Текст книги "На дорожках неведомых"

Глава двадцать вторая

Смертный приговор

Пока Кощей дознавался, куда исчез Емеля, тот тем временем, распарив свои кости в персидских термиях, кряхтя, выползал из ванны, очаровывая восточных наложниц русским «генофондом». Все его тело благоухало и скрипело первозданной чистотой, как обычно скрипит после бани в чистый четверг. Завернувшись в шелковую простыню, он лег на приготовленный для него широкий топчан и замер в ожидании, когда руки персидских невольниц начнут массировать его торс, натирая кожу благовонными цветочными маслами.

– Я ведь, подумал, что в рай попал, – сказал Емеля ласкающим его девам. – Меня же батюшка – князь Владимир определил на плаху, а палач хотел было мою голову отделить от тела, да я сбежал…

– Вы, господин, видно воин знатный и бесстрашный, коли из – под топора смогли ускользнуть подобно хитрой змее? – спросила одна из невольниц, массажируя спину гостю. – Только из рук нашей царицы еще ни один витязь еще не ускользнул. Все, кто провел с ней ночь в любовных утехах, уже на утро были казнены, – прошептала невольница на ухо Емеле.

– Ха, да я самого Змея Горыныча одолел, а вашу царицу и подавно одолею! Шкура его над кроватью моей висит, и мой родовой замок украшает, – соврал Емеля. – Владимир, князь наш хотел меня на своей дочке оженить. А на кой черт мне эта княжна Марьяна?! Она же страшная и не красивая, как баба Яга! Вот я и поведал его величеству Владимиру, что в его казне денег не хватит, чтобы такую кикимору на моей персоне оженить.

– Теперь понятно, почему царица наша в такого витязя влюбилась! Вы, наверное, и богаты и бесстрашны, словно царь зверей лев? Только и до вас добрых молодцев было великое множество, так ни один в живых не остался. Все своей головы лишились.

Услышав о коварстве царицы Фатимы, Емеля на какое – то время замолк, обдумывая услышанное. Он вспомнил легенду, про которую рассказывал ему Илья Муромец. Он говорил, что на свете есть царица божественной красоты. Якобы она коварна, словно змея. Сначала пригреет, обласкает и даже сладострастной любовью одарит, но после единственной ночи жестоко убивает.

– О, я не такой! Княжна ваша любви достойна и я постараюсь не разочаровать её, – сказал Емеля, обдумывая план побега!

– Если жить хочешь, вина, добрый молодец, не пей, ибо там сонное снадобье. Уснешь, значит, умрешь! – предупредила Емелю невольница.

Пока Емеля рассказывал о своих ратных подвигах, невольницы окончили свое дело и, откланявшись в пояс, вышли из ванной комнаты, чтобы гость мог облачиться, дабы во всем великолепии предстать перед царицей.

– По – моему велению! По – моему хотению! Хочу новый кафтан, шитый золотом и сапоги красные сафьяновые. Да, еще и шапку хочу из баргузинского соболя, чтобы серебряной искрой играла на солнце. А чтобы коварством царице меня не завладеть, хочу, чтобы зелье сонное на меня не действовало, – сказал он, и замер в ожидании чуда.

Емеля повернул колечко, и в тот же миг на его голову неизвестно откуда свалился боярский кафтан, шитый золотом, с длинными рукавами, сапоги, а шапка, словно царская корона, сама водрузилась на голову, будто одел её какой – то невидимый слуга, который был рядом.

Княжна Фатима, увидев Емелю в новом обличии, от неожиданности захлопала глазами, и при этом так широко раскрыла свой рот, что Емеле показалось, будто государыня готова его проглотить. Златовласый сын рыбацкий, словно знатный королевич, стоял в опочивальне царицы не в старом овчинном кожухе, а, сверкая золотым шитьем своего кафтана и красными сафьяновыми сапогами на венском каблучке. Его статный вид тронул сердце царицы, и оно дрогнуло. С первого взгляда Фатима влюбилась в Емелю, как не влюблялась ни в кого за всю свою жизнь.

– О, великий витязь, – сказала она, привстав со своей софы, и, расплываясь в лучезарной улыбке, словно лань скользнула навстречу Емеле.

Её шелковые шаровары в свете заходящего солнца просвечивались, и взору рыбацкого сына предстал девичий стан дивной красоты. Грудь царицы, украшенная изумрудным ожерельем, высоко вздымалась, привлекая своей идеальной формой взгляд Емели, который он не мог оторвать от неё.

– О, великий князь Емеля, позволь мне пригласить тебя в мое ложе, где я хочу этой ночью разделить с тобой не только трапезу, но и минуты любовной страсти! Я подарю тебе такую любовь, которую ты никогда не испытывал и более не испытаешь, – сказала царица Фатима и, взяв гостя под руку, потянула его к себе в покрытое шелками и мехами горностаев ложе.

Емеля послушно двинулся следом. Убаюкивающий ласковый голос приятного тембра царицы, словно слова матери, действовали на Емелю расслабляюще и он, повинуясь её приказам, делал то, что она ему велела.

Отведав заморских яств, Емеля хотел было перейти уже и к любовным играм, но слова рабыни, словно заноза застряли в его голове, напоминая о неудавшихся женихах, души которых уже воспарили в поднебесье. Царица Фатима все подливала и подливала ему вино, но вопреки её ожиданиям, заморский гость оставался при памяти и почему – то не хотел хмелеть.

А тем временем Емеля все рассказывал и рассказывал царице о своих подвигах, а сам держал ухо востро, дожидаясь, когда царица не выдержит, уснув первой. В какой – то миг, она, видя, что гостя измором не взять, стала притворяться хмельной. Фатима всеми силами старалась заманить гостя в любовные сети, чтобы насладиться им, а уже потом лишить его жизни, а его голову выставить на обозрение народу. Голос её становился все тише и тише и через несколько минут пришел тот миг, когда устав от пустых разговоров, царица притворилась спящей.

Развалившись на шелковых подушках, она сквозь длинные ресницы сомкнутых глаз стала наблюдать за рыбацким сыном, как змея, выжидая момента для рокового укуса.

К её удивлению Емеля был холоден, словно лед. Она видела, как он, абсолютно не обращая внимания на её прелестные формы, щипал виноград, пихая его в рот целыми гроздьями, потом пил вино, смакуя пахлаву и рахат – лукум.

– Я вижу, ты витязь, не желаешь меня! Может, вино не такое хмельное? Может, я недостаточно хороша, а тело мое не желанно тобой? – спросила царица, приближаясь к Емеле, словно ползущая гадюка.

– О, великая государыня, – сказал Емеля, – тело твое подобно цветку лотоса. Уста твои алы, подобно лепесткам роз. Красота твоя божественна и вряд ли кто устоит перед ней! Только любим я девой по имени Василина и сердце, и тело моё принадлежат ей!

– Ты, Емеля, не витязь – ты сын рыбацкий! Еще ни один мужчина не смог устоять перед моими чарами. Каждый желал меня, мечтал окунуться в океан любви и насладиться телом моим. Разве я недостойна твоей любви? Разве я хуже, чем твоя Василина, дочь кузнеца? – заверещала царица Фатима, с каждой минутой заводясь еще больше.

– Стража! – заорала она. – В темницу гостя!

В одно мгновение в опочивальню царицы вбежало несколько вооруженных мечами и копьями янычар, бряцая медными щитами, горевшими подобно солнцу. Схватив Емелю, стражники тут же поволокли его по коридорам замка так быстро, что тот не успел опомниться, как оказался в темнице. Кованые двери гулко захлопнулись за его спиной, и он очутился в темном холодном помещении. Мрак ударил по его глазам. Присмотревшись, Емеля увидел два скелета, прикованных цепями к стене. И в этот миг ужас волной прокатился по всем его членам. Вспомнив о волшебном кольце, страх на какое – то время отступил и он, успокоившись, завалился на лежащую, на полу солому, которая служила узникам царицы постелью. Закинув руки за голову, Емеля уставился в потолок и стал в мозгах прокручивать сюжеты своей непутевой жизни. Незаметно он погрузился в обитель сновидений и уснул, сотрясая камеру богатырским храпом.

Звук фанфар и стук барабанов разбудил Емелю. В маленькое окошечко в стене пробивался луч солнца, который, словно стрела пронизывал темень камеры. Подпрыгнув, Емеля схватился за кованую решетку и взглянул в окошечко. Там, на площади перед царскими хоромами с самого утра вовсю кипела работа. Сотни янычар стояли вдоль крепостной стены, окружая дворцовую площадь плотным кольцом, держа копья наготове. Посреди площади стоял эшафот, на котором красовался деревянный чурбак.

– Опять голову рубить будут, – сказал Емеля сам себе и, разжав руки, спрыгнул на пол.

Только здесь он обнаружил, что кольцо с пальца куда – то исчезло. Ужас сжал его сердце, и оно запрыгало в груди, словно взбесилось. Встав на четвереньки, Емеля кинулся искать волшебное кольцо. Он ползал по полу, переворачивал солому своего ложа, но кольца нигде не было. Усевшись спиной к стене, Емеля заплакал и, положив руку на плечо скелета, обратился к нему будто к живому:

– Ну, все, брат, на этот раз я остался без головы!

Горькие слезы потекли по его щекам и уже через минуту Емеля зарыдал. Ему так стало жалко себя, мать и Василину, что, не удержавшись, он встал на колени и вознес молитву к господу:

– Господи, во имя отца и сына, и святого духа, прости меня грешного. За что, за какие грехи, ты далеко на чужбине лишаешь меня жизни? Разве я, Емеля, сын рыбацкий заслужил, чтобы какая – то чужеземная царица так глумилась надо мной?!

В эту минуту кованая дверь заскрипела, и в темницу вошла одна из невольниц, держа перед собой поднос с яствами.

– О, великий витязь, сие кушанье прислала царица, чтобы ты перед смертью смог утолить голод.

– Послушай, дева, я не знаю, как звать тебя. Ты можешь помочь мне?

– Меня, господин, Маймуной нарекли, – сказала дева, хлопая бархатными ресницами. – Я готова сделать для тебя все, что пожелаешь!

– Слушай, Маймуна! Я вчера в опочивальне царицы обронил кольцо, которое дорого моему сердцу. Могла бы ты найти его и принести мне? Я боюсь, что душу мою не примет господь, ибо кольцо мне даровала матушка и ведала беречь его как зеницу ока.

Невольница задумалась и, взглянув на Емелю глазами полными любви, сказала:

– Повинуюсь, мой господин, ибо, клянусь Аллахом, ты вошел в мое сердце, словно острый булатный кинжал. Рана моя кровоточит со вчерашнего дня, как только руки мои коснулись твоих золотых кудрей и тела твоего.

Маймуна закрыла глаза и, затаив дыхание, уста свои вишневые приблизила к устам Емели. Тут Емеля понял, что дева всем сердцем полюбила его и теперь готова на любой подвиг, лишь бы помочь ему. Он, не задумываясь, со страстью впился в губы невольницы и, крепко прижав к себе её гибкий стан, погрузил в пучину сладострастия. Маймуна, ощутив мужские руки на своей талии, еще сильнее прижалась к Емеле, слегка покачивая бедрами из стороны в сторону. В этот миг Емеля почувствовал, что возжелал кареглазую невольницу всем своим существом. Он уже готов был разделить с ней соломенное ложе, но мысль о скором отделении головы от тела в одно мгновение остудила его любовный порыв.

– Я исполню твое желание, я найду кольцо, что твоему сердцу дорого, о, господин мой, – сказала невольница и, погладив Емелю по щеке рукой, вышла из темницы.

– Спасибо тебе, господи, что прислал мне спасение в образе прекрасной девы! Я знал, что ты не оставишь раба своего на поругание этим супостатам! Дай мне мужества достойно пережить новое испытание! – сказал Емеля, обращаясь в молитвах к всевышнему.

Совершив молитву, Емеля, как ни в чем небывало приступил к трапезе.

Тем временем влюбленная Маймуна прокралась в опочивальню своей госпожи.

Звук фанфар и барабанная дробь оторвали Емелю от приема пищи. Дверь загрохотала, и в камеру ввалились двое янычар. Схватив Емелю под руки, они поволокли его по темному коридору. Яркий свет больно ударил по глазам и Емеля зажмурился. Привыкнув к солнцу, он огляделся и увидел царицу Фатиму, восседающую на золотом троне. Вся в шелках и изумрудах она, подобна богине, выделялась среди своих приближенных. Её надменный и ненавистный взгляд в сторону Емели говорил о том, что быстрее падет небо на землю, чем он дождется от нее помилования.

– Ну что, сын рыбацкий Емеля, ты готов умереть ради любви? – спросила царица

– Ради любви, о, государыня, я умереть готов! Но не готов умереть во имя чужой похоти!

– По законам великой Персии ты, чужеземец, имеешь право на одно желание! Подумай и проси! – сказала царица. – У тебя есть еще время, пока мой звездочет общается со звездами.

В эту самую секунду Емеля увидел, как за золоченым троном появилась Маймуна. Она улыбнулась Емеле, намекая на то, что нашла его волшебное кольцо, которое он обронил во время трапезы.

– Я, государыня, смерти не страшусь. Жаль только, что уйду я из этого мира, так и не отведав вкуса настоящей любви. Хочу перед смертью целомудренную деву поцеловать! Я не могу просить об этом тебя, государыня, ибо кровей ты знатных и не можешь лобызать простолюдина в его уста сахарные. Пусть меня поцелует твоя рабыня Маймуна ибо мы есть равные, как по крови, так и по положению.

– Пусть будет так! – сказала Фатима и, щелкнув пальцами, с чувством презрения подозвала к себе рабыню. – Тебя, Маймуна, сей иноземец возжелал! Одари его сладострастным поцелуем, ибо желание приговоренного к смерти есть закон нашего государства, да и тебе будет приятно ощутить вкус поцелуя иноземца!

Девушка, повинуясь решению Фатимы, подошла к Емеле и, обняв его, слилась с ним в крепком и страстном поцелуе. В этот момент, незаметно для государыни она изо рта в рот передала Емеле волшебное кольцо и, улыбнувшись напоследок, вернулась обратно к госпоже, которая уже кипела от ненависти и зависти. Фатима взмахнула шелковым платком, и двое янычар, схватив Емелю под руки, поволокли к месту казни, где его ожидал обнаженный по пояс палач с огромным ятаганом. Емеля, склонив голову над колодой, увидел одним глазом, как невольница по имени Маймуна заплакала, закрыв глаза ладонями.

– По —Емелиному велению, по—моему хотению, хочу вернуться домой!

Палач взмахнул ятаганом и в ту самую секунду, когда голова Емели должна была упасть в корзину, он исчез. Ятаган, разрезав со свистом воздух, впился в колоду с такой силой, что та раскололась пополам. Все, кто видел, это в один голос ахнули и, вознеся к небу руки, тут же вспомнили Аллаха, подумав, что забрал он у чужестранца не только душу, но и его тело….

Глава двадцать третья

Благословение

– А, а, а! – заорал Емеля от страха, ожидая, когда ятаган рубанет по шее, а его окровавленная голова покатится в корзину, словно срезанная в огороде капустный кочан.

Появился Емеля в хате вместе с громом и молнией, которые сопровождали его перемещение во времени и пространстве. Он, словно свалился с небес, возникнув как раз за столом своей покосившейся хатки. Мать, услышав в избушке погром, ворвалась в неё с вилами в руках но увидела сидящего за столом сына в королевском одеянии.

– Емеля, сынок, ты жив и здоров! А я уже было подумала, что никогда больше тебя не увижу! Где ты был столько времени? – спросила мать, обнимая сына.

– Я, мама, был там, где из нас никто больше никогда не будет! Царица Персии Фатима принимала меня как знатного боярина.

Емеля нашептал, крутанул кольцо и в хате появились подарки, которые он якобы привез из стран дальних.

– Ой, что это? Какая красота! – запричитала мать, разглядывая свое отражение в тазу. – Я же, словно княгиня! Сказать честно, думала, что тебя и в живых уже нет! Тебе же князь Владимир хотел голову оттяпать. Да ты знаешь, Емелька, а Василина наша пропала! Третий день всей слободой её ищут по лесам да чащобам. Последний раз видели с какой – то цыганкой на княжеском турнире. А потом след её теряется!

– Я, мама, теперь точно знаю, что это происки самой Яги! Яга ведьма, мой лик скрала и Кощея им одарила! Глянь, маманя, лучше на это….

– Я маманя компромат на Ягу да на и Кощея имею! Князю Владимиру покажу и расскажу, как они меня подставить хотели, а его облапошить. Кощей все царствие русское может к рукам прибрать своим через княжескую дочку Марьяну. Настоящая, матушка, контрреволюция случилась в нашем царствии. Князю срочно надо по Муромским и Московским лесам всех супостатов и басурман изловил и на каторгу в якутские и колымские дали определить до скончания века!

Мать в ту минуту, открыв рот, зачарованно смотрела на сына. За всю свою жизнь ничего подобного не видела, поэтому боялась отвести взгляд хотя бы на одну секунду.

– Там, маманя, такого добра полны лабазы. Любой человек, будь он хоть княжеских, купеческих, аль простых кровей может купить одежды любые.

– Как же ты, сынок, попал в страну эту чудесную? – спросила мать, вытирая слезу радости, что катилась по её щеке.

– Я, мама, перед казнью загадал! Коли есть чародейство, то сбыться должно оно непременно! Просил господа и чары волшебные, чтобы меня перенесли в края заморские. Так я сразу и попал в Персию. Княжну видел красоты неписаной. Она даже за меня замуж собралась, да я не возжелал басурманку. Богатств у всех – немерено.

– И что, сынок, есть такие страны?! – спросила мать удивленно.

– Эх, маманя, есть!

– И как называют сию державу?

– Держава зовется Персией!

– А что Марьянка, дочь княжьего тебе не глянулась? – спросила мать.

– Я, маманя, зрил эту Марьянку перед самой казнью. Она как капля воды похожа на Василину и это мне показалось очень странным. Вот и платочек у меня её рукой её обласканный, – сказал Емеля и вытащил из – за пазухи шелковый платок, испускающий запах заморских благовоний. – Да только, маманя, сердце оно тогда любит, коли око истинную красоту зрит. Вот в Персиях девы были одна другой краше. Царица – Фатима, любовной страстью ко мне воспылала, да так, что я Василину в памяти своей держал, чтобы на соблазны её не поддаться и не предать дух и веру нашу православную.

– Жаль, сынок, что Василина пропала. Вот вы с ней были бы видной парой на всей Слободе! Она, Емеля красотой одарена, не только наружной, но и духовной!

– Как же сие стало?

– А вот так! Тебя пошла выручать, да на кремлевских просторах и сгинула.

– Искать её пойду! – сказал Емеля, подвязывая кушак.

– Где искать – то будешь, дурень? Может, её волки уже съели?! Может, цыгане в свой табор украли, али еще какой лиходей над девой поглумился? – запричитала мать и, повернувшись к святой иконе, стала креститься и господа просить о помощи и заступничестве.

– Знамо где – кольцо чудодейственное поведает мне. По – моему велению, по – моему хотению, явись мне образ Василины, – сказал Емеля и крутанул колечко.

Тут нежданно вода в ведре зашумела и пошла кругами. Емеля, схватив его, поставил на стол и тут же заглянул внутрь. Там в воде он увидел отражение девушки, которая находилась в каком – то странном месте, где на окнах стояли кованые решетки, а стены, её окружающие, были из серого камня.

– Жива она, маманя! Поди, глянь! Ей богу, жива моя Василинка!

Мать заглянула в ведро и ахнула, увидев там отражение дочери кузнеца, которая золотой нитью вышивала ковер.

– Жива, жива девка! Только зрю я, что в заточении она! Радость эту пойду Даниле и матери поведаю, чтобы душой не болели и спали спокойно. Пусть в заточении, но ведь жива же!

– Я, маманя, пойду завтра Василину спасать! Мужик я али я не мужик, а басурманин какой?! Пойдем вместе к Даниле. Где меч – кладенец искать у него спрошу, может, знает он. Чую сердцем – то Кощеевы происки и биться мне с ним, а не с цыганами предстоит на смерь лютую!

– А где ты, Емелька, Кощеевы владения искать будешь? Чай, до них дорога дальняя, за тридевять земель в тридесятом царствии?

– Бабу Ягу спрошу! Чуял я, что дружбу она с Кощеем водит. Наши молодцы, что до самогона и браги медовой похоть имеют, знают, в каких лесах она прячется со своим агрегатом и где следы Яги на тропках лесных не просыхают.

Мать встала из – за стола и, взяв сына под руку, направилась в соседний дом, где жила семья кузнеца Данилы. Постучав в окно, они услышали:

– Кто там?

– Открывай, Данила, от Василины, от доченьки твоей весточка есть, – сказал Емеля. – Чудо мне ведало, что жива она, да только в остроге каменном бедолажка мается.

Двери, лязгнув запорами, открылись, и на пороге появился здоровый мужик с бородой и длинными, как у монаха волосами, которые были повязаны льняной тесьмой.

– Здорово, зятек? Где скитаться изволил, что видел?! Проходи в хату, речи вести будем о судьбе нашей соседской, – сказал кузнец Данила, и впустил будущего зятя в дом.

– Я Данила от княжеской, немилости бежал, – твердо сказал Емеля. – Князь меня имел желание обезглавить, а тело мое скормить диким свиньям да псам. Якобы, я о его думке, тайным колдовством и чарами владею, кои в нашей державе запретом царским обложены.

– Зачем пожаловал в столь поздний час?! – спросил кузнец. – Аль новость, какая есть?

– Новости есть для тебя Данила!

– Ну, проходи тогда в хату коли новость имеешь, – сказал кузнец, впуская в хату Емелю с матерью.

Емеля и Марфа вошли в дом, и, перекрестившись на святую икону, присели на гостевую лавку возле двери.

– Говоришь, весточку от Василины имеешь – али как?

– Имею, – ответил Емеля, – видеть мне её лик на воде довелось. В Кощеевом замке она заточена. Жива ваша Василина!

– Мать глаза все выплакала, – сказал Данила. —Может ты лжешь?

– Такими, вещами не тешатся дядя Данила. Её надобно спасать, и я убью этого Кощея.

– Эх, Емеля, Кощей он бессмертен! Много людей он погубил и ни кто не может его одолеть!

– Я слышал дядя Данила, что его убить можно! Смерть его на конце иглы якобы таится. А игла где – то в яйце упрятана. Меч – кладенец для святого дела нужен.

– Эка, Емелька, замахнул ты куды! Меч – кладенец ему нужон?! А коли руки порежешь, аль кого по пьянке в чрева торнешь? Почитай сразу смертоубийство тебе прокуроры княжеские пришьют и вновь на плаху определят. А меня, как сподвижника твоего и подельника на каторгу в Уральские горы на добычу каменьев самоцветных отправят.

– А ежели, дядя Данила, я тебе тайну одну поведаю, скуешь мне меч?

– Коли тайна будет правдивая, то и для отказа нет причины.

– Пошли, выйдем на улицу, – сказал Емеля. – Наденься, долгий разговор будет, – сказал Емеля и открыв двери вышел во двор.

Кузнец надел полушубок, валенки малахай и вышел за Емелей следом во двор.

– Поведать тебе хочу одну тайну, – сказал Емеля. —Тут намедни в казематах княжеских я сидел дожидаясь казни. Ко мне в темницу Илья Муромец был брошен, за какую – то провинность. Мне Муромец рассказал, что семнадцать лет назад дочь княжескую Катерину Змей Горыныч похитил.

– Ну и что. Может и похитил. Василина та здесь причем?

– Не торопи меня дядя Данила, а слушай, что далее я тебе поведаю, – сказал Емеля. – Муромец, Горыныча изловил да на дыбу его поднял, чтобы выведать тайну. Вот Горыныч под пытками и поведал Муромцу, что чадо княжеское по указу Кощея он похитил, да потерял, в лесу когда ему Муромец камнем голову разбил.

– Говори далее, – сказал Данила. – Хочу сказку эту до конца слышать.

– Василина, дядя Данила это сестра княжны Марьяны, – сказал улыбаясь Емеля.

– Думай, что говоришь, – ответил Данила. – Василина это дочь моя!

– Это не правда! Я когда на эшафот поднялся перед казнью, я видел Марьяну как тебя дядя Данила. Василина и Марьяна то одно лицо. Боюсь, князь Владимир может выведать твою тайну.

– Ты что щенок, угрожаешь мне, – закричал Данила, схватив Емелю за грудки.

– Я не угрожаю тятя. Рано или поздно правда эта всплывет дядя Данила и тогда князь уже тебя отправит на плаху.

Данила отпустил Емелю, и, расчистив на ступенях снег, присел. На его глаза накатились слезы.

– Это было семнадцать лет назад. Я тогда Емеля, али за грибами, али за ягодами пошел – не помню уже. Вдруг вижу, летит кубарем Горыныч, а в лапах у него дитё малое. Приземлился на пень и хотел видно его съесть. А тут я с дубиной, да чадо это отбил Ну, Горыныч, дитятка оставил, а сам кустами, кустами и полетел. Вот тогда я и стал отцом. Назвали мы девочку Василиной, так и воспитали, не ведая, что она княжеских кровей.

– Её князь Екатериной нарек, – сказал Емеля. – Мне так Илья Муромец в темнице поведал.

– Так надо вызволять дочку из лап Кощея, – сказал Емеля. – Меч – кладенец нужен.

– Я бы если смог, то отковал бы этот меч, но для этого небесное железо нужно, – сказал кузнец Данила.

Сомневался Данила в благородных происках Емели. Не верил он ему, ибо прослыл он на всю слободу кутилой и бездельником. По причине такой не стал говорить, что есть у него меч – кладенец, который княжеской дочерью в великий пост был откован в молитвах к господу. От того имел он божественное назначение. Ждал Данила знак свыше, чтобы передать сей меч богатырю русскому кой на защиту земли русской встанет.

– А как поклянусь тебе, что пойду Василину из плена выручать, тогда скуешь? – спросил Емеля и, рванув малахай, так им о снег стукнул, что снежная пыль поднялась.

– Чем докажешь? – спросил Данила, закручивая ус.

Тут из дома вышла Марфа и вступилась за сына.

– Я, Данилка, своими глазами дочку твою в ведре зрила, – вмешалась мать. – Жива она, только в заточении в башне у Кощея. Кабы я сие не зрила собственными глазами, то и Емельку, сына своего единственного на подвиг ратный не благословила. Один он у меня остался.

– Ты, Марфа, я вижу, прорицательницей стала, как святая Матрона Новгородская. Негоже мне, убитому горем отцу, такую ересь слушать! Не верю я вам! И меча – кладенца ковать тебе не буду! Не воин ты, и не богатырь, а так сабе – пустомеля! Емеля – пустомеля, – сказал Данила кузнец.

– А ты, поди, Данила, да взгляни в свою бадью с водой. Дочка там тебе привет передает, – сказал Емеля и, подняв со снега малахай, натянул его на голову. – Идем, мама, нам говорить с юродивым не о чем. Коли нас он слышать не хочет, пусть взор свой отражением в бадье тешит, – сказал Емеля.

Следом за Марфой из дома вышла Капитолина жена Данилы да краем уха заслышала весь разговор.

– А может правду сосед говорит? – спросила жена Данилы.

– Да не может сей прохиндей богатырем стать! Не может! Нет в нем веры православной и силы христианского духа. Такому доверь оружие, он по дурости своей какого княжеского боярина порешит. Что делать тогда – лезть головой в петлю?

Емеля и его мать еще минуту постояли под хатой и, развернувшись, не спеша пошли домой, похрустывая наледью, которая встала к ночи от мороза.

Емеля втайне от матери, крутанул колечко и прошептал:

– По – моему велению, по – моему хотению, явись Даниле образ Василины и пусть его сердце горем убитое отойдет от боли нестерпимой.

Не успели мать да Емеля сделать несколько шагов, как сзади послышался лязг двери и зычный голос прокричал:

– Марфа, Емеля, стойте! – заорал Данила и выскочил во двор в одной рубахе. – Не держи обиды Емеля, не ведал я, что ты мне правду говоришь. Заходи в хату, сосед, разговор есть! – сурово сказал Данила и, открыв перед Емелей двери, впустил в дом дорогих гостей.

Мать и сын вошли в светлицу и, перекрестившись перед порогом на святую икону, присели у двери на гостевую лавку.

– Так, говоришь, бить Кощея насмерть будешь? – спросил сурово Данила.

– Буду! – решительно ответил Емеля. – Порву его, как Тузик старый лапоть!

– Дам я тебе меч – кладенец, – сказал Данила. Василина ковала. Тебе, так и быть отдам. Может, взаправду порешишь Кощея. А коли порешишь, да освободишь дочь мою, то в зятья милости просим, – сказал Данила.

– Да за Василину тятя, я не только с Кощеем совладаю, но и с любым семиглавым драконом, кои в землях чужих водятся. Я же теперь себя не сыном рыбацким, а богатырем чую!

Данила бережно снял со стены меч и, вытянув его из ножен. По зеркально полированному лезвию меча пробежала голубая искра. Он, прикоснувшись губами, поцеловал булатный клинок и, вознося господу молитву, передал его Емеле. Тот, приняв дар, также поцеловал кованную рукой Василины сталь и, осмотрев меч, прочел на лезвии гравированную надпись.

«За любовь, за веру, за правду».

– Владей и помни! Это не просто меч, а настоящий кладенец, который по завету Николая Угодника руками и сердцем Василины в огне с молитвой кован. Потом и святой водицей закалён. Таким оружием можно любую голову не праведную рубить можно ибо это не оружие а десница господняя в образе меча. Помни Емеля, сей меч, свят и пригоден только для защиты справедливости и веры христианской.

– Спасибо, тятя, вовек не забуду доброты твоей, – сказал Емеля прижимая меч к груди. – Не опозорю ни своего рода, ни мастера, кой сей клинок отковал, как божью десницу. Ту, что смертью карает за грехи и коварства всякие против народа русского.

Емеля принял дар и, откланявшись Даниле и Капитолине в пояс, вышел с матерью на улицу.

– Тебя, сынок, тут намедни Илья Муромец с Добрыней домогались по княжескому указу, – сказала мать. – Квартируют в гостином дворе в харчевне у Берендея. Просили, чтобы ты нашел их обязательно. Хотят богатыри тебя от царской немилости уберечь и на дальние кордоны спрятать. Портреты твои по всей России расклеены и ищут тебя шпики и агенты всех мастей. Князь за голову твою сто золотых обещал. Ты же знаешь, люд на слободе нашей не только из таких, как мастер Данила состоит. Есть те, что от зависти своей тебе палки в колеса вставлять будут, али царевым тайным сыскарям донесут.

– А мне, маманя, княжьего гнева бояться неча! Чай я на державное добро не посягал и перед его княжеством чист, словно горный ручей. А как злодея Кощея одолею, так мне государь амнистию даст, и свой указ на лишение меня головы отменит, – гордо сказал Емеля, обнажив меч. – Ты, мать лучше на сие творение глянь! Эх, и мастерица же Василина, такую красоту изваять! Не налюбуюсь я!

Емеля махнул мечом, со свистом рассекая морозный воздух.

– Твои слова, сынок, да Богу в ухо! За праведное дело биться будешь! Я тебе свое материнское благословение даю, и прими от меня в дар сей образок, который мне еще моя маманя дарила, – сказала мать и надела на шею Емели иконку святого Георгия Победоносца.

– Клянусь, маманя, что не посрамлю ни семьи нашей, ни земли русской, – сказал Емеля и, встав на колено, поцеловал святой образ. – А теперь прощевай! Уезжаю я! – сказал Емеля и сел на деревянного «козла» на котором он пилил дрова. – Чем, маманя, не конь мне? Главное, ноги есть и овсом кормить не надо! По – моему велению, по – моему хотению скачи «козел» в чащобы дальние, в болота топучие, к бабе Яге, – сказал Емеля и повернул кольцо.

Деревянный «козел», сбитый из бревна и жердей, вдруг встрепенулся, словно живой и, встав на дыбы, сиганул через забор, как настоящий породистый жеребец.

– Благослови и сохрани тебя! – сказала мать и трижды перекрестила удаляющуюся от неё фигуру сына.