значит тебе, Емеля сын рыбацкий, нравятся наши кушанья?

– О, да! Отменная кухня! – сказал Емеля, облизывая пальцы, по которым стекал жир. – Очень, очень вкусно!

Постепенно голод покидал желудок Емели по мере наполнения его изысканными блюдами царской кухни. Вино приятным теплом расползлось по телу, а легкая истома стала клонить в сон. Совершенно незаметно для себя Емеля склонил голову, положив её на шелка и меха и, прикрыв глаза, погрузился в пучину сна. Сколько он спал, Емеля так и не понял. Очнулся он в просторной келье на роскошной кровати, сверху которой свисали шелковые паланкины. Легкий звук падающей воды вернул его в мир реальный. Спустившись с подиума к небольшому фонтану, Емеля окунул голову в воду и с усердием потер ладонями рук, лицо, смывая с него остатки сна.

– «Задери меня бес, где я» – спросил он самого себя.

Тут он вспомнил, как совсем недавно топор палача висел над его головой, и в эту же секунду закралась мысль:

– «Боже, так я, наверное, в раю. Райские женщины, райская еда и райское вино! Это точно рай!»

Тут он вспомнил о чудодейственном кольце, которое и переместило его в этот рай. Сердце неистово забилось, и дрожь страха пробежала по телу. Спохватившись, Емеля глянул на руку и с облегчением вздохнул. Кольцо все так же блестело на его пальце, напоминая ему о родной стороне, которая осталась где – то в дальних краях. Легкая тоска защемила сердце, и Емеля пустил слезу отчаяния и бессилия. В это самое время в комнату беззвучно вошли две восточные девы с голыми животами и, поклонившись Емеле в пояс, в унисон сказали:

– О, великий витязь, царица ожидает вас в своей опочивальне. Она жаждет услышать историю про ваш народ, которые вы обещали ей поведать еще за трапезой.

– Мне бы освежиться, – ответил Емеля, чувствуя, как дурной запах темницы князя Владимира исходит от его одежды и тела.

– Ванна с благовониями ожидает вас, господин! Государыня приказала омыть вас в ванне из лепестков роз и оросить ваше мужественное тело изысканными маслами.

Емеля, озираясь по сторонам, прошел следом за невольницами. Путь был не дальний. Уже в соседней комнате его взору предстала роскошная ванна, вырезанная рукой мастера камнетеса из целого куска белоснежного мрамора. Из пастей позолоченных львиных голов, украшавших это изящное сооружение, прямо в неё ниспадали струи горячей воды, заполняя до краев. Увидев все это великолепие, Емеля открыл от удивления рот и в этот самый момент девы, приданные ему царицей в качестве прислуги, стали снимать с него одежды.

Они ехидно улыбались Емеле в лицо, божественно двигаясь под струящуюся из – под сводов потолка музыку. Исполняя перед ним танец живота, невольницы старались заворожить гостя и притупить его бдительность, чтобы не дать Емеле опомниться. В какой – то миг, очнувшись от ласкающих его душу колдовских девичьих чар, Емеля увидел, что остался совсем без вещей. Он стоял среди зала, в чем родила его мать и лишь перстень, подаренный щукой, на тот момент был единственным предметом, оставленным девицами на его теле. Стесняясь своего первозданного вида, Емелька в какой – то миг покраснел, словно вареный рак и тут же бросился ванну, стараясь скрыть от девичьего взора свою мужскую природу.

– Пойдите прочь, распутницы! – заорал он, высовывая из воды только одну голову. – Мне совестно своей срамной наготой, глаза вам мозолить!

– Не волнуйся так, господин, ибо мы приданы тебе для службы и видели всякие мужские тела. Коли вы будете недовольны нами, государыня бросит нас в яму с ядовитыми змеями или отрубит нам головы, – сказала одна невольница, положив руки Емеле на плечи. – Вы же не хотите, чтобы нас госпожа казнила страшной смертью?!

– Как же можно сгубить такую красоту? – спросил удивленно Емеля, заглядывая в глаза девушке. – Вы же подобны ангелам! Бог вам судья, делайте со мной, что хотите! – и Емеля, закрыв глаза, душевно расслабился и опустился в пучину блаженства и телесного удовольствия.

Девы нежно и ласково стали гладить его по телу, растирая об неё лепестки роз, которые источали такое божественное благоухание, что аромат наполнил всю ванную комнату от пола до самого потолка.

Отдавшись во власть женских рук, Емеля на какое – то мгновение погрузился в легкую и блаженную негу. Нежные касания невольниц по плечам, животу и спине напомнили ему Василину, которая почему – то именно сейчас вновь всплыла в его памяти. Желание завладеть сердцем княжны Марьяны, потерпело полное фиаско. Емеля даже представить не мог, насколько Марьяна похожа на Василину. Те же волосы, тот же нос, губы и глаза сводили его с ума, погружая в непонимание ситуации. Лицо то – ли Василины, то – ли Марьяны вновь всплыло перед его глазами, и он представил, что это руки дочери кузнеца, так нежно ласкают его тело. От таких ласк по его душе прокатились пушистые комочки, и ему стало так хорошо, что он почувствовал, как любовь, словно бархатное вино наполняет сосуд его сердца.

– Василина, Василина, – прошептал он как бы в забытьи и в этот самый миг в его груди загорелся огонек, а странное жжение тоски по родине так сжало его душу. Емеля блаженно застонал, все больше и больше, погружаясь в райское блаженство.