Читать книгу "Лиловая кружка. Газетно-сетевой сериал"

11. НЕ БОТФОРТОМ КОНСОМЕ

Чтобы закрыть окончательно тему краж в магазине, расскажу ещё о двух, случившихся при мне – одной интригующей до сих пор, а другой, что хочется забыть.

Прихожу 27 августа на вторую «триаду» (день-ночь-день), принимаю смену от Манона, расписываясь в особом журнале, где после своей смены, передавая её напарнику, предшествующий охранник пишет рапорт о том, что ничего не случилось. Оно и не случилось – но случилось!

Расписался, захлопнул журнал, и тут Манон мне показывает разорванную картонно-пластиковую упаковку в бело-голубых тонах от недешёвого – под 300 рублей – светодиодного фонарика на магнитной держалке. Её накануне нашёл наш третий охранник и земляк Батыр Халимов во время обязательного обхода.

Такие обходы делаются, как минимум, дважды в день: сразу после закрытия магазина и непосредственно перед его открытием. Ещё стажируя меня, Манонджан показывал, как это делается.

Прежде всего, вечерами проверяются верхний и нижний торговые залы, чтобы там не остался, затихарившись, кто-то из злоумышляющих «покупателей» – или просто случайно застрявший растяпа, пропустивший мимо ушей громогласную, по внутренней трансляции, просьбу администратора поторопиться с выбором товара, которое делается за 10 минут до закрытия. Затем скрупулёзно проверяются те двери и окна, которые не должны открываться, и поэтому опечатаны, – нужно удостовериться, что бумажные, красные и темно-зелёные, а иногда и старые – синие, наклейки не тронуты.

Это, как говорят фигуристы, «обязательная программа». А затем начинается «произвольная»: дежурные по собственному алгоритму осматривают все закутки. В день моей первой стажировки Манон завёл меня под лестницу на второй этаж, где установлены два радиатора отопления, близко примыкающие к стенам.

– Посмотрите, нет ли чего за ними.

– Зачем? – удивился я. – Там что-то может быть спрятано?

– Скорее всего, нет – там мало что поместится, – усмехнулся с хитрецой Манон, – но воры иногда пихают туда бумагу, чтобы проверить степень бдительности охраны: если она и на другой день там, ясно, что в «Альфа Секьюрити» лохи и их можно не особенно опасаться.

Я заглянул за обе батареи: за одной был прохудившийся полиэтиленовый пакет из соседней «Пятёрочки».

– Вот и проверочка! – поднял палец многоопытный уже охранник. – Я же военный человек – и быстро это фокус раскусил.

Он извлёк драный пакет из-за батареи и отнёс его в мусорное ведро:

– Не там лохов ищете, ребята!

Надо ж, а мне бы и в голову не пришло… Но на то ведь и опыт, который только и можно противопоставить ухищрениям воришек – не танками же их атаковать. Да в нашей фирме и танков, кажется, нет…

Потом мы поднялись на второй этаж, где, как я уже говорил, торгуется сантехника, всякие прибамбасы для кухонь и ванн и много-много всякой хозяйственной и галантерейной мелочёвки. Первым делом Манон повыдвигал наугад ящики пластмассовых шкафчиков, затем заглянул в тумбы под раковинами, а по пути снял крышки с больших и огромных пластмассовых баков. Он заглянул даже в железные трубы для печных вытяжек, под увесистые конфорки чугунных плит и ещё во множестве потайных мест, где воры могли бы спрятать, до удобного для выноса случая, «отложенный» ими товар.

Я был в восхищении! Манон даже крышки иных электрических чайников приподнял! Мы бы ещё долго продолжали в том же духе, но пора было идти выпускать продавцов, и потому на первом этаже будущий напарник лишь бегло подвигал спецодежду на вешалках, заглянул в резиновые сапоги, да отворил дверь-образец в «комнату» из четырёх разных дверей, выставленную на нашем пространстве фирмой по их изготовлению и продаже.

– Там тоже, бывало, кое-что находилось, – бросил он мимоходом.

Так вот во время подобного – не знаю уж настолько ли тщательного – всё же он в прошлом гражданский автомобилист, а не вояка, а может и даже более! – обхода Батырджан и нашёл ту рваную упаковку. Впрочем, в этом случае вор не прибегал к ухищрениям, а просто ткнул упаковку под ту стойку, где висел сворованный им фонарик.

– Он явно действовал не сдуру, сразу избавившись от упаковки, – рассуждал Манон. – Без неё фонарик легче спрятать на себе, да он и не зазвенит на выходе: датчикам не на что реагировать. Ну, а если кто из персонала и заметит у него в руках фонарь – да хоть бы и мы с вами, всегда можно отбрехаться, мол, мой это собственный – у вас, дескать, света в магазине мало – вот и ношу подсветить. И включить дурака: «А что, и в „Строителе“ такими же торгуют?! Вот не подумал бы…».

– Это место видно с двух камер – на втором и третьем мониторах, – рассказывал мне Манон, – но ни с одной так, чтобы была видна и стойка с фонарями на самом верхнем крюке. Вы смотрите на трансляцию с этих камер, а я пойду в зал и буду изображать, будто ворую.

В самом деле, обзор, даже пусть и перекрёстный, с обеих камер в отделе электрики нам мало что давал. Вижу, как Манон приблизился к стеллажу и стал, привстав на цыпочки – он существенно ниже меня, снимать с крюка аналогичный фонарик. Одна камера показывала его спину, а вторая «видела» его только тогда, когда он выходил от стойки в проход, да и то мелко – она висит дальше от места кражи. Да, кот наплакал информации, но всё-таки кое-что.

– Что вы об этом думаете? – спросил Манон, когда вернулся.

– Во-первых, это был взрослый, мне кажется, человек – ребёнок бы без подпрыгивания не дотянулся.

– Пожалуй, – согласился Манон. – Но если это ребёнок, и он в самом деле подпрыгивал, нам даже легче будет его обнаружить, пересматривая видеозаписи.

– Потом, вор в любом случае осмотрелся, когда начал рвать упаковку – это же не обычное действие покупателя, выбирающего товар; он постарался сделать это, когда нет чужих глаз.

Манон и тут согласился:

– Значит, он должен вести себя более подвижно, чем остальные покупатели, может быть даже – суетливо. И совершать больше действий руками, причём порывисто: упаковка такая, что нелегко разорвать. Хотя он её только надорвал в том месте, где к картону приклеен прозрачный колпак, чтобы был виден товар.

– Всё равно дома, распаковывая что-то подобное, я руками разделить их не могу – беру нож или ножницы, – возразил я. – Значит, он применял большие усилия, и это должно быть видно на мониторе – хотя бы судя по движениям плеч.

Так мы составили если не словесный, то психомоторный портрет злоумышленника и приступили к самому главному – поиску его на видеозаписях. На предстоял сизифов труд! Мы же понятия не имели, какого числа и в какое время случилась кража. Вряд ли, конечно, давно: всё же охрана не ботфортом консоме хлебает, как остроумно когда-то переиначил известную поговорку в своём «Алом парусе» в «Комсомолке» мой покойный друг, его, «Алого паруса», создатель и пестователь Юра Щекочихин – не сразу пусть, но нашла бы.

Мы выбрали трёхдневный поисковый диапазон, исходя из того, что находка имела место 26-го, а прозевать её могли максимум день. Проще было бы, если б вор бросил её на пол – тогда бы подозрительное рваньё принесли нам или своему начальству уборщицы. Но упаковка лежала не на самом виду, а под нижним уровнем фонарей, и только цепкий глаз Батыра, привыкшего за десятилетия за рулём держать в поле зрения все аспекты дорожной обстановки, определил при обходе, что из под них торчит уголком нечто «нештатное».

Начали прочёсывать с 25-го августа, поскольку улика была найдена накануне ещё до открытия магазина. Этим, как рассказывал мне Манон, сперва занимался один Батыр – он нашёл, ему карты в руки. Подключался временами и Манон, и в итоге они основательно прошерстили видеозаписи того дня, но ничего подозрительного не обнаружили. 25-го к тому стеллажу вообще никто, похоже, не подходил, люди только проходили мимо в разных направлениях, не останавливаясь.

В часы тапочного, как я его прозвал, сидения, в свою смену подключился к фронтальному просмотру и я, начав с изучения видеозаписей с самого утра 24 августа. Мне тоже ничего значимого не попалось. А вот Батыр, кажется, нашёл!

Он оставил мне метки точного времени и, когда сменил меня в зале, я пошёл по его следу. В самом деле, в объективы камер попал мальчишка, пришедший с отцом, который тянулся и подпрыгивал к фонарикам. Потом уходил – видимо, отец звал его: звукозаписи, естественно, нет, так что приходится лишь догадываться. Затем снова упорно несколько раз возвращался. Наконец, снял фонарик, повертел в руках и вроде как что-то с ним сделал.

– Он? – спросил, вернувшись в дежурку через час, Батыр.

– Похоже, да, – неуверенно подтвердил я. – но что-то меня смущает.

Уже стоя в зале и машинально совершая быстро ставшие привычными манипуляции, я понял что именно: мальчик тянулся, но не к самому верхнему крюку, а тому, что ниже, – это раз, а два – упаковка краденого фонаря, как говорил в начале, бело-голубая, а того, что снял мальчик, – вроде бы бело-чёрно-оранжевая. Однако утверждать точно по поводу цвета покамест нельзя – камеры дают очень нечёткое изображение мелких товаров. Я до сих пор не могу, гладя них, отличить один мелкий товар от другого: то ли это винтики-болтики в пакетиках, то ли шпингалеты, то ли – электроустановочные штуки. И увеличить нельзя, как в сериалах, когда опера приходят в магазин или банк, просят охрану найти им нужные записи и просят увеличить изображение, чтобы прочитать номера то автомобилей, то денежных купюр, то документов и т. п. На допотопных мониторах «Строителя» не увеличишь ничего, да и цветопередача размытая, первобытная – явно на пикселях сэкономили в своё время.

Надо посмотреть, как этот мальчишка с отцом выходили, решил я для себя и, сменившись, уже без проблем изловил подозреваемых у второй кассы. Что сказать: фонарь фигурировал снова, он был, как мне показалось немного другой и в другой упаковке, а главное отец парня за него заплатил.

Мальчик, когда эту запись посмотрели Батыр, а потом и Манон в свою смену, был реабилитирован. А вор так и остался не найден.

– Вероятно, – предположил я, – он поступил умнее: высокий парень снял мимоходом, не суетясь, присмотренный раньше фонарь, а потом где-то в мёртвом, для камер, пространстве – таких ведь в «Строителе» правда немало? – сорвал упаковку…

– Что же тут умного?! – перебивая меня, рассмеялся, Манон. – Снял, значит, упаковку где-то, а потом вернулся на место кражи и, всем рискуя, подсунул её под нижний ряд фонарей? Очень «умно»!

Ну, не знаю. И никто пока не знает.

А вторая в мою бытность кража случилась прямо при мне. Более того, она сразу раскрылась, но всё же произошла – и я ничего не смог сделать.

Было это уже в сентябре. Я подменял Манона по его просьбе – он провожал сына, заехавшего к нему с Урала после отпуска, в военную академию и хотел побыть с ним и семьёй. Позвонил мне накануне – а я только пожалуйста! Дел у меня каких-то личных в выходной нет, кроме писания этого сериала, а он хлеба не просит – можно и отложить: впереди-то вечность. Да и лишняя копейка не помешает к заработку, кстати, неплохому. Мне директор охранной фирмы при первой встрече предложил 1300 рублей за дневную смену и 1800 – за ночную, что в общем-то справедливо: днём охранник с напарником, да и, если что, подсобят другие мужчины из числа продавцов, а ночью ты, запертый со всех сторон, с судьбою один на один. Если кто замыслит грабить, то тебя первым и пристукнет, не дрогнет – это вам не кино «Операция Ы». Я даже отдал ему должное, сказав Сергею Бахвалову, что ожидал, если честно, меньшего. «Ну, вот так», – немного самодовольно улыбнулся Сергей Владимирович.

Правда, потом, поговорив с напарниками, я с удивлением обнаружил, что им, да и всем многочисленным охранникам «Альфы Секьюрити», у которой под охраной объекты по всему Колпину и не только, он платит существенно меньше – за ночное дежурство вообще лишь какие-то жалкие шесть сотен рублей. Манон, немного уязвлённый услышанным от меня, но всеми силами старавшийся скрыть это от старшего земляка, как у нас в Туркестане принято, согласно милой моему сердцу исламской бытовой культуре, даже высказал предположение, что я, возможно, не так его понял и надо бы мне сразу всё прояснить.

– Позвоните ему после работы, спросите? – посоветовал он, но я решил сделать иначе, чтобы не светить Манона – мало ли как это может сказаться на нём.

«Отстрелявшись» первым «залпом» смен, я вечером 24 августа, сев дома ужинать, написал Бахвалову почтительную эсэмэску: «Добрый вечер! Докладываю: отработал две дневных и одну ночную смены. Мой организм этого даже и не заметил – собственно, как я Вас и заверил при первой встрече. Настроение очень хорошее: памятуя, Ваши слова, что у Вас дневная смена стоит 1300 руб., а ночная – 1800, уже заработал 4400 руб. Негусто, понятно, но такие уж времена – не зря я Вам тогда признался, что ожидал меньшего и потому приятно удивлен. 7 таких „троиц“, как мною отработано, – и получу 30 тыс. с хвостиком. Спасибо, со стариками так мало где уважительно обращаются!». Думаю, если ошибся, он тотчас начнёт трезвонить, мол, какие там ночью 1800 – всего 600 и всё такое прочее.

Однако опровержения не пришло – ни голосом, ни письменно. Перезвонил Манону: он, услышав, чувствую, сильно расстроился. Оно верно: что думать? Неужто Бахвалов решил их с Батыром «кинуть»? Но Батыр хоть работает всего лишь с 7 августа, а Манон-то уже сколько лет – за что его-то?

Так тогда и повисла эта тема. Манон несколько раз справлялся у меня, не прояснилось ли с зарплатой, но всё осталось по-прежнему. Бахвалов после той эсэмэски пару раз заскакивал к нам на минутку: один раз принёс мне с опозданием сделанный бэджик, другой зачем-то к Манону, но ни словом о зарплате или той моей эсэмэске не обмолвился.

Впрочем, это ни коим боком ко второй краже, что я упомянул, не относится. Было всё просто, как лопата, никакой увлекательной детективщины – сплошное расстройство и чувство оплёванности.

Стою я в середине дня в зале. Напарник, некий великовозрастный Володя, пока тут не упоминавшийся и впредь упоминаемым не будет, поскольку, если перевести выражение, использованное Маноном, на печатный язык, разгильдяй, целый день, в часы тапочного сидения болтавшийся по магазинам, и в этот раз, вместо того, чтобы не отрываться от мониторов, бросил небрежно:

– Мне надо до «вертолёта» сходить.

Небрежно, поскольку формально именно он, а отнюдь не острый умом и напитанный жизненным опытом, очень ответственный и собранный Манон является старшим смены – то есть, как бы бригадиром четвёрки охранников «Строителя» на Веры Слуцкой. Но, в силу его феноменального разгильдяйства (держим в уме более точное непечатное слово!), именно Манон и график смен составляет, и начальство в курсе всех текущих вопросов держит, и новичков типа меня учит и пестует. Я почему впервые увидел этого яркого представителя колпинского специфического «общества» только в сентябре, хотя начал работать задолго до этого, а стажироваться вообще 14 августа? Да потому, что 15-го – это на фирме день зарплаты, Володя (полный ленинский тёзка, если официально, но фамилию не скажу, чтобы не позорить в общем-то незнакомого мне человека) решил, по рассказам Манона, пустить её на пропой души, и явился на работу только недели три спустя. Всё это время за него работал Манон, о чём Володя, похоже, не очень и сожалел, сказав мне только при первой встрече:

– Да, в этом месяце зарплата у меня будет не ахти…

Так вот, пока я стоял в зале, он ушился к «вертолёту» – вы помните, это перекрёсток в Колпине улицы Веры Слуцкой и бульвара Трудящихся, где я квартирую, в квартале от магазина «Строитель». В какой-то момент к кассе пошла, всё ускоряя шаг, худая женщина средних лет с пакетиком, которого у неё, когда входила а магазин, помнится, в руках не было – только дамская сумочка на плече.

Она стремглав пролетела мимо кассы и столбиков-датчиков прямо за ней. Датчики запищали пронзительно. Я преградил ей дорогу:

– Пожалуйста, покажите, что у вас в пакете.

– Ничего! – сказала, как плюнула, женщина и, прытко обогнув меня, бросилась вон из магазина. Я не отставал, снова и снова требуя показать пакет.

– Да что вы пристали? – разыграла обиду воровка, когда мы уже здорово удалились от пространства моей «юрисдикции» и на нас стали поглядывать люди. – Духи у меня это: сегодня купила – видимо, в том магазине не размагнитили.

– Ну так и предъявите!

Что с ней прикажете делать – не валить же женщину наземь, да ещё и не в магазине, который та обворовала. Пройдя ещё несколько метров и продолжая настаивать на своём, я, понял, что на улице мои действия, даже самые скромные, только привлекут ненужное внимание окружающих, и зашагал обратно.

– Что это было? – спросил подходивший одновременно со мной ко входу, но с противоположной стороны, от «вертолёта», это самое чудо в перьях – Володя.

Я коротко объяснил и попросил посмотреть свежую видеозапись, чтобы выяснить, где эта женщина была и что украла.

Оказалось, ничего, к счастью, дорогого: там, где она засветилась, – на втором этаже, среди стоек с галантерейной мелочёвкой, как я установил, сходив на место происшествия, выложены чехлы для стирки белья. Зачем ей было это красть, ума не приложу? Прямо так крайне требовался чехол? А без него, как я, например, стираю, вовсе, если нет денег, нельзя?

Впрочем, Володя, беззастенчиво бросивший свой пост, теперь проявил неслыханное аналитическое участие. По его мнению, спёрла тётка тефлоновую подстилку на гладильную доску. Конечно, она дороже чехла для стирки, но в общем магазин не сильно разорился. Но будь у меня надёжный напарник, прикрывающий тыл, этого бы, скорее всего, не случилось.

Вечером я сказал Манону, позвонившему узнать, как я его подменял, что больше дежурить с таким «напарником» не буду – хоть режь меня, хоть стреляй. Манон замялся, мол, как же мне так перестроить смены, чтоб мы с Володей больше не оказывались вместе, но я, по праву аксакала, сказал, что это уж его проблемы.

Впрочем, дальше события развивались так, что Манону и придумывать ничего не пришлось.

12. БУЛЬОН ИЗ АДСКОЙ СМЕСИ

Что-то я всё последнее время о грустном, а ведь в работе охранника немало, оказывается, и смешного, забавного.

Где ещё так насмотришься на людей в концентрированном виде, как в местах их сознательного скопления? На улице, дома мы все сами по себе – просто граждане, налогоплательщики (или неплательщики), обитатели городской селитьбы, как выражаются архитекторы. А на вокзалах, рынках, транспорте и, конечно же, в магазинах, мы уже нечто иное – утрачивая кое-что личное, обретаем толику коллективного и становимся чуточку муравьями.

Впрочем, это замечено давно и не мной. По отдельности много ли среди нас бунтарей? Да и нет их совсем, если честно. Все смирные да покладистые, терпеливые и пришибленные какие-то, что аж подать хочется, если б было чего. Но вот же Пушкин в «Капитанской дочке» вздрагивает: «Не приведи бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный». А потому, что там уже не русский человек, а люди русские. Люди же – вовсе не арифметическая сумма разномастных человеков, а их – сначала хотел написать щадяще: наваристый бульон, а потом подумал и выбрал горькую правду: адская смесь.

Вот эта адская смесь и плещется, булькает, пузырится в «Строителе» на Веры Слуцкой с 10 утра до 9 вечера без перерывов и выходных. Каждый заходит через стеклянные раздвижные двери индивидуальностью и продолжает считать и внутри, что оно так и есть, хотя на самом деле уже в «чистилище» – небольшом пятачке, где, обнимая выступ стены, стоят ячейки для поклажи, за сохранность которой магазин, как известно, ответственности не несёт, да корзинки для будущих покупок, происходит невидимое преображение. Сквозь лёгкий двустворчатый шлагбаум проходят уже в некотором роде муравьи, подверженные коллективному бессознательному.

За подробностями и деталями отправляю дотошных читателей к Карлу Юнгу, а сам беру под наблюдение вон ту даму, которая, разумеется, сколько-то образована, читать во всяком случае умеет, так что для неё вовсе не китайская грамота висящий прямо над шлагбаумом большой синий транспарант с жёлтой надписью «Вход». Однако она, повинуясь коллективному бессознательному, шпарит следом за семейством с коляской, которую я пропустил, в виде исключения, между столбиками-датчиками у третьей кассы, поскольку шлагбаум у статусного входа может ненароком стукнуть малыша в коляске по носику. А за ней туда же – и бугаище – уменьшенная ненамного копия Кинг-Конга, и стайка девчонок – словом, пошла вода в хату.

Огибаю стойку администратора и с любезной улыбкой подхожу к даме, которая замешкалась, прикидывая, куда первым делом направиться:

– Здравствуйте! Спасибо, что пришли!

– А? Что? Да.., – немного растерянно кивает она.

– Просто на будущее: вход у нас там, – показываю рукой на транспарант над шлагбаумом.

– Ой, да ведь верно! – она вдруг краснеет и порывается вернуться и войти в торговый зал правильно. Сразу видно, что в школе учителя ей не раз говорили, когда влетала в класс после звонка не постучавшись, мол, Сидорова (или Петрова), выйди и зайди, как полагается.

– Бог с вами! – улыбаюсь я. – Раз уж вошли, так и ступайте. Просто впредь входите, пожалуйста, там, где написано жёлтым по синему. Здесь ведь касса: люди расплачиваются, кассир считает сдачу, покупки громоздкие торчат – не очень, согласитесь, всем удобно.

– Конечно-конечно! И как это я так…

Да коллективное бессознательное работает, думаю, не заморочивайтесь – ничего тут особенного!

Возвращаюсь на место – к стойке администратора. Идёт немолодая женщина. Входит, где надо – работает ещё советская приученность к порядку, минует шлагбаум – и оборачивается:

– Добрый день, где тут клеёнку купить?

– На втором этаже. Как подниметесь – сразу направо и до конца зала.

– А где подняться? – начинает она, вертя головой, искать глазами лестницу и уже порывается выйти, приняв за нужную ту, что напротив – в той части здания, где на двух этажах торгуют мебелью.

– Нет-нет! – останавливаю её и указываю в глубину торгового зала: – Вон, видите, где на табло горит зелёная надпись «Добро пожаловать!» – её уже написали, а ваше имя – ещё не успели, – шучу так: утро тёплое, солнечное, даром, что конец августа.

Она смотрит с большим подозрением:

– А откуда они его знают?..

Тут зелёное приглашение на табло сменяется красным: «На 2-й этаж».

– А-а! Всё, поняла! – она удаляется, рассмеявшись и игриво погрозив мне пальчиком: экий, мол, ты, дедуля, шалун.

Такое случается сплошь и рядом – что не могут понять, как попасть на второй этаж. Ничего странного: строймаг не булочная – туда ежедневно большинство людей не ходят, вот многое и забывается – особенно, если ничего раньше в верхнем торговом зале не покупали. Я сам прежде бывал в «Строителе» пару раз в год, если не реже, и все перемены там, которые неизбежны, оказывались для меня новостью. Правда, лестница на второй этаж где была, там и остаётся, слава богу, но ведь никто не обязан о такой «мелочи» помнить.

Это ладно! Иные мечутся в поисках выхода. Их у нас два с голубыми столбиками-датчиками с логотипом магазина – между первой и второй и у третьей касс.

Из недр торгового зала идёт мужчина, который ничего не купил, руки пустые, даже корзинки нет. И по мере приближения к кассам начинает метаться. Редкий момент: людей у касс вообще нет, и кассирши треплются о своём о девичьем. Казалось бы, выходи себе с богом по прямой, у третьей кассы, так нет. Он подошел к ней вплотную, потоптался, потом отшатнулся и пошёл дальним ходом – между второй и третьей.

На выходе из магазина я его перехватил и деликатно спросил – очень уж мне это было любопытно! – почему он выбрал именно такой извилистый путь, ведь доступен был и прямой.

– А что, можно и там? – удивился он почему-то.

– Разумеется – проход же свободен!

– Надо же, – призадумался он. – Буду знать.

И уже спустившись с крыльца магазина, вернулся и сказал очень приветливо, даже прочувствованно:

– Ещё раз спасибо! – хотя благодарил-то впервые. Я, правда, не знаю, за что.

В следующее моё «стояние при стойке» – снова похожая ситуация. Женщина подходит к третьей кассе и замирает как вкопанная – а глаза у самой полны неподдельной растерянности. Потом вроде хотела ступить, но опнулась – очень точное слово писателя нашего деревенщика, жаль, что забытого – Ивана Акулова; оно встретилось мне впервые в ранней молодости в его романе «Касьян Остудный», а больше ни у кого не попадалось, – так вот опнулась, то есть словно наткнулась на невидимое препятствие.

Я пошёл ей навстречу – путём через датчики, от которого всех покупателей отговариваю.

– Видите, – говорю ей, – ни колючей проволоки, ни высоковольтного электричества – иди не хочу.

– Правда? Здесь можно?

– Вообще-то кассы – это самое подходящее место для выхода! – заверяю её.

Тогда она решительно даже не проскакивает, а пропрыгивает мимо датчиков и, повернувшись вполоборота и крикнув: «Я ничего не брала!», – радостная вырывается на волю улицы.

Тут очень кстати упомянуть ещё одно проявление покупательского коллективного бессознательного – правда, лишь у моих ровесников и чуть помладше – у молодёжи оно не работает. Редкий из одуванов, как я, выходя, не заверит, что ничего не купил, а если с пакетом, то не сунет мне его под нос, чтобы непременно удостоверился. Один старик, помнится, даже достал сложенный пакет из кармана и развернул передо мной, пошуршав внутри рукой.

– Да верю я, что вы не Арутюн Акопян!

– Амаяк, – поправил меня, проходя с насмешливой улыбкой мимо нас, мужчина средних лет.

Старик сложил пакет сызнова, спрятал в тот же карман и вздохнул:

– Очередное свидетельство нашего возраста: они уже не помнят великого Арутюна и не понимают, что сын – лишь его бледное подобие.

Старик был с внучкой, девочкой-подростком.

– А кто такой, дедуля, Амаяк? – спросила та.

Тот рассмеялся и махнул рукой:

– А эти уже и Амаяка не знают. Время, время сходить с дистанции…

Другой мужчина из младших, если взять меня выпускником, классов вышел тоже без покупок и без поклажи и вывернул передо мной карманы.

– Да что ж вы выставляете меня в глазах людей каким-то держимордой?! – говорю с деланной обидой. – Не надо выворачивать карманы – это слишком!

– Надо – не надо, а лучше-то вывернуть, – философски высказался он во всемирно-историческом так сказать разрезе. И пошёл себе к выходу с так и не заправленными обратно карманами.

– Людей шмонаете? – вывернул у меня из-за плеча со смешком пришедший в эту минуту на смену Манон. – Смотрите, директор увидит – ему не понравится.

Есть и обратное.

Грядёт супружеская пара – именно грядёт, как в мясоедовском исполнении лицейского задания Кошанского: «Се с Запада грядет румяный Царь Природы». Во всех руках у них по доверху набитой пластиковой сумке с флюсами жёстких покупок, но в ячейке не оставляют. Я всегда таким удивляюсь: сам, даже если среди поклажи нет предметов, подобных продающимся там, куда захожу, всегда кладу поклажу в ячейку – лень же с собой таскать.

Но это, конечно же, право, а не обязанность покупателей. Вот и эти «грядут» и своим правом пользуются.

– Простите, у вас в сумках нет наших случайно товаров? – спрашиваю по упрощённой схеме: ясно ведь, что я имею в виду.

Они останавливаются шага через три, пройдя меня, с такой-то массой, своей и покупной, по инерции, переглядываются: вот, мол, какой остолоп, и супружник начинает демонстративно выкладывать содержимое сумок прямо на стойку администратора.

– Ваше, – с ехидным нажимом, – свежее мясо.

Шмяк мокрый пакет!

– Ваша, – с не меньшей надсадой, – картошка.

Шмяк пыльный пакет!

– Ваше, – я уже не обращаю внимания на артикуляцию, – печенье.

Шмяк коробку с южнокорейским «Чоко-паем», ошмётки бисквита которого, надо думать, от его удара уже держатся только на скрепляющих их маршмэллоу и шоколадной глазури!

– Это вы зря, – говорю. – Вы же знаете, что тут не продуктовый магазин и это всё нас не интересует.

– А зачем тогда спрашивать ерунду?! – взвивается супружница, явно истерзанная ПМС.

– Служба такая, – вкладываю в ответ горсть надежды на понимание. – Нередко приходят с тем, что в продаже и здесь. И тогда случаются казусы. А они вам нужны?

Тут до мужа вдруг что-то доходит, и он совершенно меняет тон.

– Мы идём дверную ручку посмотреть и несём образец.

– Вот это всё? – я шутливо округляю глаза, обводя перстом их занявшие полпрохода сумищи.

Он вытаскивает с самого низа одной из двух своих сумок, откуда-то чуть не из-под арбуза хромированную ручку для межкомнатной двери и протягивает мне.

– Я бы с этого и начал: сообщил охраннику, что у меня только продукты, кроме этой вот ручки.

– И что тогда? – разинула роль супружница.

– А вот смотрите!

И открываю нашу с напарниками техническую ячейку в самом верхнем ряду.

– Нет, мы лучше с собой понесём – а то потом вытаскивать! – капризно заверещала супружница на опережение, не понимая смысла моих действий.

Ничего, пусть попереживает – я тоже переживаю, что вот-вот явится с очередного перекура любительница вайпера и выговорит мне за мокрое пятно от мясного пакета на её стойке.

– Вуаля! – грациозным жестом фокусника, насколько позволяет мой возраст, я извлекаю из ячейки… бумажную ленту. Супруги смотрят непонимающе. – Давайте вашу дверную ручку.

Муж подаёт, и я приклеиваю к ней небольшую нашлёпку со штампом нашего магазина, каких у меня полная лента.

– Вот теперь можете смело идти – и никто не будет иметь к вам ни малейших претензий, – напутствую я подхвативших с пола в знаменитом власовском рывке все четыре сумищи супругов, испытавших почти катарсис, и не отказываю себе в удовольствии дать им напоследок виртуального пинка. – Только на кассе всё же скажите, что мясо брали не здесь, а на рынке.

А сам быстренько подтираю бумажным платком, который у меня всегда в кармане, розоватое пятно на стойке администратора.

Ещё меня веселят забывашки. Им-то, конечно, не весело, когда хватятся какой-то пропажи. Но я и посмеиваюсь в душе лишь над теми, кто всё же находит у нас утраты, с которыми мысленно уже навсегда попрощался.

В магазине «Строитель» не пропадает ничего. Если покупатель что-то забыл или обронил, то либо охрана спрячет у себя в технологической ячейке, где мы держим, как я уже говорил, запас бумажных самоклеющихся нашлёпок на предметы, схожие с продающимися нас, с которыми приходят покупатели, а также тряпичные рукавицы, которыми пользуется, впрочем, только Манон, когда таскает корзинки от касс в стопки у входа в торговый зал, либо администратор.

Когда я впервые заступил на работу, Манон меня предупредил: тот цветастый твёрдый футляр для очков, что лежал у дальней стенки нашей служебной ячейки, он обнаружил на столе для упаковки покупок за несколько дней до того. Судя по внешнему виду, он женский, так что если женщина спросит, чтобы я ей отдал.