Читать книгу "Лиловая кружка. Газетно-сетевой сериал"

– Должность теперь. Понятно, старшим корреспондентом – корреспондента вы давно переросли. А вот зарплата… Там «вилка»: 150 – 160. Конечно, надо бы дать вам 160, но в данном конкретном случае будет несправедливо: столько получает Савельев, а вы всего лишь его ученик. Но и 150 не могу – не по совести. Назначим вам оклад в 155, договорились?

Я даже кивать не стал – настолько этот монолог был для меня лестным.

– Разрешите приступать? – встал я.

– Погодите… Я вот что ещё думал вам предложить. Не хотите сразу и аттестоваться, товарищ лейтенант запаса? Сходу получите старшего, да и следующие звания – как из пушки: у вас ведь должность майорская. А что?! – воодушевился он, подмигнув Савельеву. – Вы со старшим лейтенантом Житниковым, что недавно аттестовался, а до того год за мной ходил и клянчил погоны, одним воздухом дышать будете – но вы за 155, а он – за 290.

Слава Житников был выпускником филфака ТашГУ на год старше меня, очень славным парнем, но все свои материалы начинал, увы, вариациями «на востоке вставало солнце». Однажды его шеф – начальник отдела боевой подготовки подполковник Белощук, талантище о-го-го, уставший от безвариантного славкиного зачина, зачеркнул в оригинале машинописное «на востоке» и написал сверху – «на западе». Через час в его кабинет ворвался ответсек – тщедушный, но крайне визгливый в горячах подполковник Юшкевич и стал орать, что вызовет психушку – вот только ещё не решил, для кого – для Белощука, туда и туда его матушку, или для себя самого. Его с великим трудом успокоили, а вечером даже чарочку поднесли, и, поскольку Белощук клятвенно обещал больше столь изуверски над Юшкевичем не шутить, Слава Житников продолжал себе беспрепятственно поднимать светило там, где ему и положено по космологии.

– Спасибо, Аркадий Алексеевич, – сказал я, но тот рано осклабился. – Аттестоваться – это значит 25 лет служить там, где Родина прикажет. А если мне не понравится?

– Большое дело – переведётесь! – махнул рукой редактор. – У нас вон все ребята где только не служили.

– Оно конечно. Но одна мысль, что я не смогу уехать, скажем, во Владивосток в тот момент, когда мне это вздумается, хотя он и сто лет мне сдался, будет отравлять мне жизнь.

Редактор посмотрел в окно, где за плотным рядом тополей вдоль Сапёрной громыхнул на стыке рельсов трамвай.

– Я понимаю вас – тоже свободолюбивый. Но если передумаете, только скажите…

– Не передумаю, Аркадий Алексеевич, – твёрдо сказал я, понимая, что становлюсь первым в нашем роду мужчиной-гражданским человеком, штафиркой, и потому прибавил: – И может быть когда-нибудь об этом пожалею…

Полковник рассмеялся.

– Ладно, идите оформляйтесь, пока наша секретчица и кадровичка Нина Страдоновна здесь.

Вечером мама, учительница с 40-летним стажем, учившая детей в бомбоубежище в блокадном Ленинграде и получавшая немногим больше сотни, не хотела мне верить, что дали такую зарплату мальчишке. Но дали же не за красивые глаза – тем более, что они у меня никогда красивыми не были.

Первое, что я принёс в редакцию из дома, был цветастый чуть не полулитровый бокал. Перейдя в «Комсомолец Узбекистана», обзавёлся новым… В последней редакции, «Санкт-Петербургских ведомостях», у меня была красивая пёстрая кружка, которую тоже оставил там на столе, уходя на пенсию. И думал, что уже буду отныне пользоваться только домашней посудой. Но вот подался в охрану, а как там, в дежурке, азиатцу без чая?!

И тогда прикупил я в «Фикс-прайсе» за 55 рублей лиловую кружку, которая, как вы догадываетесь, и дала название моему сериалу – ибо эпохи нашей жизни можно измерять чем угодно – городами, женщинами, политическими пристрастиями, любимыми блюдами – и в том числе и кружками. Работа в охранной «Альфе» для меня – Эпоха Лиловой Кружки.

Вы спросите, почему именно лиловой? А у меня такой ещё никогда не было – очень редкий в моей жизни цвет.

6. ГДЕ ЖЕ КОНЧАЕТСЯ СКОТЧ

Я уже рассказывал тут, что дневная смена охранника в колпинском магазине «Строитель» на улице Веры Слуцкой состоит из двух компонентов, каждому из которых отводится час, – публичного и непубличного. Конечно, это я их сам так называю, а как они называются по-настоящему, мне никто не говорил, да, скорее всего, и никак.

Публичный компонент – это нахождение в торговом зале первого этажа. Охранники обычно стоят или прохаживаются у стойки администратора, держат в поле зрения кассы справа и вход в торговый зал – слева. Если поток покупателей небольшой, собирают у касс оставленные покупателями корзинки для покупок и складывают их у входа в две стопки – ручные и отдельно – те, что побольше, на колёсиках. Не знаю, насколько это обусловлено договором охранной фирмы с магазином, но Манон сразу предупредил, что это делать необходимо – а я что, я – пожалуйста. Это всё лучше, чем стоять стоймя целый час.

Ещё мы приводим, тоже вполне добровольно, как я догадываюсь, в порядок стол для упаковки крупных покупок, установленный справа от выхода. Особенно интенсивно им пользуются те, кто приобрёл длинномерные рейки, плинтусы, доски, карнизы, обои, а также пачки цемента, песка, алебастра, керамзита и т.п.. Для этого стол оснащён рулоном стретч-плёнки или просто стретча на вертеле – очень, как оказалось (прежде я только видел эти рулоны в продаже, но не в «деле»), полезной и удобной штуки. После каждого акта упаковки, когда счастливый покупатель торопится к выходу, я обрезаю разлохматившийся край плёнки (покупатель-то просто рванул – ему главное, что себе приятное сделал, а там хоть трава не расти) и распрямляю с полметра, чтобы очередной «юзер» мог сразу плюхнуть на неё свою покупку, а не заморочиваться с полными руками подготовкой, тем более, что требующие упаковки товары всегда очень тяжёлые – те же пачки строительных смесей бывают весом до 30 кг.

Пучки реек и реечек чаще прихватывают в трех местах скотчем, который тоже всегда есть на этом столе. С ним мне, впрочем, большая морока: мало кто, обмотав свою поклажу в несколько оборотов и обрезав ненужное, подхватит это «ненужное» и добропорядочно залепит краешек так, чтобы следующему покупателю не пришлось мучиться, чертыхаясь и вспоминая, что не только любовь – «кольцо, а у кольца начала нет и нет конца». Конечно, с охранника спроса нет, но чем смотреть в молящие глаза иной старушки (а больше-то ей с этой мольбой и посмотреть-то не на кого – у магазина смотрельщики в молящие глаза беспомощных старушек по штату не предусмотрены), которая не только конца скотча до второго пришествия на мотке не отыщет, но и нитку давно в иголку самостоятельно не вденет, лучше уж сразу это сделать самому. А я ведь тоже бог весть какой молодости и, хотя очками пока что не пользуюсь (только за компом, чтоб глаза поберечь), всё же пурхаюсь долго – пальцы не электронные сенсоры, микронный край скотча хоть убей не хотят улавливать.

Бывает, что доходит до смешного!

– Нельзя ли, батя, побыстрее! – немного развязно высказал мне однажды своё фэ рабочего вида парнишка лет сорока (для меня нынче все люди моложе 60-и – детки: они родились, когда я, как минимум, уже пошёл в школу) с тремя реечками, который, видя мою мороку, мог бы и верёвочками прихватить, если уж неохота помочь: белого синтетического шпагата на упаковочном столе всегда тоже полная бухта.

Вот так: добро наказуемо…

С верёвочной бухтой тоже полно приключений. Вервие там намотано так, что малейшая неосторожность – и вся бухта пойдёт вразнос, разматываясь как снаружи, так и изнутри. Я всегда удивлялся, почему наши инженеры, первыми отправив человека в космическое пространство, не могут придумать такую намотку верёвки, чтобы она не разматывалась самопроизвольно и не превращалась в нераспутываемый клубок у самых полоруких. Но нет, видимо, этот национальный проект, в силу его ничтожной, в потенции, коррупционности, покамест отложен до лучших (для дербанщиков госбюджета, естественно!) времён.

Но русский человек – даже если он наполовину узбек, а на вторую – казах, как Манонджан (я так решил его звать – Манончиком, если в русском эквиваленте – а что, на прорвищу лет ведь моложе, а у нас в Туркестане принято младшим всемерно благоволить!) – не ждёт милостей от Кабмина, пока тот разродится нацпроектом «Верёвка».

– Смотрите, – подозвал он меня к упаковочному столу, придя из дежурки на смену и заметив, что бухта шпагата совсем истончилась, и вот-вот случится её спонтанное оклубочивание.

Достал из-под стойки администратора, где припасены впрок в немалом количестве стретч, скотч и вервие именно для упаковочных нужд покупателей, а не продажи (они проходят по разным графам складского учёта, предупредили меня изначально, чтобы, не приведи господи, не вздумал обновлять упаковочные материалы, по старческому слабоумию, с товарных полок), замотал бухту в стретч так, что вышел почти непрозрачный «стакан», обрезал и загнул верхний край стретча за ободок внутренней трубочки бухты. Затем помял «стакан» хорошенько, чтобы его «стекло» максимально слиплось и упрочнилось, а потом вывел наружу хвостик верёвки и насадил «стакан» на штырь, вделанный в стол. Вышло как толстая свечка, вполне симпатично. А главное – очень практично: второй конец верёвки недоступен, да и вся намотка плотно закреплена внутри «стакана».

– Вот, теперь не запутается ни за что, даже если и обращаться неаккуратно!

Рассказал тут об этом не только, чтобы попиарить по блату Манона, но и, как писали когда-то в «Науке и жизни», домашнему мастеру на заметку. А может и нашим «собственным Невтонам» – авось заприметят, когда присядут перекурить между созданием звездолётов.

В другой раз сижу в дежурке, пялюсь до рези в глазах на мониторы – их там сразу четыре, и на каждый выводится онлайновое изображение с 16-и камер видеонаблюдения, так что, если не филонить, глаза быстро начинают слезиться. Вбегает Манон, вытаскивает из своей сумки длиннющую собачью цепь и, звякая ею на весь магазин, что твой кандальник, убегает снова.

Когда я сменился и в очередной раз принялся искать, где же кончается скотч, то заметил ту самую цепь, на которой теперь «сидели» не Полкан и не Тузик, а хозяйственные ножницы, составившие милую пару ножницам по металлу.

– Мужик один тут на днях на чём свет стоит ругался, что ножницы на такой короткой цепочке, что никак не дотянуться, куда надо, – пояснил мне потом Манон. – Мучился-мучился – так и ушёл обиженный, проклиная весь магазин. Я подумал, где-то у меня в хозяйстве была длинная цепь, вот принёс и переделал.

Директор, кстати, тоже мимо прежней, короткой, всех раздражавшей цепи не один раз проходил, но как-то без интереса…

Собственно, сбором брошенных покупателями где попало корзин (иной раз оставляют их и в дальних закоулках торговых залов – видимо там, где окончательно решили обойтись без покупок или донести какой-то пустячок в руках), да обихаживанием стола для упаковки наши, охранницкие, мелкие «допуслуги» магазину и исчерпываются. Не считая такой совсем уже мелочи, как вкручивание изредка, опять же для старушек, лампочек для проверки в патроны разного калибра, установленные на такой высоте, что и мне, дылде, приходится тянуться. Должно опасаются, что не токмо младенцы, но даже и отроки сунут пальцы, куда не следует. Что ж, не лишено резона: я, уже будучи второклассником и отличником, сунул 3 февраля 1961 года в розетку кусок стальной проволоки, обесточив к чертям весь частный дом в 1-м Свердловском проезде, 21, где мы последний день квартировали. И тотчас же выдернул с перепугу раскалённую проволоку, отчего назавтра въезжал с родителями в полученную на I квартале Чиланзара квартиру с ожогом в виде полумесяца от большого пальца правой руки до мизинца.

Мелкие «допуслуги» на этом заканчиваются и начинается крупные – по сути вторая работа.

Совсем не зря в былые времена, точно не знаю в какие именно, ибо не ресторанный историк, ввели должность метрдотеля. Конечно, посетитель ресторана достаточно грамотен и воспитан, чтобы и место себе за свободным столиком отыскать, и в еде разобраться, и всё же в один, видимо, не самый прекрасный момент хозяева ресторанов поняли, что без лица, принимающего гостя, не просто как-то невежливо, но и всем не удобно – и гостям, и заведению. На самой уж ресторанной заре или в совсем-совсем крохотных заведениях посетителей встречал и рассаживал сам хозяин, но когда дело превратилось в настоящую индустрию, хозяева ресторанов сосредоточились на подсчёте барышей и прочих не менее увлекательных занятиях, а создание комфортной атмосферы для гостей переложили на плечи специально обученных метрдотелей, наделённых талантом гостеприимства.

Может быть в каких-то промтоварных магазинах с огромным ассортиментом и номенклатурой товаров тоже так заведено, не знаю, но там, где бывал, – от советских универмагов и российских гипермаркетов до американского «Уолмарта», ни с чем подобным лично не встречался. Тем более, этим даже не пахнет в колпинском «Строителе». Возможно, по идее, сия задача возлагается на администраторов, но у них нет к этому вкуса, как я заметил, да и времени гладить по плечику каждого посетителя. Понаблюдал за ними: тут и бесконечное оформление возвратов (покупатель щедро пользуется своим правом вернуть не полюбившуюся покупку, даже если она доброкачественная и кого-то просто осчастливит, – и это прекрасно само по себе), и подмена кассиров, когда те начинают тянуться одна за другой то на утренний «чай», то на обед, то на вечерний перекус, то «на минутку в „Пятёрочку“ сбегаю», а если кто-то не вышел на работу, то и вообще большую часть времени пропадают за кассой. А еще ведь надо и себя не забыть – покурить-потрепаться на заднем крыльце, покалякать по телефону, проверить, как и что там дома, – ну и много всяких других, мешающих гостеприимству обременений. И потом, в зале они не видны: либо сидят, отгороженные с четырёх сторон высокой стойкой, как осаждённый рыцарь в донжоне, либо находятся где-то в тесных проходах между товарной выкладкой, одетые, как и покупатели, и потому от них неотличимые.

Так, кстати, считаю не я один. Прочитал на Яндексе совершенно от меня независимое мнение некоего Игоря Ш. (которого Яндекс рекомендует как «знатока города 4 уровня») от 8 сентября этого года, то есть совсем свежее: «…персонал первого этажа всегда очень занят своими делами, и на покупателей у них особо нет времени».

Вот видите… Другое дело охранник – единственный человек, который смотрит каждому вошедшему в глаза по служебной надобности, а значит словно готов к разговору. А ещё на нём униформа – яркая, броская, за счёт погон и шевронов, сразу выделяющая вроде как официальное лицо. Понятное дело, что всякий, кто хотел бы начать свой визит в магазин с вопросов, адресует эти вопросы ему. И только совсем уже держиморда отвернётся от ищущего покупательского взгляда или посоветует обратиться к работникам магазина. Вот и кланяешься почти каждому, объясняешь, что в магазине есть, а чего нет, и где найти – не только в «Строителе», но и окрест.

– Сынок, – подходит ко мне в первый же день старушка, имеющая все основания так ко мне обращаться, – где мне взять соковарку и ножи наточить?

– У нас, – говорю, – соковарки не продаются, извините. И ножей мы тоже не точим. Про заточку ножей вам, возможно, что-то скажет мастер, делающий ключи, при входе: он цепи для бензопил точит – может и про ножи что-то знает. А соковарки продаются в магазине «М. Видео» – это на втором этаже торгового центра «Меркурий».

– Ой, спасибо, сынок! Дай бог тебе здоровья! Какой хороший магазин: всё объяснили.

Окончание разговора слышит администраторша и выразительно, замечаю боковым зрением, на меня смотрит. Через час Манон мне шепчет, сменяя:

– Мы должны быть как можно менее заметны в зале. Директор говорит, вроде мы есть, а вроде и нет.

Ясно. Понял, откуда ветер дует. А нет бы самой администраторше подойти и сказать той старушке: «Извините, это не дело охраны: для таких обращений есть я – и я сейчас вам всё разъясню». Но тогда когда же курить, трепаться по телефону и вообще пропадать бог знает где, скапливая у стойки администратора по нескольку нервничающих возвратчиков? Тогда спасибо скажи охраннику, который тебя, сачкующую (или ладно, занятую прямым и неотложным делом), выручил и создал при этом у покупателя благоприятное впечатление о магазине.

Я сделал вывод. Я больше уже не бросался навстречу каждому молящему о содействии взгляду, а отвечал, только когда со мною заговаривали. Но отвечал всегда, ибо покупатель не виноват, что руководство магазина думает о нём меньше, чем об ассортименте, выручке, положительном сальдо и т. д. и т. п.

Впрочем, бывали, и часто, случаи, когда я не только что отвечал на вопросы покупателей, а и бросался им буквально наперерез. Вообразите, во все три кассы очередищи – такое порой случается, когда, как я думаю, полгорода созванивается друг с другом и разом отправляется в «Строитель» на покупательский флешмоб. Обычно-то там, судя по всегда в большом достатке наличествующим свободным корзинкам, бродят одновременно 15—20 человек, и кассы совсем не загружены: то и дело слышишь, когда, скажем, к первой кассе подходит второй покупатель: «Переходите на свободную вторую кассу». Но и «флешмобы» случаются – хотя бы пару раз в день.

И вот в момент такого «флешмоба», когда кассиры разрываются – буквально физически, пытаясь дотянуться ручным сканером до штрихкода на 30-килограммовом мешке в тележке на колёсиках, который женщине или пожилому покупателю-мужчине не поднять, подлетает к кассам бесцеремонная дама: «Девочки, а у вас есть в продаже…» И ладно, если бы «девочки» пропускали это мимо ушей – так нет, они прекращают штрихраскодирование и увлечённо пускаются в обсуждение, есть ли то или нет, а если есть, то какого цвета и размера, а также где лежит. Покупатели в очереди нервничают, и их понять можно: порой их покупки ни в какие тележки не помещаются, их тяжело и неудобно держать на весу. А главное, кассир – человек, работающий с деньгами, отвлекается и рискует передать сдачу или недодать (я был свидетелем подобной нехватки при сдаче кассиром денег администратору, когда охраннику полагается стоять рядом с ними) – не все же пользуются, как я, исключительно банковскими картами.

Всегда удивляюсь, почему дирекция не запретит кассирам давать какие-либо консультации и думать только о кассировании, для чего они ведь и наняты. Сам же, перехватив на полпути подобную бесцеремонную дамочку, внушаю ей, что у кассира сложные обязанности и отвлекать его негоже. «А что тут такого?! – округляет глаза иная, порой – слишком громко. – Я же только спросить…» И в меня опять, спиной ощущаю, впивается неприязненный взгляд вернувшейся с очередного долгого перекура администраторши, недовольной моей самодеятельностью. Ох, чувствую я, зреют «гроздья гнева»…

Вот потому и нужен в больших магазинах особый человек, не из кассиров и не из охраны, умеющей и любящий работать с людьми, безукоризненно знающий магазин, номенклатуру его товаров и их ассортимент и весь набор услуг, который делал бы то, что делаю каждую дневную смену я и – гораздо меньше, конечно, но тоже ведь делают – мои коллеги-охранники. При хорошей зарплате я и сам бы пошёл на такую работу – а от хорошей зарплаты единственному «метрдотелю» – я бы назвал его старшим приказчиком, вернув в обиход старое доброе слово, ни один магазин, я уверен, не разорится. Тем более, столь популярный, как наш «Строитель» на Веры Слуцкой.

7. ДЕТИ ТРОФИМА ДЕНИСЫЧА

Для меня вообще говоря общение с покупателями – наибольшая радость во всей совокупности действий, предусмотренных охранницкой работой, не то что нудное сидение в дежурке перед бездушными мониторами – пусть и в тапочках, развалясь в кресле, с новой лиловой кружкой чая и вкуснючим домашним бутером, когда вроде как предоставлен самому себе. Ибо – «ибо!», как сказал бы, воздев многозначительно палец Фома Опискин – более всего на свете я люблю обслуживать людей. 52 года почти делаю это и надеюсь, что меня хватит ещё лет на 30.

Не понял, скажет кто-то, ты же, мил человек, сам говорил, что всю дорогу занимался исключительно журналистикой. Конечно – и тут никакого противоречия нет. Ибо журналистика – это такая же сфера обслуживания, как и починка обуви, скажем, или стрижка и бришка. Только обслуживание нами населения – информационное, вот и вся разница. Ремонтировать туфли и зонтики, починять телевизоры и пылесосы, менять «молнии» и делать маникюр с педикюром, сообщать о новостях – это всё услуги одного порядка: они облегчают и разнообразят жизнь людей. И нечего думать, что журналистика – это что-то возвышенное, а эпиляция интимной зоны – нечто низменное и вообще фу. Чтобы люди после общения с вами ощущали себя превосходно и на пляже в бикини, и в любомудром сообществе в смокинге, да даже и в джинсах на интеллигентских кухонных посиделках, нам, людям из сферы обслуживания надо многое знать и уметь. А главное – беззаветно любить своё дело и постоянно в нём совершенствоваться.

Вот поэтому, кстати, я с большим скепсисом, чтобы не сказать резче, уже полвека отношусь к университетским факультетам журналистики и сам, редакторствуя, предпочитал здорово пишущих выпускников всё-таки иных вузов. Совершенно неправильно готовят у нас журналистов! Не понимая самой сути профессии, некогда, ещё в поздние сталинские времена, стали сперва выделять отделения журналистики на филфаках, а потом и вообще отдельные факультеты завели. Ничего хорошего это не дало, ибо журналистика – самое обычное, хоть и специфическое, как, впрочем, всякое другое, ремесло. А ремеслу учатся у мастеров не за кафедрой в поточной аудитории, а перенимая его из рук в руки, как наловчается девочка печь пироги, наблюдая, как бабушка месит тесто, помогая ей (а больше – мешая, конечно!) готовить начинку и примечая попутно и ненароком все её мелкие, но такие важные в кулинарном деле приёмчики, порой очень индивидуальные.

Так именно стал неплохим поваром-ошпазом и я – где-то есть фото, где мы с папой, когда мне 6 лет, лепим вместе пельмени. Но фото припоздало: уже в 5 я умел делать плов, и если к раскалённому на керосинке казану (газа в 50-х в Ташкенте ещё нигде не было, и все готовили на керосинках, керогазах и примусах) папа меня благоразумно не подпускал, то правильно замачивать рис и шинковать морковь, растирать в фарфоровой ступке зиру и отмерять прочие «сабзи», стало для меня делом обычным одновременно с освоением чтения и письма, то есть задолго до школы. Ну а пельмени, начиная от приготовления фарша и теста, до раскатки его и лепки «продукта» я вполне мог в том возрасте делать уже и без папы.

Не зря в пору моей юности говорили, что журналистами становятся в редакции. Это вовсе не образное выражение, как многим кажется, мол, рядом со старшими товарищами оттачивается мастерство. Ничего «рядом» с кем попало не «оттачивается»! Не оттачивается же оно на журфаках – этих богадельнях неудавшихся журналистов – у тех, кто с этими лузерами поблизости. Вы хоть раз видели среди преподов журфака журналистских звёзд или хотя бы постоянно печатающихся мастеров? Нет таких… Серые мышки, про которых лишь изредка вспоминают с печальной улыбкой их даровитые однокашники, чьи материалы годами не сходят с газетных полос.

И вот, проторчав 5 лет в этом бесцветном «виварии», ничему там, естественно, не научившись, кроме как всем возможным порокам, да переняв бронькопупковщину, свойственную их не смыслящим в нашем деле ни уха ни рыла «педагогам», самые всё же способные восполняют нехватку потом навыков интуитивно, за счёт природных качеств, самообразованием уже «по ходу пьесы», что, конечно же, хорошо, но для редакций непродуктивно: там должны получать готовых специалистов, а не «сырец», из-за которого приходится бесконечно печатать поправки и извинения, позориться в глазах читателей из-за неуклюжестей речи новоиспечённых «магистров» и прочих их «болезней роста». Но это ещё не самый плохой вариант! Туда же, в редакции, приходят люди настолько невежественные, но при этом непомерно самоуверенные (невежество и самоуверенность – две стороны одной медали, как известно), что просто оторопь берёт.

Вспоминаю, когда ещё работал в «Санкт-Петербургских ведомостях» и ездил в многочисленные пресс-туры, где только и сталкиваешься с коллегами из других редакций в процессе работы, а не за пивом, то просто шалел от дремучей неподготовленности иной малышни. Привозят, скажем, на артиллерийский полигон, а какая-нибудь девица, которой умный генерал (теперь таких в войсках, особенно в нашем, Южном округе всё больше) серьёзно рассказывает о новшествах в новых модификациях артиллерийских систем, перебивает его и спрашивает, указывая на реактивную систему залпового огня «Смерч»: «А это та самая „Катюша“, да?»

И так же в сфере искусства, культуры, городского хозяйства. Помню, как в питерском «Водоканале» одна выпускница журфака взялась спорить с покойным Феликсом Кармазиновым, возглавлявшим эту организацию чуть не полжизни, что водопровод в Петербурге аж с римских времён. Ну да, она видела картинки акведуков, «сработанных ещё рабами Рима», но что Питеру всего-то 300 с небольшим – этим попросту пренебрегла. Конечно, Кармазинов лучезарно заулыбался, он «умным» девушкам не перечил, и не стал рассказывать ей о новшестве, заведённом в столице империи Александром Освободителем.

О том, что журналистом надо становиться иначе, я понял, к своему огромному счастью, ещё в школе. Моим кумиром тогда был научный обозреватель «Комсомольской правды» Ярослав Голованов – я зачитывался его очерками о корифеях науки «Этюды об учёных» и ждал их не меньше, чем очередного номера «Науки и жизни». Даже на фоне ярчайших имён «Комсомолки» конца 60-х годов Голованов выделялся явно, и я не мог найти объяснения этому, кроме банального – слишком талантлив. Но дело оказалось не только в природном даре. Уж не помню теперь, то ли к очередному «Этюду», то ли к затравке какого-то другого головановского цикла статей однажды была подвёрстана короткая биографическая справка – и всё стало ясно: дело в прекрасном образовании – автор, оказывается, был выпускником Бауманского училища!

Позже, во время стажировки в «Комсомолке», на которую я напросился у Льва Корнешова в августе 75-го года, о чём уже раньше упоминал, я познакомился с Головановым. Мы обедали как-то с Аликом Шумским, с которым быстро в тот август сблизились, Олегом Жаданом и Колей Долгополовым, обретавшимися тогда в отделе спорта, в столовке на межэтажье – выше 6-го и ниже 7-го – знаменитого дома на улице «Правды», где, кроме столовки, ютился популярнейший еженедельник «За рубежом». Тут с подносом завертелся, высматривая свободное местечко, Голованов. Увидел своих и подсел к нам пятым – мы с радостью потеснились. Ребята объяснили, кто я. Ярослав Кириллович – он был куда старше нас, меня, например, на целых 20 лет – удивился:

– А что ты вдруг теперь решил стажироваться – на журфаке этим не насытился?

– Я на журфаке не учился, – сказал я, – а повариться в большой столичной редакции очень хотелось.

Голованов заинтересовался и спросил, с чего вдруг у меня другое образование. И тогда, немного смущаясь, хотя в ту пору был уже оторва будь здоров, завершая как раз трансформацию из Homo sapiens в Homo scriptoris, я признался, что благодаря именно ему.

– Так чего ты торчишь в военном отделе?! Давай в отдел науки! Сказать Виталию?

Виталий Игнатенко, которого Голованов имел в виду, будущий лауреат Ленинской премии за документальный сериал «Великая Отечественная» и генеральный директор ТАСС в течение 21 года – больше всех своих предшественников, был в 75-м замом Льва Корнешова и занимался всеми практическими вопросами моей стажировки. Это он поселил меня на целый месяц за счёт редакции в гостиницу «Минск» на улице Горького, неподалёку от Маяковки – теперь уж первый имярек снесён, а второй и третий переименованы, откуда мне было очень удобно по прямой добираться на улицу «Правды», да и вообще жить. Кстати, именно при участии Виталия в «Комсомолке» появилась рубрика «Журналист меняет профессию». По заданию редакции он бродил по африканским джунглям с партизанами, работал официантом в ленинградском кафе, служил матросом, преподавал в техническом училище…

– Наука у меня не та: я историк.

Ярослав Кириллович посмотрел на меня с сожалением, но оно было мимолётно.

– Ты всё правильно сделал. Я-то в общем случайно в журналистике оказался – после Бауманского сунули совсем не туда, куда рвался… Ладно, что там говорить, теперь это дело прошлое, – оборвал он сам себя и стал расспрашивать о Ташкенте.

Так спустя многие годы после сделанного выбора я получил задним числом одобрение мэтра. А в старших классах, выяснив, откуда взялось его особенно глубокое, я б сказал – чувственное проникновение в науку и её тонкости – Голованов ведь много писал и о космосе, я понял: надо осваивать какую-то фундаментальную область знаний, чтобы писать о ней или опираясь на неё не дилетантски, а не тратить попусту 5 лет на всякие бессмысленные журфаки – только ради того, чтобы в дипломе было написано «журналист». Разве же это сколько-то важно: как шутил незабвенный Савельев, не смотри, что в заметке, а смотри, что в разметке. Тем более, что к поступлению в университет основными профессиональными навыками я уже более или менее владел и даже одолел природную стеснительность.

…Был ещё жив великий лётчик Покрышкин. И во время той самой (жаль, что единственной) стажировки в «Комсомольской правде» я оказался у него – он тогда возглавлял ДОСААФ. Оказался, кстати, не без содействия генерал-лейтенанта Мосяйкина, тут уже упоминавшегося, который служил с Покрышкиным после войны на Дальнем Востоке, а потом стал, как я уже писал, его заместителем. А Покрышкин, избалованный славой – конечно, вполне заслуженной – чванливый был, по совести сказать. Впрочем, может быть только с молодыми – мне-то было тогда всего 23.

Принял он меня высокомерно, то да сё – как же, великий лётчик, «ахтунг-ахтунг, в воздухе Покрышкин!», икона, как теперь бы сказали. И то мы, молодые, делаем не так, и то мы, журналисты, неправильно пишем. Как в такой обстановке брать интервью, если он чуть не лозунгами шпарит? Надо спесь как-то сбивать.

А у него в кабинете стоял в углу его же собственный бюст, уж не помню автора – чуть не Вучетич.

– Ну, – перехватил он мой взгляд, – видишь, как героя чтут – какой бюстище соорудили: это копия того, что ставят на родине Героя (тогда полагалось ставить бюсты дважды Героев Советского Союза на их малой родине)!

– Да бюст-то, – говорю, – хорош, чего ж тут скажешь – до того хорош, что и нос вам на нём поаккуратнее слепили (а у него носяра был чуть не гоголевский).