Читать книгу "Отличник"

Глава 34 Оплеуха

1

Приехали ко мне в гости Толя с Леонидом и подивились увиденному. И квартирой, и собакой, и Тамаркой, и Тонечкой. Все им очень понравилось.

Леонид только вошел, сразу же протянул Тонечке три шоколадные конфеты. Она поблагодарила его и сразу же вслух стала их распределять:

– Эту отдам папе Диме, эту – маме Томе, а эту – Дружку.

– Ох, как напрасно, – сказал Леонид. – я бы на твоем месте конфеты сразу же спрятал, а перед сном, лежа в теплой постельке, доставал бы их по одной и ел. И во рту сладко и сны бы хорошие снились.

– Но ведь так не хорошо, нечестно? – спросила Тоня у меня.

– Дядя Леня шутит, – успокоил ее я и с радостью принял одну из конфет.

Леонид не унимался, он сел на корточки, стал приглядываться к Тонечкиной улыбке и сказал:

– Принцесса, да у тебя уже постоянные зубы растут, а я-то думал, все еще временные. Так тебе же теперь сладкого нельзя. Только мыло, только щетка и зубной порошок. Кончается «беззаботная детская жизнь», скоро пойдешь учиться, а затем жениться, то есть замуж. Ну-ка, ну-ка, покажи мне зубы.

– Да ну тебя, – сказала Тонечка, засмеявшись, и закрыла рукой рот.

Тамарка собиралась идти гулять с Дружком и захватила с собой Тонечку. Мы остались одни в своей мужской компании. Устроившись на кухне, я достал водку, закуску, стали беседовать. Толя тогда увлекался Вейнингером. Всех женщин делил на две категории: мать и проститутка. И из своего пятиминутного наблюдения за Тамаркой вывел, что, несомненно, она относится ко второй категории. И если еще не стала проституткой, то обязательно в скором времени станет. Я, вспоминая ее яркие и откровенные рассказы, с ним и не спорил. Но при этом поймал себя на том, что сказанные им слова испортили мне настроение.

– Дим, а кто она тебе? – поинтересовался Леонид.

– Не знаю. Не думал об этом.

– Как это так? Живешь с такой красавицей под одной крышей…

– Да она еще ребенок.

– Ничего себе ребенок… Плохо, значит, твое дело, раз боишься.

– Перестань. Это Тонечкина сестренка, просто живет с ней, как нянька, как мамка, вот и все.

Только произнеся эти слова, я сообразил всю нелепость, всю искусственность такого положения.

– Понятно, – поспешил Леонид закончить разговор об этом, очень довольный тем, что дорога ему открыта и что ухаживая за Тамаркой, он не встанет у меня на пути.

Толя быстро захмелел и прилег в комнате вздремнуть часок-другой.

Тамарка вернулась с улицы без Тонечки. Тонечка осталась на улице с соседскими детьми. Дети Стаса Синельникова рассказывали ей наперебой современные сказки. Ситуация для ухаживания была самая подходящая. Тем более, что Тамарка, преодолевая смущение, все же пришла к нам на кухню, приготовила яичницу с сосисками, стала заваривать чай.

Леонид, не мудрствуя лукаво и до конца не отдавая отчета в своих действиях, стал перед ней кобелировать. У него сразу же изменились интонации. О чем бы он ни заговаривал, подтекст был один: «Вы мне нравитесь, Тамара, как бы нам уединиться». Он подбирался к ней все ближе и ближе, стал, не замечая того, сладострастно поглаживать ее по спине, стал что-то нескромное ей в самое ухо нашептывать. Тамарка не понимала, что с ним происходит, ее раздражало его поведение.

Я предчувствовал, что на этот раз отмычки Леонида к женскому сердцу не подойдут, замка не откроют. И я не ошибся. Совершенно неожиданно Тамарка встала и ударила Леонида ладонью по лицу. Сделала все это без видимого замаха, так, как будто ее этому научили в секретной разведшколе. Как-то очень умело ударила. Удар был нанесен снизу вверх и, судя по всему, был очень болезненным. У Леонида в один миг струями потекли из глаз слезы, а из носа – ручьями кровь.

После удара Тамарка от нас ушла и закрылась в ванной. Но перед тем, как в ванную зайти и запереться, она одарила и меня и Леонида очень красноречивыми взглядами. Я уже говорил, что ей подчас не нужно было слов, настолько была выразительна.

Обращаясь взглядом ко мне, она негодовала и упрекала за то, что я сидел, сложа руки, намекая на то, что ударить должен был я, а не она. На Леонида же смотрела по-особому, и я ручаюсь, это было посильнее удара. Смотрела так, как смотрела бы императрица на своего холопа, ее взгляд его просто уничтожал, испепелял. И тем был силен и страшен этот взгляд, что в нем не было и капли фальши, игры, кокетства, а была только голая правда, правда ненависти. И чем искреннее был этот взгляд, тем невыносимее было от него тому, на кого он был направлен.

Так на Леонида никто никогда не смотрел, и Леонид от этого взгляда весь сжался, стал жалким и маленьким. Слишком уверен он был в своей легкой победе, в слабой обороне, которая не выдержит натиска его сил. Слишком самонадеян. Чтобы спокойно и бесстрастно снести этот удар.

Я оказался в самом невыгодном положении, на меня свалили вину за случившееся и Тамарка и Леонид.

Я забегал, засуетился, положил Леониду на переносицу лед, завернутый в вафельное полотенце. Другим полотенцем стирал кровь со стола, с пола. Яичница с кровью получилась, так и не ели ее. Но в душе была какая-то радость. Не за то, что Леонида ударили, а за то, что ему сказали «нет». Мысли были даже о том, что теперь в нем начнется процесс возрождения. Вон куда меня занесло.

Леонид, между тем, очень долго не мог прийти в себя. Сидел, скукожившись, насупившись, как старый дед на приеме у зубного врача. Уже и кровь из носа не шла, и чай остывший выпил, а все еще находился под сильнейшим воздействием от случившегося.

– Ну, что с тобой? – утешал его я. – Знаешь, только не сердись. Мне кажется, что если бы ты в жизни получал больше оплеух, то стал бы самым великим человеком на земле.

– А так, – как бы продолжая мою мысль, сказал Леонид, – я превратился в вонючее животное с исключительно скотскими, низменными потребностями. Так?

– Нет. Пока не превратился, но все тенденции к тому.

– И на том спасибо. В молодости, говорят, надо жить так, чтобы было о чем вспомнить в старости. Спасибо, Дима, за гостеприимство. Модестовича не буди, пусть спит. Проводи меня, если можешь.

Разговор у нас по дороге зашел о Тонечке. Леонид окончательно пришел в себя, даже стал подсмеиваться надо мной, над тем, что я играю роль няньки.

– Если бы я себе завел такую воспитанницу, – говорил он, – то не иначе, как для того, чтобы вырастить и воспитать ее на свой вкус.

– Что-то я не понимаю тебя.

– А чего тут понимать. Вырастил бы послушную, во всем мне обязанную жену.

– Жену? – удивился я.

– Или любовницу, – поправился он, так и не поняв до конца смысла моего удивления. – А иначе я себе и не представляю отношений между мужчиной и женщиной.

– Она же не женщина, ребенок.

– Все равно. Ты должен всегда преследовать свой интерес. В каждом поступке должен быть смысл. Здесь, в твоем случае, не ясно ничего. Если бы я тебя меньше знал, то счел бы просто за идиота, но ты, конечно, не идиот, то есть я хотел сказать, что ты не просто идиот, а идиот с сердцем. Чем мне, собственно, и симпатичен, ибо сам я слишком умен и слишком бессердечен. Не обижайся на «идиота», пойми, не могу же я смотреть на мир твоими глазами.

2

На следующий день ко мне в институте подошел Азаруев и сказал, что Леонид его уполномочил получить с меня должок. В руках у Азаруева была длинная «портянка», а в ней, точно, как в бухгалтерской книге, все до единой копейки, потраченное на меня с момента нашего знакомства. О такой тайной бухгалтерии я даже и помыслить не мог. Леонид, в свой образ добавлял все новые и новые краски. Денежная сумма, за все эти годы скопилась, между прочим, не шуточная, но расстроила меня не она; ясно было, что у меня таких денег нет, отдавать мне нечем, а Леонид в деньгах не нуждался. Расстроил меня сам факт, то есть наличие этой бухучетности, просьба вернуть истраченное. Стало стыдно за Леонида. И надо же такому случиться, что вслед за Азаруевым ко мне подошел Тарас, который заехал в институт просто повидаться и в буфете мне рассказал одну занимательную историю.

Оказывается, еще до того, как ему начали давать деньги, он купил лотерейный билет и выиграл достаточную сумму. Достаточную для того, чтобы жить безбедно и писать. Но он не пошел получать эти деньги.

– Понимаешь, – объяснял он, – мне кошмары не снятся уже лет десять, а тут, как только купил билет, вдруг приснился. Да такой, что я всю ночь метался, кричал, понимал, что сплю, изо всех сил пытался проснуться и не мог. А как проснулся, уже знал, что выиграю, как знал и то, что эти деньги получать не пойду. Когда внимательно живешь, то очень хорошо знаешь, что можно, что нельзя, что позволено, а что противопоказано. Если предупреждают, а ты не слушаешься, значит, быть беде. Так что я всегда слушаюсь.

Я узнал судьбу этого билета, оказалось, что он цел и в силе, тогда я поделился с Тарасом своей печалью. Он с легкостью согласился мне билет отдать. Я потом долго размышлял о том, как много чудесного в нашей жизни и как заметно нами двигают неведомые нам силы. А мы все кричим на перекрестках, желаем заявить своеволие и мним себя, немощных, чуть ли не пупами земными.

Деньги я по лотерейному билету получил, но Азаруеву их не дал, поехал лично к Леониду. Я все еще надеялся на то, что это недоразумение, розыгрыш. Но Леонид подтвердил свою просьбу, переданную через Азаруева и при этом смотрел мне в глаза почти ласково. Тогда, не знаю, зачем, скорее всего, от смущения, я попросил Леонида написать на эту сумму расписку. Он, не спрашивая, совершенно не интересуясь тем, откуда я эти деньги достал, сел и написал расписку. Я, конечно, мог бы сказать, что знать ничего не знаю, взаймы денег не брал и отдавать не намерен. Но именно потому, что он давал мне деньги, не рассчитывая на возврат, а теперь, вдруг, попросил их обратно, и следовало ему их вернуть. Вернуть, во что бы то ни стало. Расписка была чем-то лишним, ненужным, но я как бы делил с Леонидом эту грязь, чтобы в тот момент, когда маятник его мировоззрения качнется в другую сторону, он не судил бы себя чересчур строго, не винил бы во всем себя одного. Что, по моему мнению, было бы для него просто невыносимо.

Когда я вернул Леониду деньги, то сразу не ушел. Он предложил мне куриного супа, и я как-то постеснялся отказаться. Молча съел тарелку, поблагодарил и только после этого раскланялся. На прощание Леонид сказал:

– Передай привет Тарасу, напомни, что срок уже заканчивается, – сказал Леонид, имея в виду оговоренный срок финансирования. Не он давал деньги, казалось бы, какое ему дело?

– Пусть стегает свою клячу, – продолжал Леонид, – Пегаса крылатого, погоняет одра изо всех сил. А то будет опять сторожем или кочегаром в бойлерной, где съедят не крысы, так клопы.

Как только двери лифта закрылись, и я остался один, я тотчас достал и разорвал расписку. До расписки мне нестерпимо стыдно было за Леонида, после того, как попросил ее написать, стало стыдно за себя.

Вот так я рассчитался финансово за Тамаркину оплеуху.

Глава 35 Сказки

Проводив Леонида после Тамаркиной оплеухи до метро, я вернулся домой. Тонечка пришла к этому времени с улицы, успела поесть и сидела, рисовала птицу. Тамарка вела себя так, будто ничего не произошло. Спросила, буду ли я есть сейчас или подожду, когда проснется друг. Она имела в виду Толю. Я сказал, что подожду друга и стал уговаривать Тонечку идти спать. Она капризничала, идти спать не хотела.

– Кого это ты нарисовала? – стал интересоваться я ее творчеством, не зная, как иначе к ней подступиться.

– Голубя.

– Это не голубь у тебя, а кукушка. У голубя на лапах три пальца вперед направлены, а один назад. А ты нарисовала два вперед и два назад. Так только у кукушек пальцы располагаются.

– Ну и пусть. Все равно спать не пойду.

– А ты знаешь, – стал обманывать я ее, – что в Африке живет такой злой дядька, который охотится за непослушными детьми?

– Знаю. Его зовут Бармалей.

– Нет. Бармалей – это в сказках, а этот живет на самом деле. Он проглатывает маленьких непослушных муравьишек, непослушных крохотных лошадок и таких вот девочек, как ты. Он заманивает всех, кто не слушается, в джунгли, это по-африкански лес так дремучий называется. Щекотит их там, чтобы они обессилели от смеха и проглатывает. И все эти непослушные муравьишки, лошадки, девчонки живут у него в животе. А щекотать он умеет, у него, как у тебя, длинные нестриженые ногти и хитрые глаза. У него есть пещера, в которой он живет.

– Знаю-знаю, он ест дома вместе с крышами и трубами, – включила Тонечка свое воображение.

– Точно, – поддакивал я. – А дым, который идет из труб, он выпускает через нос.

– А зачем он это делает? – вдруг поинтересовалась Тонечка.

– А… а известно, зачем. Для того, чтобы все решили, что он курит.

– А зачем ему это нужно?

– А затем, что на самом деле он никакой не дядька, а такой же непослушный ребенок, как и ты. Ребенок, который хочет казаться взрослым, повторяя за взрослыми все плохое.

Тонечка, на которую началом своего рассказа я нагнал почти что ужас, вмиг повеселела и спросила:

– А разве курить плохо?

– Конечно, плохо. Лучше б руки учились мыть у взрослых и ногти стричь. Ты видела хоть одного взрослого с грязными руками да черными ногтями?

– Видела. У дяди Стаса Синельникова грязные руки и черные ногти.

– Ну, это неудачный пример. Сосед наш, дядя Стас, тоже маленький ребенок, который только притворяется взрослым. Ты с него пример не бери.

– А ему перед сном сказку рассказывают?

– Обязательно.

– А кто?

– Жена.

– Он для этого на ней женился?

– Да. Давай, стриги ногти, мой руки и ложись спать.

Когда Тонечка уже лежала в постели, и я хотел выключить свет, она сказала:

– Хочешь, я расскажу тебе сказку?

Я понял, что она без этого не заснет, и согласился слушать.

– Жили-были мама и дочка, – весело начала Тонечка. – Как-то раз мама собралась в магазин и говорит: «Не включай зеленую пластинку». И пошла в магазин. А дочка не послушалась и завела зеленую пластинку. И заиграла песня: «Бегут, бегут по стеночке зеленые глаза, и душат, душат девочку зеленые глаза». Приходит мама из магазина, а у нее нет левой руки. Говорит: «Что же ты наделала? Ладно. Я ухожу опять в магазин, смотри, не включай зеленую пластинку». Ушла в магазин, а дочка опять завела пластинку. И снова запели песню: «Бегут, бегут по стеночке зеленые глаза, и душат, душат девочку зеленые глаза». Пришла мама из магазина уже и без правой руки. Говорит дочке: «Что же ты наделала? Я сейчас опять пойду в магазин за сумкой, потому, что сумка у меня была в правой руке, и я ее вместе с рукой потеряла. А ты, смотри, не заводи зеленую пластинку». Только мама ушла, дочка опять завела зеленую пластинку. И заиграла песня.

Тонечка напевала эту песню с видимым наслаждением и каким-то недетским задором. Само собой разумеется, когда мама вернулась, то она была уже без левой ноги, про потерянную сумку, понятно, в таком состоянии мама и не вспомнила, да и в чем ей было ее нести, разве что в зубах. Как вы могли уже догадаться, она снова пожурила дочку и попрыгала в магазин на единственной правой ноге. Та, как водится, слушала песню, и мама вернулась без рук и без ног. Тут я поинтересовался, каким образом, в таком случае, мама вернулась из магазина. Но Тонечка сразу же объяснила мне, непонятливому, что по улице катилась, как колбаска, а в подъезд, по ступенькам поднялась, как гусеница. И действительно, оказывается, столько возможностей, а я ей глупые вопросы задаю. После очередного прослушивания мама вернулась домой без тела, «пришла одна голова». Я, как зануда, стал интересоваться, как это так она пришла, позвонила, открыла? Тонечка пояснила: «Чего же проще? Голова круглая, как мяч, сама и прикатилась. Подпрыгнула у двери и носом позвонила. Затем снова мама «ушла», снова мерзавка кинулась к проигрывателю с пластинкой известного цвета. И что же вернулось из магазина? Вернулись одни глаза и спросили: «Зачем ты взяла зеленую пластинку?». Тут я уже и не сомневался, что именно они каким-то образом девочку и задушат, так сказать, по песне и финал. Но я ошибся. Глаза ушли в магазин, противная девчонка повторила известную процедуру. И вот в дверь кто-то постучался. Девочка открыла дверь, а там – призрак. «У него ногти длинные, он лохматый такой. Все у него красное и волосы тоже красные, а глаза зеленые».

Про призрака, возможно, придумала на ходу. Когда его описывала, все всматривалась, впечатляет ли меня его страшный образ или нет.

– И что же дальше? – спросил я.

– Он взял и убил девочку. И она сама стала призраком и убила всех людей. А потом они стали добрыми призраками и убили злого призрака. Страшно?

– Нет, – солгал я.

Мне стыдно было признаться в том, что эта глупая галиматья навела на меня ужас. То ли этими постоянными заклинаниями, этой песенкой (эти зеленые глаза так и висели в воздухе прямо передо мной), то ли нервная система была расшатана, не знаю. Но факт остается фактом. Я перепугался. И тут я допустил новую ошибку. Тонечка спросила:

– Хочешь, еще страшнее расскажу?

И я, вместо того, чтобы отказаться и уйти, согласился слушать.

– Жил-был маленький мальчик по имени Алик, – начала Тоня новую сказку. – А когда уроки кончились, Алик потерял свой простой карандаш. Учительница и говорит: «Иди, Алик, домой, когда я найду твой простой карандаш, я тебе его принесу». Пришел Алик домой и спрашивает у своей старшей сестры: «Сестра, сестра, а что мне делать?». А она ему отвечает: «Переоденься в зеленый цвет и залезь на дерево». Алик переоделся в зеленый цвет и залез на дерево. А железная шея и говорит: «Вставайте, мертвецы, и найдите мне этого мальчика». Мертвецы искали, искали, подумали, что это зеленые листья и не нашли. Тогда Алик спрашивает у средней сестры: «Сестра, сестра, что мне делать?». Средняя сестра говорит: «Переоденься в коричневый цвет и встань у дерева». А железная шея говорит: «Вставайте, мертвецы и найдите мне этого мальчика». Мертвецы искали, искали, подумали. Что это такое толстое дерево и не нашли Алика. Подошел Алик к младшей сестре и говорит: «Сестра, сестра, что мне делать?». А сестра ему отвечает: «Выкопай яму и ляг в нее». А железная шея говорит: «Вставайте, мертвецы из своих могил и найдите мне этого мальчишку». Они нашли Алика и привели к железной шее, а она ему – вжик – и перерезала глотку.

– Постой, постой, – возмутился я. – Сначала была учительница, ты про простой карандаш говорила и вдруг какая-то железная шея. Откуда она взялась?

– Как ты не понимаешь, учительница и была железной шеей. Она просто притворялась учительницей.

– А при чем тут простой карандаш?

– А она его украла у Алика, хотела заманить.

– Логично. А зачем хотела заманить?

– А она его ненавидела, хотела перерезать ему глотку.

– Горло, – поправил я.

– Нет, глотку, – это слово «глотка» Тонечка произносила с каким-то особенным наслаждением. Нравилось ей это слово.

– Ну, хорошо. Зачем же младшая сестра его выдала?

– А она тоже его не любила. Она была заодно с железной шеей.

– У тебя, смотрю, на все ответ готов.

– Что готов?

– Я говорю, Алику надо было бы своей головой думать, а не спрашивать советов у тех, кто его не любит. Мне не понравились твои сказки. Тебе их кто рассказал?

– Дима.

– Сын Стаса? Так я и знал. Тебе не надо их запоминать и пересказывать. Ты этого Диму Синельникова больше не слушай. Мы тебе добрые сказки найдем. Согласна?

– Согласна. Хочу сказочку про пылесосика.

– Про кого?

– Про пылесосика.

Тоне очень нравился старый хозяйский пылесос. Она его и цветными карандашами рисовала и лепила из пластилина и просила, чтобы я научил ее им управлять. Поэтому такая ее просьба не показалась мне странной.

– Хорошо. Будет тебе сказочка про пылесосик. Но только с тем условием, чтобы ты эти железные шеи и зеленые пластинки как можно скорее забыла. Договорились? По рукам?

– А когда ты мне расскажешь сказку про пылесосика?

– Завтра. Сегодня уже поздно, тебе спать пора.

Тонечка заснула, Толя проснулся. Ужинали втроем – я, Толя, Тамарка. Я поделился с ними ощущениями от услышанных страшилок и сказал, что нужна добрая сказка о пылесосике. Толе вкратце объяснил, почему именно пылесос должен был стать главным героем. Тамарка знала и без того. Попробовали сочинить сказку прямо за столом, из этого ничего не получилось. Придумать сказку оказалось не так просто. Всю ночь я крутил и вертел в голове пылесос, пытаясь хоть как-то оживить его и заставить действовать.

Под утро позвонил Калещуку, было не то полчетвертого, не то полпятого, но мне повезло. Тарас в это время еще не спал. Я объяснил ему ситуацию, сказал, что он должен расценивать это, как «госзаказ», и что все мы бессильны, а подрастающая смена пересказывает друг другу ужасные и глупые страшилки.

Тарас сначала от «госзаказа» отбивался, говорил, что это дело немыслимое, что сказок никогда не писал, к тому же в такие сроки, как один день, а точнее, час, так как рабочая смена его подходила к концу, и он должен был ложиться спать. А днем он не работал. Я умолял его, говорил, что на карту поставлено все. Что у девочки опасный возраст, и от нас зависит то, какие семена упадут в ее сердце, и какие всходы она взрастит.

Не зря я считал Тараса настоящим писателем, сочинил он сказку про пылесосик, и я имел возможность вечером нового дня, как и обещал, рассказывать ее Тонечке.