Читать книгу "Отличник"

Глава 30 Квартира

Будучи вольным слушателем в ГИТИСе, живя в средней школе и занимаясь в ней драмкружком, не раз посещала меня мысль зайти к тетке в гости. По странному стечению обстоятельств ее дом был прямо у школы. Матушка моя давно с ней не поддерживала отношений. После того, как тетя Варя развелась с ее родным братом, а теткин сын, мой двоюродный брат Валерка, уехал в Казахстан, так даже открытками к празднику не обменивались, а когда-то дружили – не разлей вода.

Как-то вечером я все же решился, зашел. Тетка жила очень бедно, – ни холодильника, ни телевизора, сломанный пылесос, треснутые стекла в оконных рамах, отклеившиеся обои. И настроения никакого у нее не было. Мне не обрадовалась, новости свои не рассказывала, мои не слушала. Я предложил поклеить обои, она отказалась. Я оставил ей телефон школы, телефон Леонида и ушел. После этого посещения не вспоминал о ней четыре года, а тут вдруг, Леонид сказал, что меня разыскивает Варвара Антоновна. Я даже сразу и не сообразил, что это она, а как вспомнил, сразу же поехал к ней.

Квартиру не узнал. Холодильника и телевизора не появилось, и пылесос не заработал, но квартира была, как новая. Тетка сделала ремонт, развела цветы, вся квартира утопала в зелени. И Варвара Антоновна была в нарядном платье, в новом парике. Сообщила, что уезжает на два года за границу и просит меня пожить. То есть, боясь оставить квартиру без присмотра, она предлагала мне такую тяжелую работу: жить в ее трех комнатах, поливать цветы и охранять квартиру. Жильцов она пустить боялась, так как непременно или сожгут, или так приживутся, что потом не выселишь.

Уезжая, тетка все никак не могла прописать меня, временно, конечно, не хватало то одной справки, то другой. Мы пришли с ней в жилищную контору, с тем, чтобы уладить все полюбовно, а она там принялась кричать и скандалить.

– Успокойтесь, – говорили ей.

– Я не успокоюсь, пока вас всех не уволю, – демагогически заявляла она, крича на женщину, которая там занимала должность главного инженера. Эта женщина должна была поставить печать на документе. Естественно, после такой прелюдии не поставила.

– Пойдем отсюда, – кричала тетка, обращаясь ко мне, – рожи ихние видеть не могу.

Мне даже в какой-то момент показалось, что она намеренно скандалит, чтобы мне не позволили жить в ее апартаментах. Сама пригласив меня жить, она вроде как и не могла уже дать обратный ход своему решению, а вот таким иезуитским способом, чужими руками, руками сотрудников жилконторы, пожалуйста, почему бы и нет. А чем еще можно было объяснить ее безобразное поведение? Естественно, после таких угроз в адрес главного инженера, угроз ничем не подкрепленных, вопрос о моей прописке если и не завис в воздухе окончательно, то уж точно перекочевал в самый дальний ящик стола.

Тетка так и уехала, предоставив мне самому решать вопрос с пропиской.

– Если от меня будет нужно что-то, напишешь, вышлю, – сказала Варвара Антоновна на прощание. Что она могла выслать? Это были пустые слова.

К чести работников жилконторы замечу, что они долго меня не трогали. С домашними цветами получилась осечка. Как помните, чуть ли не первым и неизменным условием моего проживания в квартире была поливка и уход за цветами. Тетка не поленилась, часов восемь потратила на то, чтобы я на практике освоил уход. Я должен был поочередно сносить цветы в горшках в ванную комнату, там поливать их из лейки отстоявшейся намагниченной водой, протирать каждый листочек мягкой теплой губкой. Все это показалось мне баловством, ничем не обоснованным капризом, то есть поливать цветы я не отказывался, я намеревался их поливать из лейки отстоявшейся водой, но не желал носить их в ванну. И это нежелание носить их в ванну как-то незаметно для меня переросло в нежелание их поливать, даже не сдвигая с места.

Отбила мне тетка любовь к уходу за цветами. Ее вина. Забыл о цветах совершенно. Когда наконец вспомнил, и готов был даже на те жертвы, о которых настаивала Варвара Антоновна, уезжая, приносить жертвы было некому. Цветы засохли. Засохли до странности быстро и безвозвратно, засохли не только вершки, но и корешки. Так что обливать, понимай, откачивать, реанимировать, было поздно. Засохли так, как будто я их прямо в горшках возил под палящее солнце пустыни. Делать было нечего, я выбросил землю с сухими остатками корешков и вершков, горшки помыл, высушил, сложил и спрятал. Мысленно приготовился к предстоящей головомойке.

Как только я вселился, ко мне зашел сосед по лестничной площадке Стас Синельников. И мы с ним в честь новоселья хорошенько выпили. А был в тот день праздник и меня к себе в гости ждал Леонид. Я Леониду позвонил, объяснил ситуацию, но он ничего не хотел слушать. «Приезжайте вдвоем, а иначе ты враг мне». Мы и приехали.

Стас Синельников, попав в такое непривычное для него общество, зажался, от зажима стал хорохориться, стал хамить, грозить, пугать всех окружающих: «Да кто вы такие? Я, между прочим, бывший пожарник, а если вы понимаете, то это система МВД, я всех вас скопом могу арестовать, и мне за это ничего не будет, так как я служил и законы знаю».

Все на него накинулись, может, отчасти и справедливо, меня попросили забияку увести. Компания, у которой не было общих тем, нашла себе предмет для разговора. Стали изощряться, понося на чем свет стоит Стаса Синельникова и поругивая робко меня.

Сам по себе случай интересен только тем, какие из него все сделали выводы. Я, конечно, покаялся, просил прощения, но меня не хотели прощать и находили в этом радость.

– Ты злоупотребил добрым отношением к себе, привел в порядочный дом неизвестно кого.

– Ну, простите меня. И сосед просил прощения, – Стас, действительно, просил прощения.

– Да причем тут это? Ты испортил вечер.

На самом деле не испортил, а спас, но доказывать это не хотелось и играть в эти фальшивые игры тоже, так как для Фелицаты Трифоновны, говорящей мне всю эту напраслину, как ни для кого другого, все это было очевидно.

Фелицата Трифоновна становилась ворчливой и не терпела, когда ей перечили, даже тогда, когда она несла полную околесицу. Леонид так же повел себя странно, в этом глупом разговоре стал держать сторону матери. Причем делалось это все так же нелепо.

– Да уж, провинился ты, Димитрий, теперь не отмоешься.

Я не мог понять, серьезно он говорит или шутит.

– Я что – человека убил, ограбил кого? Объясните. Ничего не могу понять.

– Да ладно, не начинай.

Я смотрел, как люди из ничего, из пустяка, на ровном месте выращивали какие-то обиды, искали врага, виновного в их бедах и неудачах. Синельников же, наоборот, очень переживал. Я ему не говорил, что меня ругали, но он словно чувствовал:

– У тебя такие интеллигентные друзья, а из меня там, за столом, дерьмо полезло. Я тебе, наверное, сильно навредил.

– Да ничего.

– Ты уж меня прости, и у своих друзей за меня попроси прощения. Они у тебя славные. Одно слово – высший свет.

С соседом я очень сдружился, был он простой и добродушный. Уговорил меня с целью заработать, сходить на пункт переливания крови, сдать четыреста семьдесят грамм за гроши. Кровь там можно было сдавать не чаще, чем раз в месяц, тогда в поисках дополнительного заработка, мы поехали с ним в Шатуру, он был родом оттуда и сдали там еще по четыреста семьдесят грамм. Во время этой, второй сдачи у меня закружилась голова, но все же кровь я досдал. Заработал немного денег.

Особая история с приобретением холодильника. У Варвары Антоновны, как вы помните, холодильника не было, а без холодильника жить даже бедному студенту не сладко. Вот Стас, видя мою беду и предложил забрать холодильник у приятеля. Приятель купил себе новый, дачи у него не было, вот и хотел выкинуть старый на помойку. Синельников приятелю говорил: «Зачем тебе корячиться, тащить его на помойку, отдай соседу моему. Он сам холодильник заберет, сам вытащит, да тебе еще за него бутылку поставит». А мне говорил: «Работающий, хороший холодильник, возьмем всего-навсего за бутылку, да с ним же эту бутылку вместе и разопьем». Получалось, у всех была своя выгода.

Поехали мы со Стасом за холодильником, распили с хозяином бутылку и отправились в обратную дорогу. Отправились не одни, а с ценным грузом. Хмель ударил в голову и вместо того, чтобы везти холодильник на такси, повезли его в автобусе, причем, «Икарус» пропустили, а погрузились в старый «ЛИАЗ», с задней площадкой.

– Ты что, богатый? – спрашивал меня Синельников, не обращая внимания на пассажиров, которых пришлось потеснить, – на такси хотел ехать. И на автобусе спокойно довезем.

На самом же деле везли не спокойно, было много проблем. На нас все косились, скрежетали зубами, некоторые, не выдерживая, ругались. Были и такие, которые подсмеивались, крутили пальцем у виска. Чей-то ребенок забрался внутрь, и мы его чуть было не похитили. Сплошной нервотрепкой была эта дорога, но деньги она все же сэкономила.

И стал я жить с холодильником, в котором хранить было практически нечего.

Жил я в теткиных апартаментах, иногда появлялся и в общежитии.

– Кто-то донес, что ты живешь на квартире, – докладывал Зурик.

– А ты что?

– Обижаешь. Или у нас не существует студенческого братства? Я же не стану подтверждать клевету. «Его две недели нет, где он?» «Живет, – говорю, – живет. К тетке ездил, помогал. Ну, что вы». Поверили. Это же не столько в твоих интересах, сколько в моих. Сам понимаешь.

И, несмотря на то, что все закончилось благополучно, после таких вот серьезных сигналов, я ездил ночевать в общежитие на Трифоновскую и мозолил там глаза тем, кто сомневался в моем существовании.

Зурик при мне молился Кришне, кормил прасадом и навязывал в чтение кришнаитские книги. Комическая история произошла с участием его брата. В одно из таких моих посещений общежития к Зурику в гости пришел родной его брат Георгий, который совсем недавно перебрался в Москву и работал водителем, возил какого-то начальника. Об экзотическом увлечении старшего сына индийской религией в семье уже все знали. Зурик читал мне письма из Тбилиси, в которых мать слезно умоляла его не заниматься этой ворожбой. Я это к тому, что младший брат, придя в гости к старшему брату, сидел и ничего не ел, не пил, чего бы Зурик ему не предлагал. А Зурик, как нарочно, хотел попотчевать брата Георгия именно блюдами ведической кухни.

– Нет, нет, – отказывался тот, – я как раз поел перед тем, как к тебе зайти.

Напряженность все нарастала. И тогда я предложил выход.

– Тогда, может, чаю?

– Да. Чаю, – с радостью согласился Георгий и посмотрел на меня с благодарностью.

И тут, надо на мгновение отвлечься от нашего повествования и пояснить, что Зурик чай, как таковой, не употреблял, ни черный байховый, ни зеленый, так как в них находились возбуждающие ферменты, а ему, по условиям его нового верования, возбуждения следовало сторониться. Под словом «чай» Зурик понимал отвар из различных трав и ягод. В тот день, по моей просьбе, он сделал «чай» из черносмородинного листа и сушеных ягод земляники. Именно такую смесь, такой «чай» он брату своему и подал.

Мы сидели, разговаривали. Георгий, довольный тем, что, не обижая брата, может находиться в нашей компании, развеселился, много рассказывал о доме, о матери и, когда чай в его кружке совсем уже остыл, он взял и отпил из нее. И тут случилось то, что случилось. Он замер на полуслове, понял, что его все же отравили и он теперь если и не умрет, то непременно станет кришнаитом. И это предательство, это злое дело сделал не какой-нибудь враг, а его старший брат.

Все это очень явственно отражалось на его лице, все эти мысли. Он отшвырнул кружку в сторону, упал на колени и схватился за горло. Первым желанием его было исторгнуть из себя весь тот яд, который ему дали выпить, но перенеся несколько болезненных спазмов, он понял, что ничего из этого не выйдет. Глядя на нас исподлобья, перед тем, как наброситься, стал спрашивать:

– Что это было?

Причем у меня спрашивал по-грузински, а у Зураба по-русски. Когда мы сказали – я по-русски, Зураб по-грузински, что это листья смородины с сушеными ягодами земляники, Георгий не успокоился. Его можно было понять: сказали чай, а подсунули невесть что.

Только после моих показательных глотков и уверения в том, что я не кришнаит, он немного пришел в себя, но долго не задержался, вскоре ушел. Зурик находился в подавленном состоянии. Я долго не мог его развлечь. Да и что я, в сущности, мог предпринять? Такая реакция его родни была закономерным следствием его верования в Кришну.

Глава 31 Тамарка. Дружок. Тонечка

1

С Тамаркой, как вы помните, я познакомился в драмкружке, была она самая красивая и самая талантливая из всех моих учеников. С тех пор прошло четыре года. Снова встретился с ней в метро, на станции Арбатская Арбатско-Покровской линии. Она стояла у стены с дощечкой в руках. На дощечке было написано: «У нас умерла мама, мы хотим есть». Рядом с Тамаркой стояла шестилетняя ее сестричка с протянутой рукой. Таким образом они просили милостыню.

Я подошел к Тамарке, поздоровался. Заметил, как мгновенно, прямо на моих глазах у нее расширились зрачки.

– А-а, это вы. Все еще меня помните?

– А почему я должен был тебя забыть?

– Кто знает. Может, вам директор приказал меня забыть, а вы ее и послушались. Тогда же послушались, когда она велела вам меня из драмкружка выгнать.

– Да. Послушался. Ты меня прости… Что мы о пустом, у тебя такое горе.

– Горе? А-а, это. Нет, мать жива. Я просто таким образом деньги зарабатываю.

– То есть как?

– Как видите. Времена такие настали, иначе не проживешь.

– Это же афера, уголовное преступление. Неужели ты этого не понимаешь?

Я стал ее отговаривать от подобного занятия, проговорил с ней более часа. Все это время к ней в руки прохожие клали деньги.

Узнав о том, что она умеет работать на швейной машине, я ей предложил возможность зарабатывать легально. Шить чехлы для диванов и кресел на фабрике Чурхенова. Она согласилась. На следующий день мы шли с ней устраиваться на работу.

Ночью прошел сильный дождь, повсюду были лужи, мы пробирались по узким сухим тропинкам, оставшимся на неровном асфальте. Тамарка баловалась, ходила по краям луж, где-то шла прямо по луже, меряя глубину. Ботинки на толстой подошве ей это дурачество позволяли. Доходило до того, что топала по луже ногой, с целью забрызгать меня. При этом, один раз поскользнувшись и потеряв равновесие, чуть не упала в лужу сама. Я вовремя ее поддержал.

– Что ты балуешься? – выйдя наконец из себя, сказал я.

– Не знаю, наверное с детством еще не рассталась.

– Да ты и есть настоящий ребенок.

– Зачем тогда на работу тащишь? По нашему законодательству эксплуатация детского труда запрещена.

Тамарка перешла в разговоре со мной на «ты», и я ей на это не сделал замечание, не знал, как реагировать.

– Смеешься?

– Ну, правда. Дал бы ребенку порезвиться.

– Сколько же тебе резвиться? Кобыле восемнадцать лет, стоит в метро, подаяние просит.

– Не кобыле, а жеребеночку, – поправила Тамарка, забираясь в очередную лужу.

Вел я Тамарку к другу Калещука, Тагиру Чурхенову. Его фабрика, выпускавшая мягкую мебель, размещалась в здании учебно-производственного комбината. А точнее, в здании школы, в которой учащиеся десятых классов со всего микрорайона приобретали себе рабочие специальности. Девочек учили шить на электрических машинах, овладевали специальностью швея-мотористка широкого профиля, мальчиков обучали вождению на грузовиках. По мнению организаторов всей этой практики, приобретенные учениками трудовые навыки (занятия по понедельникам, раз в неделю) позволили бы им не умереть с голода в первые дни сразу же по окончании школы.

Директор УПК, человек деловой, следуя в русле радикальных изменений в стране и так называемых новых веяний, сразу же несколько пустующих аудиторий отдал в аренду различным коммерческим фирмам. При этом находящиеся в комбинате производственные мощности, как-то – швейные машины и грузовики, использовались для нужд этих самых коммерческих структур.

На одной из этих швейных машин должна была трудиться Тамарка. Шить чехлы для диванов и кресел.

Мы уже подходили с ней к зданию УПК, к самому подъезду, когда нас на медленной скорости обогнала машина, и из нее вышел Тагир. Я тут же вытянулся в струнку, застегнул на рубашке верхнюю пуговку и приложив правую руку к картузу, как бы отдавая честь, стал рапортовать:

– Товарищ майор, за время вашего отсутствия…

– Вольно, вольно, – сказал Чурхенов, подыгрывая. Он, улыбаясь, пожал мне руку и увлек с собой.

Только поднимаясь по лестнице на второй этаж, я обнаружил, что Тамарки рядом со мной нет. Я выбежал на улицу, она стояла у дверей подъезда. Вся пунцовая, переминалась с ноги на ногу, не зная, что предпринять. Она весь этот розыгрыш приняла за чистую монету, решила, что я ее нарочно заманил с целью передачи в органы опеки или в руки правоохранительных органов. Она находилась в оцепенении и ни одному моему слову не хотела верить.

– Ну, что ты? Я же артист. Я из Одессы, здрасте, – успокаивал я ее. – Что ты так перепугалась? Это шутка, не бойся, пойдем.

Она все еще до конца не верила мне, но все же пошла. Сначала мы зашли в то помещение, где рабочие собирали мебель. Там во всю уже кипела работа. Стучали молотки, визжали пилы, невыносимо пахло едким клеем. Тагир в специально отведенном уголке доставал из сейфа какие-то бумаги, разговаривал с бухгалтером.

– Сейчас пойдем, подождите, – предупредительно сказал он нам.

– Мы тебя на лестнице ждем, – крикнул я, выталкивая Тамарку в двери.

Признаюсь, у меня от запаха лака, красок, клея всегда начинало болеть сердце. Я долго не могу находиться в таких помещениях.

Вскоре Чурхенов освободился и повел нас к швейным машинам. Осмотрели Тамаркино рабочее место, договорились об условиях работы и заработной платы. После чего Тамарка осталась трудиться, а я поехал по своим делам.

Утром следующего дня позвонил мне Тагир:

– Ну, и где твоя красавица? – спросил он.

– А что?

– Да на работу не вышла.

Я поехал на Арбатскую и нашел ее там, со знакомой картонкой, сообщающей о смерти матери. Тамарка сказала, что работать не смогла из-за ворса, беспрестанно летящего в глаза от тканей, идущих на чехлы.

– Перед сном пришлось глаза чаем промывать, – пожаловалась она интимным шепотом.

Мое сердце дрогнуло. «Действительно, – подумал я, – как это так, молодой девчонке и без глаз остаться. А глаза у нее красивые, вторых таких на всем белом свете не сыскать». Я стал подумывать о новом рабочем месте для нее, не на милостыню же жить. Слова о ворсе, летящем в глаза, передал Чурхенову.

– Она просто не привыкла работать, – огрызнулся он. – Да и такого материала, о котором она говорит, у нас нет.

Через день я поймал Тамарку на прежнем месте, и снова заговорил о работе. Она призналась, что солгала мне и открыла настоящую причину, состоящую в том, что ее при раскройке материала принялись щипать за филейные места. А мне не сообщила об этом сразу лишь только потому, что там работают мои друзья, и она не хотела нас ссорить. «Там обстановка совершенно невозможная для нормального труда, атмосфера всеобщего приставания».

Тамарка, действительно, была соблазнительна и говорила на этот раз весьма убедительно. Я ей поверил, поехал к Чурхенову и чуть было не устроил там скандал. Дескать, договорились, что дадут девчонке работу, а сами с грязными лапами. Но Тагир, в ответ на мои нападки спокойно объяснил, что коллектив там женский и щупать ее было некому.

В очередной раз я говорил с Тамаркой, убеждал ее бросить мошенничество, прекратить лгать по всякому поводу и заняться нормальным делом. Девчонка она была не глупая, здраво мыслила, хорошо говорила, был у нее свой, очень интересный взгляд на мир. Она обещала подумать над моими словами, но при этом лукаво улыбалась

– Да что я – нянька тебе? – психанул я. – Сама себе дорожку выбрала и пропади ты пропадом. Прощай.

Я твердо решил оставить бесполезные заботы о ее трудоустройстве и совершенно уверен был в том, что никогда более Тамарку не увижу. Но я ошибся. Увидел на следующий же день, но не на Арбатской, а на площади перед Киевским вокзалом.

2

Получив от тетки квартиру в полное свое распоряжение, радуясь погожим денькам, я полюбил ходить пешком от ГИТИСа через Арбат, через Бородинский мост до Киевского вокзала. Там я садился на метро и ехал до станции Кунцевская.

Тамарка заметила меня на площади, подбежала и взялась за руку, как это делают дети, подбегая к родителям. Я сначала не понял, какая надобность заставила ее так себя вести, но вскоре сообразил. Вскоре все выяснилось. Ее, оказывается, преследовал мужичок с засаленными длинными волосами и жиденькой бороденкой; наряжен он был в пиджачок с чужого плеча и заношенные тренировочные штанцы, на ногах были рваные кеды.

Вел себя этот мужичок очень агрессивно и я, признаться, совершенно растерялся, не зная, что предпринять, что мне в подобной ситуации нужно делать. Слов он никаких не слушал, размахивал руками, намекал на то, что о мировой не может быть и речи, то есть назревала самая настоящая драка. Драться я не хотел, не собирался, а он на драку провоцировал, и сам был готов всякую секунду ее начать.

Тамарка спряталась за мою спину, шмыгала носом, и чуть было уже не плакала. Стали потихоньку подтягиваться зеваки. И тут к косматому приблизился громила и влепил ему затрещину. Косматый злобно выругался, развернулся к нему с желанием ответить, искалечить, может быть и убить и… тотчас передумал. Мстительные желания сами собой улетучились. Он так и замер с поднятыми кулаками. Стоял и завороженно разглядывал железные шары бицепсов своего обидчика. Громила был в майке. Для того чтобы привести косматого в чувство, он дал ему оплеуху (удар кулаком, должно быть, был бы смертельным) и низким, замогильным голосом сказал:

– Считаю «раз», – тебя здесь нет.

Не пришлось даже «раз» говорить. Косматый резво выполнил приказ, только мы его и видели. Казалось бы, всего одно мгновение назад был, хотел затеять драку, бузил, зевак собирал, и в один миг исчез, словно его и не было. Поразительное уважение у нас к слову, сказанному вежливо.

Громила исчез так же незаметно, как и появился, вовсе не претендуя на внимание и благодарность.

Только я собрался Тамарку отругать, сказать: «Видишь, к чему такая жизнь приводит?» как она сама, первая заговорила о том же. Поклялась, что с попрошайничеством покончено. Уверяла, что жизнь мошенницы ей надоела, что ушла от матери, заставлявшей ее заниматься преступным промыслом. Рассказала, о том, как вчера ночевала на лестничной площадке в доме, стоящем на пересечении улиц Шухова и Лестева. Сказала, что ей теперь негде жить и попросилась ко мне на одну лишь ночь. С тем, чтобы избегнуть неверной дороги. Знала, чем меня разжалобить. Я согласился предоставить ей ночлег в одной из трех комнат, которые мне теперь принадлежали. Сразу же оговорюсь, что даже в мыслях ничего низменного не держал, никаких темных думок не думал.

В вагоне метро, в котором мы ехали, все места были заняты. Тамарка прислонилась спиной к дверям, которые не открывались и села на корточки, а немного погодя, прямо на пол. Пассажиры, ехавшие в вагоне, вопросительно смотрели на меня, стоявшего с ней рядом, а на нее поглядывали осуждающе. Я сказал ей, чтобы встала.

– Зачем, – капризно отреагировала она, – ведь нам еще ехать и ехать.

– Встань, я тебе говорю! Люди смотрят.

– Да пусть хоть обсмотрятся. Мне все равно, – намеренно громко, так, чтобы ее слышали, сказала она.

– Мне не все равно, – пояснил я. – Ты со мной едешь, а не одна. Встань, кому говорю, а не то будешь ночевать на вокзале у канализационного люка или, в лучшем случае, на пересечении улиц Шухова и Лестева.

Про люк канализационный я, конечно, более для красного словца, для убедительности. И подействовало.

– Пожалуйста, – повиновалась Тамарка, нехотя вставая и стряхивая пыль с того места, на котором сидела.

– Спасибо, – передразнил ее я, так же нехотя хлопая ладонями себя по ягодицам.

Ехавшие в вагоне люди, должно быть, подумали: «Хороша парочка, один другого стоит».

Когда стояли уже у самой квартиры и я открыл ключом дверь, Тамарка взяла и по-свойски стала вытирать подошвы ботинок о ворсистый коврик, лежавший у соседской двери.

– Нам не туда, а сюда, – одернул я ее.

– Понимаю, монсиньор.

Озорничала Тамарка, бесенята в ее глазах так и прыгали. Меня это все раздражало. Было в ней слишком много беспокойства, слишком много веселья.

Вошла и всему с порога стала удивляться. Стала расхваливать

квартиру.

– Ух, ты! Какие комнаты большие! Ух, ты, какая кухня просторная! Какая большая ванная!

Все было как раз наоборот, – небольшим и не просторным.

– Что ты мечешься? Чего ты хочешь? – попытался я ее остудить.

– Чего хочу? Хочу того, что все хотят. Хочу кольца золотые, серьги с бриллиантами, наряды красивые. Я давно бы уже и оделась и нарядилась, просто не хочу. Я такая. Добренькая. Я все, что у меня есть, раздаю. Были у меня мужики, я все на них тратила. Один даже избил меня, а я его, дура, простила. На Новый год ездили за город, к нему на дачу…

– Не Леонидом звали? – с горькой усмешкой поинтересовался я.

– Нет, не Леонидом, – насторожилась Тамарка, но тут же пришла в себя и продолжала. – Ехали на дачу, он по дороге подсадил одну шалаву. Она поехала с нами Новый год отмечать. Я тогда лишнего выпила, мне плохо стало. Вышла на улицу воздухом подышать, а когда вернулась, смотрю, он уже с ней того, любовью занимается. Я – кричать, тут он меня и ударил, синяк был большой. А шалава та все ко мне лезла, меня целовала при нем. Он на это спокойно смотрел. А после того, как я скандал устроила, шалава ушла. А на улице холодно было, а она пьяная, может, где упала да замерзла, так ей и надо. Потому что избил из-за нее, да и предал. Все не нравилось ему, как я одеваюсь. За мой счет пиво пил, сосиски лопал, и все критиковал мои наряды. Полтора года до него я с мужиками жила и все не могла забеременеть, а от него залетела. Залетела, а он меня бросил. Сказал: «Выкручивайся, как хочешь, это твои проблемы. А у меня и паспорта тогда еще не было, в поликлинику идти страшно, пятнадцать лет от роду, таких не жалуют.

– Погоди, – ужаснулся я, – да ты что? Ты с тринадцати лет взрослой жизнью жить начала?

– Нет. Я оговорилась. Не перебивай. О чем я говорила? Ах, да. Предложили мне аборт сделать за деньги и много запросили, а откуда у меня? Вот и обратилась я к нему, а он предал. Хорошо, подруги помогли бесплатно аборт сделать. У меня уже восемь недель было, а это много. А у тебя нет глянцевых журналов мод? Я по ним учусь одеваться, пользоваться косметикой. Хочу в них сниматься, это моя мечта. И я добьюсь своего. На все пойду, под старичка какого-нибудь лягу. Я уже жила с одним, ему пятьдесят три года было. Я красива, ладно сложена. Я знаю, как всего добиться в этой жизни. Весь мир будет лежать у моих ног.

Я слушал Тамарку, а про себя думал: «Так вот, оказывается, какою она дрянью стала. А может, и была такой, маскировалась. А я-то страдал все эти годы, подлецом себя считал. Сердце болело, – несправедливо поступил…».

– Хочешь, я тебе погадаю? – спросил я и, не дожидаясь ответа, взял ее руку в свою. – О! Совсем плохо дело! Вот, сама посмотри. Не сниматься тебе в красивых журналах, а быть тебе обыкновенной проституткой. Вот, идет линия твоей жизни и плавно перетекает в линию плотской любви и низменных страстей. Все твои фантазии, как ты знаешь, только об одном. Следовательно, твой конец нам ясен. Он не так прекрасен. Как говорил поэт: «Ганг, твои воды замутились». А теперь, давай-ка, одевайся и проваливай.

– Ну, что я такого сделала? Что вы там на ладони увидели? Я не буду больше о мужчинах рассказывать, я хотела открытости…

– Вот, я дверь тебе сейчас и открою.

– Ну, пожалуйста, Дмитрий Алексеевич, не прогоняйте. Подумайте, куда я сейчас пойду?

– А хоть и на панель. Тебе не привыкать.

– Вот так и отчим мамке говорил, что взял не девочкой, а значит, и веры нет. Тебе, говорит, не привыкать.

– Отчим прав.

– Не прав. У вас, Дмитрий Алексеевич, страшные глаза. Вы знаете об этом?

Эти слова меня отрезвили, даже слегка напугали. Я постарался усмирить в себе проснувшегося зверя. «Действительно, куда ей, на ночь глядя, – решил я и как-то сразу совершенно успокоился. Мы прошли с Тамаркой на кухню.

– Поешь что-нибудь, – предложил я, разложив на столе колбасу, сыр и масло.

– Спасибо, не хочу. Я худею. Мечтаю стать стройной.

Я невольно засмеялся.

– Ты думаешь, кости твои похудеют?

В животе у нее предательски заурчало.

– Я сегодня уже ела, – попыталась она уговорить свой живот, – съела банку сгущенки и приняла слабительное. Вот и урчит.

– Слабительное? Может, в туалет тебе надо?

– Не надо. Можно я чай с сахаром попью?

Я налил Тамарке чай в стакан, поближе подвинул сахарницу.

– А я уже утром знала, что приду к вам.

– Специально сторожила на вокзале?

– Нет.

– А как же тогда?

– По приметам.

– Что за приметы?

– Когда чешется правая нога, то я знаю, что это моя дорога. И твой дом, как с автобуса идти, тоже с правой стороны находится. Потом чесались ноги тут, – она потерла свои ноги выше колен, – значит, решила, что может что-то произойти, но вот локоть тоже чесался. Это значит, может ничего и не быть. Вот такие приметы.

– «Того, этого», а может, это вши?

– Какие вши?

– Ну, ноги чешутся, везде чешется. Мыться пробовала?

– Я каждый день моюсь. Я чистая.

– В приметы, значит, веришь?

– А как же, они меня не обманывали. Я не только по приметам живу. Я очень хорошо чувствую людей. Интуиция во мне сильно развита. Могу людьми манипулировать. Во мне это заложено.

– Ты поменьше себя нахваливай. Слишком много говоришь. Ты обыкновенная, глупая мошенница. И, если на самом деле не бросишь…

– Зачем ты меня глупой ругаешь? Ведь сам же знаешь, что это не так. Лучше уж назвал бы меня дурочкой.

– Ишь, чего захотела. Вместо обзывательства, чтобы в любви объяснялся? Так что ли?

Вместо ответа она достала из кармана маленький магнитофон, включила его и под липкую, тягучую музыку из кинофильма «Эммануэль» принялась танцевать. Без улыбки невозможно было смотреть на этот танец. Она кривлялась под музыку, одной рукой оглаживая ноги и грудь, а указательный палец другой руки при этом посасывала. И не просто она все это делала, а как бы со значением, так же фальшиво пародируя страсть и похоть, как это делают персонажи порнографических фильмов, откуда этот прием, без сомнения, она и позаимствовала. Я смотрел у Леонида фильмы, в них таким нехитрым приемом доступные и на все готовые женщины приманивали к себе мужчин. Тамарка так старательно подражала своим учителям, тем «красоткам», что проделывают все это в фильмах, что я невольно захохотал. И хохотал долго. признаюсь, давно так свободно, легко и звонко я не смеялся. Она уже перестала демонстрировать свой танец с самоощупыванием и с самопосасыванием, стояла и, надув губы, смотрела на меня, готовая заплакать, а я все не мог остановиться и продолжал смеяться. За этот смех, за эти приятные минуты я заплачу впоследствии с лихвой.