Читать книгу "Отличник"

Я шагал, не глядя под ноги. Невольно наступая на плоды, подскальзывался, ужасаясь содеянному, так как ощущение такое, что давишь что-то живое. Искал равновесие, искал на тропинке свободное место и бежал дальше. И снова наступал, давил, ужасался. Все это повторялось, как в кошмарном сне. Наконец, добрался я до воронки, ставшей прудом. Вся поверхность этого пруда пузырилась от больших и частых капель, падавших с небес. Саломеи не было. Я даже не стал обходить пруд кругом, побежал назад к дому. Зонт, выданный мне Татьяной Николаевной, только мешал. В саду он цеплялся за ветки, на открытом пространстве выворачивался в другую сторону, вел себя, как парашют, то есть тащил меня прочь от дорожки. И уж само собой, от дождя не защищал. Сообразив все это, я его сложил и бежал под дождем совершенно без укрытия. Прибежав в дом, я уже знал. Где она и что мне необходимо делать. Велосипеда ее на месте не оказалось, что только утвердило меня в мысли, что следует искать ее на обрыве. Оседлав тот велосипед, который в предыдущий раз был закреплен за мной, я, не слушая отговоров, стал крутить педали.

Какие же страшные грозы бывают в средней полосе России! Особенно страшно сделалось, когда оказался я в поле, а вокруг – ни души. Раскаты грома были такой силы, что закладывало уши. Невозможно было не то, что ехать, но даже стоять в полный рост. Приходилось всякий раз затыкать уши пальцами и садиться на корточки. А молнии? Они хоть и объяснены наукой и укрощены в лабораториях, но от этого не легче. В особенности, когда нет поблизости громоотводов и они, как ножи краюху, начинают полосовать небо у тебя над головой. Тут невольно тобой овладевает страх. И страх, доложу я вам, почти что нестерпимый. Представьте себя на моем месте, вы один в поле воин, в вас мечут, как копья, молнии с небес, гром гремит ужасный, так и кажется, что земля после очередного раската треснет пополам, в глаза, за шиворот, течет вода и надо ехать на металлическом велосипеде, считай, верхом на громоотводе, молниеуловителе. Каких же нервных и физических затрат стоила та поездка, каких трудов. Дорога стала скользкой, велосипед заносило то влево, то вправо. Грязь налипала на шины и затрудняла движение. Несколько раз, теряя равновесие, я падал с велосипеда. Весь вымок, выпачкался, изнемог и уже идя к обрыву, велосипед даже не вез, а тащил волоком. Там, на обрыве, со мной произошел еще один забавный случай. Я поставил велосипед у дерева, чтобы не таскаться с ним, не мучаться и пошел искать если и не Саломею, которой нигде видно не было, то хотя бы какие-то следы ее пребывания. Нового костра я не нашел и, не зная, что подумать, где еще ее искать, стал возвращаться к велосипеду. Вот тут-то все и началось. Велосипеда на месте не оказалось. Он пропал самым настоящим образом. Дерево я узнал, а велосипеда возле него не было. Удивительнее всего то, что и красть велосипед в лесу, под ливнем и молниями, было некому. Однако, сначала я этой пропаже даже обрадовался. Я закричал:

– Саломея, брось эти шутки, поедем домой!

Но на мой крик Саломея не отозвалась; тогда я, немного струхнув, крикнул уже другое:

– Чего ты, морда, прячешься? Я тебя вижу! Отдай велосипед и иди своей дорогой!

На это тоже никто ничего не ответил.

«Какая Саломея, какие воры, кто кроме меня может гулять в такую погоду по лесу, – мелькнула в голове здравая мысль. – Давай, ищи хорошенько, вспомни точно, у какого дерева оставил».

Я вернулся к дороге, снова пошел от нее к обрыву и нашел железного коня. Велосипед стоял, как мне показалось, облокотясь на то же самое дерево, у которого я пять минут назад его не обнаружил. Ну, что тут скажешь, может, у него были свои дела, так сказать, надобности, по которым он отлучался.

Я не стал его ругать, воровато оглянулся, нет ли какого подвоха и, схватив велосипед за раму, потянул его к дороге. Дорогу к дому я преодолел более успешно. Нежели путь к обрыву. Уже не так часто падал, хотя, надо признаться, разок поваляться в грязи пришлось. Но я уж этим сильно не смущался. Прокатавшись под ливнем около двух часов, я, наконец, оказался под крышей. И кто же меня первым встретил? Конечно, это была Саломея, которая, если судить по внешнему виду, никуда из дома и не отлучалась. У меня мелькнула мысль еще у пруда, что она, может быть, на чердаке и по возвращении из сада я хотел подняться, проверить, но как-то в один миг показалось мне несомненным то, что она на обрыве и про второй этаж, любимый ею, я уже не вспоминал. И утвердило меня в этой мысли отсутствие ее велосипеда, который, как потом выяснилось, она отдала для дела соседке.

Я, наверное, выглядел очень жалким, когда вошел с улицы в дом. Все просто ахнули и стояли какое-то время в оцепенении, ничего не предпринимая. Просто стояли и разглядывали. Я тоже стоял и смотрел на них. Ощущение было такое, что я сплю и все окружающее мне видится во сне.

Мне было не тепло, в этой теплой светелке, но я знал, я просто уверен был в том, что они непременно сейчас что-то предпримут, что-то сделают для того, чтобы это тепло пришло ко мне. И я не ошибся. Меня заставили раздеться, снять с себя всю мокрую и грязную одежду, растерли полотенцами. Тут же, пока Саломея растирала меня, Татьяна Николаевна подала стакан горячего чая. Горячий чай, в такие минуты совершает настоящее чудо. Снимает озноб, колотье, прогоняет из жилок стужу. Выпив чая, я перестал стучать зубами и дрожать. Далее было вот что. Саломея взяла у дядьки бутылку американского виски, той самой «водки», от которой изжога, и стала растирать меня содержимым бутылки. Растерла практически всего. Растерла мне грудь и спину, растерла руки и ноги. На бедрах, вместо промокших от дождя трусов, у меня было сухое полотенце. Бедра растирать она мне не стала, но предложила это сделать самому, для чего повела по ступенькам вверх, на чердак. Рука ее в тот момент была очень горячая. Я это как-то особенно отметил. Вспомнилось еще и то, что хозяева на нас смотрели очень странно, растерянно, но промолчали, не сказали ничего. Саломея сама, как мне показалось, дрожала, увлекая меня на второй этаж. С излишней трагичностью она ухаживала за мной. Сама стаскивала сапоги, снимала носки. Мои мокрые ноги, которые от влаги были бело-синие, я имею в виду ступни, стиснула несколько раз в своих ладонях, чтобы дать крови ход, как-то согреть. Конечно, она чувствовала себя виноватой, но не до такой же степени.

Ухаживая за мной, она просто пришла в какое-то исступление. Когда вела меня на второй этаж, приговаривала:

– Ведь ты не сердишься, правда? Я глупая, а ты… Ты должен простить. Пойдем к воздуху, пойдем скорее, мне нечем дышать.

Поднявшись в пустынную знакомую залу, мы с ней остановились у самой койки. Несмотря на различные звуки, исходящие от капель, падавших с крыши в подставленные под них посудины; слышимость была поразительная. Даже тихий шепот, отражаясь от стен и потолка, многократно повторялся эхом. Было в этом, несомненно, что-то мистическое.

– Ну, что же ты? – шептала мне Саломея. – сними с себя полотенце и хорошенько разотрись. Не стесняйся меня. Хочешь, я тоже разденусь? Вот видишь, я же не стесняюсь тебя. Ты замерз, ты можешь заболеть, это я виновата во всем. Я знала, что ты собираешься ехать в лес, хотела спуститься, но раскапризничалась. Это моя вина, это я виновата во всем. Но я согрею тебя, согрею.

Я медлил, Саломея, наоборот, торопилась. Она сняла с себя одежду и обращалась ко мне с все более нарастающим жаром:

– Ты меня теперь ненавидишь? Ответь мне. Да?

– За что? Нет, конечно же.

– Ты добрый. Ты прощал убийц, – имелся в виду Леонид, – жалел воров.

Был разговор. Я как-то обмолвился, что воры – это или больные или несчастные люди, в любом случае достойные жалости, а не осуждения.

– … И, конечно, простишь меня, дрянную девчонку. Ведь ты уже не сердишься на меня? Не станешь стесняться?

С этими словами она стащила с меня полотенце и мы обнялись. В том месте, где горным хребтом должен был выступать позвоночник, у Саломеи была ложбинка. Это, пожалуй, единственное, что я отметил сознательно, как факт, поразивший меня своей неожиданностью. Это единственное, что запомнилось отдельно, от общего ощущения ее, как женщины.

После ночи объятий и поцелуев наступило утро. Свистели птицы, шумели листья. Саломея ходила по просторной мансарде совершенно голая, прогуливалась между посудинами, в которые все еще продолжала изредка капать вода и получала от этого видимое наслаждение. И я получал громадное наслаждение от созерцания ее нагого тела. И были мы как в Раю до грехопадения. Состояние было именно райское, неземное, никакого вожделения, никаких страстей. Были наги, но не стеснялись своей наготы.

Саломея ходила, словно летала, словно парила, кидала на меня взгляды, полные радости и благодарности и смех у нее был тихий, счастливый.

– Ты худой, как Кощей Бессмертный, – говорила она, смеясь, любовно разглядывая мои руки.

– А ты прекрасна, как сказочная Василиса, – вторил я ей таким же ласковым и счастливым голосом.

Саломея смеялась до слез и лезла ко мне «под крылышко». Отсмеявшись, она спросила:

– Правда, хорошо то, что было?

Я согласно кивнул головой.

– Давай, это не будет у нас слишком часто, а то… А то исчезнет… В общем, праздник станет буднями. Мне бы этого не хотелось. А тебе?

Я снова кивнул в знак согласия. Когда Саломея оделась, то принялась поднимать поочередно ноги, поднимала высоко, то одну, то другую и удивлялась новым возможностям, появившимся у нее.

– А раньше я так не могла, – восторженно сообщала она.

Однако и мне, вставая с постели, нужно было что-то на себя надевать. А одежда моя к тому времени была даже не стирана, ее только замочили. Спустившись и достав из шкафа разное старое тряпье, Саломея отобрала для меня то, что по ее мнению, мне могло бы подойти. Несомненным и единственным достоинством принесенных ею вещей была сухость, но для того, чтобы носить их на себе перед любимой девушкой, одного этого было мало. Я капризничал и принесенные ею вещи не надевал.

– Это же брюки отца. Надень, пока твои в негодном состоянии. Не пойму, что тебя в них не устраивает.

– Не могу.

– Почему?

– Там у них, на самом красивом месте, слишком много пуговиц. Пока застегнешь, руки отвалятся, а расстегнуть даже и не старайся. Сколько их там? Тридцать или сорок?

– Не сорок и не тридцать, а семь, ну пусть восемь. Хочешь, я сама тебе их застегну и расстегну, когда понадобится?

– Это единственное утешение. И как я не взял ничего про запас? – ругал я себя вслух, рассматривая брюки Сергея Сергеевича со всех сторон. Я стеснялся их надевать, не хотелось выглядеть нелепым, но потом, когда примерил, вынужден был признать, что брюки сидели на мне, как родные, были лучше моих, Саломея, так просто пришла в восторг, ей отцовские брюки на мне очень понравились.

После шедшего всю ночь дождя на электрических проводах висели прозрачные капли, готовые сорваться и упасть, но отчего-то не срывавшиеся и не падавшие. Свежо, хорошо было после дождя, светило солнце, вовсю распевали птицы.

Когда я умывался во дворе, пришла Саломея с полотенцем и сама меня вытерла им. Вытерла нежно лицо, шею, грудь, руки, а затем это полотенце взяла да поцеловала. Все это походило на какой-то обряд, мне это и нравилось, а в то же время и настораживало. Смешно я, однако же, выглядел на отражении в зеркале. Был совершенно не похож на себя. Взгляд имел виноватый, как у собаки, стащившей со стола хозяйский кусок мяса. Щеки были свекольного цвета, такие, каких не было отродясь. А все из-за нее.

Саломея тем временем в дом не торопилась. Держа полотенце в одной руке, она другой рукой обняла мокрый ствол липы и, покружившись вокруг него, стала рассматривать свою ладонь, на которой остались частички слетевшей коры. При этом она стала задавать вопросы, исподволь бросая на меня короткие внимательные взгляды. Она расспрашивала о своих предшественницах, говорила, что ей, конечно, все равно, но все же интересно.

– Ведь мы теперь ближе, чем родные, – говорила она, – и я хочу узнать о тебе как можно больше. Если возможно, то практически все.

Я как-то совсем не ожидал такого разговора и не был готов к нему. Мне бы следовало пропустить кое-какие страницы из своей личной жизни, но я, растроганный ее словами, рассказал, конечно, все. И о прыжке с подоконника, и про баню, и про то, что было после нее и конечно, про Хильду, включая и то, как Леонид с Антоном, сами того не зная, поглумились над моим чувством.

– Ты очень страдал?

– Страдал? Да я жить не мог, умирал.

– Однако, живешь, – упрекнула она, – и на вид очень счастлив. Все проходит, все забывается. Как это не хорошо. А этого твоего Леонида я видела в институте. Видела мельком, один только раз, но запомнила хорошо, – Саломея говорила с нескрываемой ненавистью, будто бы мстя за меня. – Какой отвратительный, холодный и неподвижный взгляд у него, взгляд пресмыкающегося.

Понимая, что, говоря таким тоном, она заступается за меня, я, испытывая благодарность, рассмеялся.

– Правда, правда, – не унималась она, – я у ящериц и змей в террариуме такой взгляд видела.

Саломея называла Леонида негодяем и циником, говорила, что ему будет трудно на ком-либо жениться, так как он являет собой тип законченного эгоиста. Говорила, что заочно жалеет ту несчастную, что решится связать свою жизнь с ним, ибо с ним никакой жизни не будет, а будут лишь сплошные мучения. Я защищал его, говорил, что Леонид другой, что у него есть масса достоинств, но Саломея стояла на своем и отказывалась мне верить.

Ни Андрея Сергеевича, ни Татьяны Николаевны дома не было. Как впоследствии выяснилось, ходили в магазин за продуктами, а, возможно, магазин был только предлогом, чтобы не мешать молодым. Мы завтракали с Саломеей вдвоем.

Саломея пила молоко, и у нее на верхней губе остался еле заметный молочный след.

– У тебя усы, – сказал я, имея в виду, разумеется, этот самый след. Но она поняла меня по-своему. Тут же встала, подошла к зеркалу и стала рассматривать свои бесцветные крохотные волоски, скорее, пушок, росший на верхней губе. Она настолько этим увлеклась, что не сразу заметила и сообразила, что именно имел я в виду. Когда же сообразила, стерла след носовым платком, взглянула еще раз на свое отражение и отошла от зеркала.

– А если бы у меня действительно были усы, ты любил бы меня? – спросила она, подходя к столу.

– Конечно, – ответил я и прибавил, – только тебе пришлось бы по утрам бриться вместе со мной, что не всегда приятно.

– А я бы не брилась, – совершенно оставив серьезный тон и почти что смеясь, говорила Саломея, – я бы отпустила усы попышней, да бороду подлинней, как у Карабаса Барабаса. И ты, театральный человечек, меня бы боялся. Боишься? – она с ногами забралась ко мне на колени и притворно схватила за горло.

– Боюсь, боюсь, уже боюсь, – смеялся я, – и даже трепещу.

Саломея склонила ко мне голову и тихо сказала на ушко:

– Пойдем в твою комнату. Я тебе семейный альбом покажу.

Мы пошли в отведенную мне комнату, в ней было прохладно. Я собрался затопить печь, но уж слишком много было пепла и в самой печи и в поддувале. Растворив настежь две дверки, я выбрал совком золу. Набралось целое ведро. Набив печь сухими дровами и запихнув под них две пригоршни мелких стружек, я зажег огонь. Прикрыв большую дверцу, я хотел уже было подняться с корточек, но внимание мое привлек небольшой костерок. Он горел на сером от пепла дне поддувала. Это были мелкие стружки, провалившиеся через колосники. В печи огонь тем временем разгорался, было слышно, как трещали сухие дрова (дрова хранились прямо в доме, поэтому оставались сухими) под напором охватившего их пламени, а этот маленький костерок горел беззвучно, ласково, и у меня не хватало сил оторвать от него глаз.

– Прикрой и поддувало, – послышался голос Саломеи. – Если дверца настежь, то тяги не будет.

Тяга была даже очень хорошая, но я спорить с Саломеей не стал. Любоваться этим костерком в то время, когда на тебя смотрят, тебя ждут, не представлялось возможным.

Отойдя от печи и сев рядом с Саломеей, я стал думать о том, что часто в жизни своей ловил со стороны неодушевленных предметов направленный на меня влюбленный взгляд. Со стороны леса, озера, поляны. Я не мог ошибаться. Я физически ощущал поток любви, эту светлую благодатную силу. И сейчас, после костерка, я понял очень простую и естественную вещь. И лес, и озеро, и поляна, – все имеет свою душу. И даже этот маленький костерок, он тоже живой, и пока живет, то есть горит, – любит. Как интересен, как непостижимо прекрасен мир вокруг нас и как мудр, добр и любвеобилен должен быть его создатель.

Саломея тем временем листала альбом и показывала мне фотографии. На них были Андрей Сергеевич, Татьяна Николаевна, и кое-где отец Саломеи – Сергей Сергеевич. Вот они у реки, на травянистом пляже играют в волейбол. А вот уже на огороде, убирают картошку. Вот на Красной площади стоят, одетые по тогдашней моде. Сергей Сергеевич на фотографиях моложе меня, практически еще мальчик. Андрей Сергеевич в военной форме, в галифе, подтянутый. Его просто не узнать. Нет на лице этой страшной гримасы. Все молодые, красивые, полные сил и надежд.

Глядя на озаренные лица людей из прошлого, мне всегда хотелось поинтересоваться у опустившихся нынешних, куда все ушло? Я имею в виду не молодость, а стремления, порыв. Все грезили открытиями, свершениями, подвигами. Намеревались открывать Америки, изобретать вечные двигатели, сочинять стихи и музыку. Верили в то, что им под силу мир перевернуть. А в результате, словно по какому-то тайному сговору, все согласились обменять высоких дум полет на привычное, земное. На миску, койку и удобства (у кого во дворе, у кого в квартире). Или в самом деле существует такой закон, по которому Высшие силы заинтересованы в людях, как в однородной безвольной массе, как в «углеродных поленьях» для отапливания вселенной? Нет, не верю, не может такого быть. Не удобрять собой землю приходит человек, а приходит возделывать ее. И не энергией, исходящей по смерти, согреет он вселенную, а своей любовью преобразит он ее, энергией жизни. Только так, а иначе нет смысла ни в вере в Бога, ни в любви к ближнему.

Следом за альбомами с фотографиями мы смотрели книги с иллюстрациями Босха и Брейгеля. Саломея мне рассказывала о них, об их работах, а я слушал мелодию ее голоса и млел. Даже на уродцев, изображенных кистью Босха, на их воспаленные, тяжелые взгляды, как две капли воды, схожие со взглядом Андрея Сергеевича смотрел с умилением. Мне-то ближе был Репин, Суриков, тот же Куинджи, познакомивший нас, но я делал вид, что и эти художники мне очень близки и интересны.

Когда в комнате стало достаточно тепло, Саломея отложила книги в сторону и сняла с себя платье. Она хоть и говорила «давай это не будет у нас часто», но на самом деле только этим одним и занимались. Упражнялись и днем и ночью. Я окончательно исхудал, под глазами появились заметные тени, стал «прозрачным», как совершенно справедливо подметила Татьяна Николаевна. Но Саломея не желала этого замечать, и продолжала соблазнять меня. В отличие от меня ей вся эта «эксплуатация человеком человека» шла только на пользу. Она становилась все прекраснее, выглядела все здоровее. Никаких теней под глазами, никакой прозрачности.

Незаметно пролетели две недели. Мы с Саломеей вернулись в Москву.

Забор Андрею Сергеевичу я починил, поленницу подправил, даже скворечник соорудил и повесил. Сделал еще массу полезных и нужных дел, а что не успел, обещал доделать в августе. Хозяева меня очень полюбили и звали к себе в конце лета. Я обещал приехать.

Глава 22 Нянька

Очень быстро закончились две недели, проведенные вместе с Саломеей в деревне. По возвращении в Москву она мне торжественно присвоила звание смотрящего за рыбками, вручила ключи от квартиры и уехала вместе с курсом в Италию. Появилась возможность поехать, посмотреть и их профессор воспользовался ситуацией, повез птенцов своих в вечный город.

Присматривать за рыбками и кормить их я должен был до возвращения ее мамы из Каунаса.

У Саломеи был аквариум, в нем плавало шесть рыбок: четыре скалярии, очень добрая, огромная золотая рыбка и дикий похожий на бычка серый сом. Этот сом постоянно сидел под корягой, а когда рядом с аквариумом никого не было, он выбирался из своего укрытия и начинал гонять золотую рыбку так, будто собирался добиться взаимности. Мне он не нравился, один вред и беспокойство были от него. Всю эту компанию необходимо было кормить мотылем через день, на мотыля Саломея оставила деньги. Она просила пожить четыре дня, покормить рыбок два раза. Но, конечно, главным ее беспокойством были не рыбки, а собственный отец. В деревне Саломея у меня спрашивала

– Объясни, зачем люди пьют? Вкусовых наслаждений при этом человек никаких не испытывает, скорее, наоборот. Да и потом ощущаешь себя не в своей тарелке, а это же страшное состояние. Можно сделать то, за что потом будет стыдно. Я не права?

– Права.

– Зачем тогда все это? Это пьянство?

– Ты права. Позор один, да и больная голова, ты меня прости.

– Я не про тебя. Мне понять хочется. Люди знают, что выпив, теряют человеческий облик и все равно пьют.

Я все же грешным делом думал, что она имеет в виду меня, но, пожив несколько дней с Сергей Сергеевичем, понял, о ком она тогда рассуждала. Понял и сообразил, кто тогда поднимал трубку телефона, дурным голосом приказывая мне больше не звонить.

Итак. Что же у нас получалось? Мама Саломеи Эсфира Арнольдовна повезла свою маму, Розалию Эльпидифоровну, в Каунас, к брату, Матвею Пепельному. Перед отъездом, встретившись со мной и узнав, что я буду кормить рыбок, она чуть ли не на коленях просила меня не оставлять ее мужа без присмотра, на что, как я успел впоследствии убедиться, у нее были самые серьезные причины.

И как же я намучился за эти четыре дня!

Узнав, что дома ни жены, ни дочери нет, Сергей Сергеевич обрадовался и пустился в запой. Хорошенько напившись, он достал из шкафов и хранилищ все свои костюмы, где они якобы мялись и портились без света и воздуха и стал развешивать их повсюду. При этом впадал в панику, плакал и говорил:

– Вот, посмотри, двадцать восемь дорогих костюмов есть, а счастья нет. У тебя есть костюмы?

– Нет.

– Что значит « нет»? Ни одного?

– Ни одного.

Он посмотрел на меня подозрительно, дескать, разве такое возможно, разве можно жить, не имея ни одного костюма.

– Жаль, что мои тебе не подходят по росту и размеру, – сказал он, отводя глаза, – я бы тебе какой-нибудь подарил.

На самом деле Сергей Сергеевич лукавил, слишком уж они ему были дороги и на такой подарок, я думаю, он бы не решился. Если бы и решился, то, конечно, не в ту, пьяную минуту. В ту пьяную минуту он был настолько влюблен в свои костюмы, так искренне их обожал, что ни дочь, ни жена, ни тем более я, посягнуть бы на них не могли. Сказали бы: «Жизнь твоих родных зависит от костюма», и он, я ручаюсь, ответил бы, не задумываясь: «Костюм не трожьте, делайте с родными, что задумали».

– Правда, красивый? – интересовался он у меня, держа в руках костюм болотного цвета. – А сколько завтра на улице? В нем, наверное, будет жарко. А может, и нет. Я его завтра надену. Ты мне завари чайку.

– У вас нет чая, и вообще ничего из продуктов, – вырвалось у меня, хотя, наверное, следовало об этом и промолчать.

У меня в голове не укладывалось, как это так, взять и оставить пустой холодильник. Люди не бедные, в чем же проблема? Потом я узнал, что в прошлом году Сергей Сергеевич, оставшись один, швырялся продуктами в прохожих, так сказать, кормил, угощал. Поэтому-то все и подчистили, оставляя его одного.

Известие об отсутствии продуктов Сергей Сергеевич воспринял спокойно.

– Сходи, пожалуйста, к соседке, – сказал он. – Займи чая, хлеба, сахара и молока. Скажи, что я потом отдам. Если будет кобениться и говорить: «Адам триста лет жил», то можешь плюнуть ей в лицо.

Само собой, я пошел и купил все это на свои деньги. Да кроме заказанного, купил еще и картошки. Сергей Сергеевич понял, что я ходил в магазин, но вместо того, чтобы предложить финансы, он сказал:

– Я устрою тебя на хорошую работу, там ты будешь получать приличные деньги, и тебе ничего не придется делать. Вот, Дмитрий, костюмы есть, а счастья – нет, – он вдруг горько заплакал и сквозь слезы и сопли промычал, – ты верующий? Я хочу креститься, а крестного у меня нет. Вот такая беда.

– Если хотите, я могу быть вашим крестным, – растерянно сказал я.

Он разом перестал плакать и в словах моих, услышав какую-то ловушку, подвох, корыстный умысел, стал тут же уверять, что все на самом деле хорошо.

– Да нет, не надо. Крестных полно, только свистни, сбегутся. Я вот им, сволочам, выбил огромную площадь под медицинский центр, а они сдали все в аренду. Напустили продавцов автомобилей, валютные обменники поставили и ничегошеньки медицинского. Вы же меня подводите, говорю, любая проверка из Госкомимущества… Спросят, кто дал разрешение? Почему не по назначению используете? Не понимают люди. Я им говорю: «Не понимаете слов, на вашем месте будут работать другие». Орать стали. «Не глухой, – говорю, – тише».

Сергей Сергеевич вдруг замолчал, прислушался, встал, прошмыгнул в ванную, там намочил тряпку и стал ею мыть пол.

– Ненавижу пыль, грязь, ненавижу, – приговаривал он. – А костюмы у меня шикарные, скажи, Дим? Очень красивые. Их бы накрыть целлофановой пленкой, чтобы моль не ела, да пыль не садилась. Они просто прекрасны, просто восхитительны. Давай, пойдем, повесим их обратно в шкафы. Я бы их и на ночь оставил, но боюсь.

– Тут из одного костюма выпало удостоверение сотрудника милиции, – сказал я, подавая ему красные корочки.

– Это… Никому не говори. Это разрешение на ношение оружия.

Он спрятал удостоверение и дополнительно выпил водки. После чего меня просто замучил.

– Свари картошку, помни ее, подай, помой тарелку и кастрюлю. Дай руку, а то я иначе не засну. Я скоро умру, Димка, у меня обнаружили метастазы, а это конец. Не хочу умирать, боюсь. Была у меня первая жена, был ребенок, болел болезнью Дауна, слышал о такой? Я его очень любил. Он умер в три годика. Ты верующий? Как думаешь, на том свете страшно? Я не боюсь, потому, что делал и делаю одни только добрые дела. Телефон не поднимай, звонят одни просители. Все им дай, дай, дай. Какие же подлые люди. А ты хороший, ты добрый, я тебя люблю.

Он весь затрясся и полез целоваться в губы, я отстранился от поцелуя.

– Ты не подумай, что я пидорас, – принялся оправдываться Сергей Сергеевич. – Я их сам ненавижу. Но будь я женщиной, я бы замуж за такого, как ты, пошел. Ты не предашь, не бросишь, я людей знаю. Дай руку. Какая у тебя сильная энергетика. Не уходи. Не уходи, пока я не засну. В доченьку мою втюрился? Дерзай, дерзай, я только «за». А если найдешь другую, у которой сиськи побольше, смело бросай ее, я не обижусь. Ой! Ой! Кольнуло! Ой, плохо! Дмитрий, я тебя умоляю, займи, займи у соседки, сбегай за водкой. Я потом отдам. Сбегай, а то умру, а то погибну, если сейчас не выпью.

Я медлил, не знал, что и делать, Сергей Сергеевич не унимался:

– Сходи, милый, я тебе отслужу. Не обслужу, а отслужу, как серый волк Ивану Царевичу. Давай, сходи, а то подохну.

Делать нечего, сходил я в магазин, принес ему бутылку. Он ее выпил и снова полез целоваться. Я снова уклонился, и он снова ударился в красноречие:

– Да ты не бойся, я не голубец. При моей-то должности их столько вокруг вертится. Все хотят быть поближе к власти. Бывало, засыпаю и не знаю, с кем. Потом оглянусь за спину, как дам локтем по зубам, сразу отстанут.

Я не ночевал у Сергея Сергеевича.

Как-то пришел утром рыб кормить, вонь стоит по всей квартире. Не добежал хозяин до туалета, все осталось на полу. Причем, не в одном месте, а по всему коридору. Сил прибраться у него не было. Он взял и прикрыл это безобразие газетами. Сам ходил голый, в халате, с незапахивающимися полами. Видно было, что стыдно ему, но и сделать ничего не может. Руки дрожат, трясется весь. Попросил сбегать за бутылкой. «А то умру». Мне страшно было оставлять его одного в таком состоянии, позвонил соседке по лестничной площадке, толстой хамоватой бабе с низким голосом, попросил присмотреть за ним, сам побежал за бутылкой.

Когда я вернулся, было все прибрано, пол в коридоре вымыт, а самого Сергея Сергеевича соседка в ванной подмывала, как младенца.

– Стой, не трясись. Чего стесняешься? – властно говорила она. – Петушка своего прячет. Я за жизнь свою таких орлов повидала, не чета твоему.

Я сказал, что купил бутылку и поставил ее на кухонный стол. Попросил соседку, чтобы она дала Сергей Сергеевичу опохмелиться, но не позволила бы напиться.

Сергей Сергеевич, улучив момент, опасаясь соседки, умоляющим голосом просил зайти к нему через полчаса. Я зашел через час, они голые спали в семейной постели. Бутылка была пуста. Я не стал будить, ушел.

Когда из Каунаса вернулась Эсфира Арнольдовна, то есть когда я сдавал ей мужа с рук на руки, Сергей Сергеевич сидел на подоконнике с взлохмаченной головой, с одутловатым лицом, с заплывшими красными глазами. В розовых, с кроличьими хвостиками, женских шлепанцах на ногах.

Моя вахта закончилась. Денег, мною потраченных, не вернули, даже не поблагодарили. Не поинтересовались, чем четыре дня питались. Видимо, матушка Саломеи решила, что муж ее сорил деньгами, а я и ел за его счет, да и пил с ним вместе. Но, как бы там ни было, я был рад уже и тому, что отмучился. Жалел только об одном, что, поддавшись минутной слабости, юношескому порыву, пересказал Сергей Сергеевичу то, чего бы не следовало пересказывать.

Когда он узнал, что я отдыхал у его старшего брата, то стал расспрашивать, что о нем говорили, как вспоминали. Ну, я и сказал, как на духу, что говорили. А именно, что за зиму, когда жил у них, сгрыз морковки двадцать пять килограммов (на что он молча достал и показал мне вставную челюсть). Что запачкал, так как не мылся и пододеяльника не надевал, дорогое ватное одеяло, которое пришлось выбросить. «Привык спать без простыней, как грязный цыган». Ну и все то, что уже известно.

Чувствовала душа, что добром все эти откровения не кончатся. Хотя какие от этого могли быть последствия, даже не предполагал.