Читать книгу "Отличник"

– Твоя, моя. Смог, не смог, – покраснев и опустив глаза, бормотал он себе под нос. Безусловно, он чувствовал свою вину и от осознания этой вины родился у него с Бландиной спор насчет меня. Совратит она меня или нет. И та астрономическая сумма, которая была поставлена на кон, говорила о том, что вина эта продолжала лежать тяжким грузом на душе у Леонида. Он сам мне потом признался, что после этого предательства все беды в его жизни и начались. Он считал, что проиграв спор, проиграв деньги, смог бы хоть как-то нравственно реабилитироваться перед самим собой. Сумма спора составляла сто тысяч.

Уложить меня в постель для Бландины не являлось даже задачей, а так, легким развлечением. Она знала, как я был ею увлечен на первом курсе, как втрескался, увидев только лишь со спины, как собирал пластиковые крышечки от плавленого сыра «Виола». И о сне моем она была извещена в подробностях. Но однако же сто тысяч – не шутка и она собралась, подготовилась, заметив меня с Тамаркой, познакомилась с ней, сделала Тамарку своей подругой, своим союзником, обещала ей нарядную будущность. Ей казалось, что и меня и Тамарку она достаточно хорошо изучила, но вдруг споткнулась, осеклась, никак не ожидала, что Тамарка выступит в качестве пятой колонны. Не верила она в любовь, не видела она очевидного, того, что Тамарка любит меня. В этом и была ее главная ошибка. Ей бы за Тамарку взяться отдельно, за меня отдельно. Возможно, по одиночке она б нас и проглотила. Но она решила заглотить нас разом и поперхнулась. Да и как она могла предвидеть Тамаркино предательство, когда подарила ей квартиру, обещала новую машину, кучу шубок, платьев дорогих, которые той и не снились. Когда такую яркую будущность ей обещала. Весь род мужской обещала швырнуть к ее ногам, с расстегнутыми кошельками. А Тамарка в самый ответственный момент ее подвела.

Бландина, конечно, не могла оставить все это без отмщения и наняла отчаянных людей, чтобы те примерно наказали и меня и Тамарку, но эти люди сами явились к ней искалеченными, вернули деньги и передали на словах послание. Суть послания сводилась к тому, что если она еще раз покусится на меня или на Тамарку, то ее положат под каток, укатывающий асфальт. Бландина была понятливая и сразу же успокоилась, оставила мысли о мщении. На путь истинный ее наставил Москалев-старший; оказывается, его люди следили за нами невидимо, оберегали по его указанию. И тот громила, на Киевском вокзале, был одним из его людей.

Оставляя меня в квартире за хозяина, тетка не столько беспокоилась о цветах, как боялась чужих людей, которые займут ее жилплощадь и которых потом с судами не выселишь. В квартире этой я должен был не столько жить, сколько сторожить ее от нежелательного проникновения извне. Я же, так получилось, решил, что веселее будет сторожить квартиру втроем, да к тому же еще и с собакой.

Попробую припомнить, каким порядком кто в моей квартире появился. Начну с собаки, попавшей ко мне самым фантастическим, трагическим, а может быть, и прозаическим образом, кому как покажется.

Это была пожилая, крупная для своей породы, шотландская овчарка. Ее бросили, а я подобрал. Случилось это в метро. Не то, чтобы я был таким уж сердобольным, или жить мне без собаки было скучно, наоборот. Собаки в доме у меня никогда не жили, и заводить их я не намеревался. Сам я лентяй и не то, что за собакой, за собой лишний раз убраться не хочу. Потом собака отнимает уйму драгоценного времени, не говоря уже о материальных издержках. И потом, главная причина, – я их не понимаю, из-за чего, как следствие, боюсь. К тому же у меня на собачью шерсть аллергия, чихаю, если в доме собака, глаза начинают чесаться. И потом, не забывайте, что жил я в чужой квартире, не оформленным, так сказать, на птичьих правах. И вот, несмотря на все вышеперечисленное, я взял чужую взрослую собаку и привел ее в дом. Конечно, я никогда бы не пошел на это. Мало ли сейчас бездомных собак, даже люди бездомные есть, но у этой истории была своя предыстория.

Дня за четыре, до моей исторической встречи с Дружком, так назвал я собаку, засиделся я в гостях и от метро до дома добирался пешком. Автобусы уже не ходили, да и от станции метро до дома всего пятнадцать-двадцать минут быстрой ходьбы. Было это в конце октября. А октябрь в том году был страшнее самой лютой зимы, а точнее, совершеннейшая зима и была. Повсюду лежал снег, морозы доходили до минус пятнадцати по Цельсию, а главная беда, – свирепствовал сильный северный ветер. В эдакую ночь, качаясь и спотыкаясь о наледи, скользя и стараясь не упасть, шел я быстрой походкой к дому. Зашел под арку автомобильного моста, да так и шарахнулся в сторону. Прямо на моем пути лежала огромная собака. Я совершенно уверен был в том, что она непременно на меня набросится и укусит, если и не за горло, то за ногу уж точно. Всем известно, что пьяных собаки не любят, а я был, простите, в тот вечер не трезв. Но нападения не последовало, собака продолжала лежать в той же позе, в которой я ее и увидел. Обойдя ее и пройдя скорым шагом метров десять, я оглянулся. Убедившись в том, что она за мной не гонится, я умерил свою прыть и вскоре совершенно забыл о ней.

На следующий день я снова задержался у друзей, и снова вынужден был возвращаться домой прежней дорогой, то есть идти от метро пешком. На этот раз время было не столь позднее, но дожидаться автобуса на морозном ветру я не стал. И что же? Под высокой аркой моста, на том же месте, где и вчера, лежала та же самая собака. Тут уж я сообразил, что что-то не так. На таком промозглом ветру, будь ты хоть в шубе, хоть в двух, живому существу долго не выдержать. Я осмелел, подошел к собаке поближе и пригляделся. Собака была мертва. А между тем, находилась в том свободном и расслабленном положении, как будто была жива и ожидала лишь команды, чтобы вскочить и пуститься со всех ног за брошенной палкой. Мордочка ее лежала на подобранных под грудь передних лапах, вся она излучала спокойствие и уверенность в том, что за ней непременно придут. Шерсть на ее спине была слегка припорошена снегом, она не дышала. И при всем при этом невозможно было поверить в то, что она мертва. В таком положении не умирают, а если и умирают, то не сохраняют в себе столько жизни, сколько было в ней. Как раз в этот самый момент мимо проезжал автобус, осветил своими фарами собаку и меня и даже притормозил. Возможно, водителя поразила гримаса ужаса на моем лице. И в самом деле, было что-то ужасное, из ряда вон выходящее в эдакой смерти собаки. И уж конечно, «собачьей смертью» такую смерть язык не повернулся бы назвать. Собака добровольно, сознательно свела свои счеты с жизнью. Причем умирала, вспоминая все самое лучшее, улыбаясь. Это какую же волю, какой характер нужно было иметь? Она не жалась к прохожим, в надежде на приют, не скулила у подъездов с мыслью, что пустят погреться. Она легла на промозглую землю, положила голову на лапы и лежала, вспоминая что-то очень хорошее. Это-то более всего и поражало. Это была шотландская овчарка, большая, красивая, с черной шерстью на спине. Главным же образом меня мучила одна мысль: «А что, как еще вчера собака была жива? Возьми я ее с собой, отогрей, накорми, бегала бы и резвилась». Конечно, я сам себя успокаивал: «Да нет, она и вчера уже была мертва и потом, в чем моя вина? Я ее не выгонял из дома на мороз, да и теперь ничем помочь нельзя, чего себя понапрасну мучить». Как ни успокаивал себя, ни уговаривал, все же горечь от увиденного не проходила и тут вдруг на станции метро Киевская лежит еще одна шотландская овчарка, лежит так же, как покойный ее собрат, положив мордочку на подобранные передние лапы. С тем лишь различием, что в ней еще теплилась жизнь и глаза были раскрыты. А в этих глазах, красных от слез, была такая безысходность, такое отчаяние, такое горе, что невозможно передать. Время было позднее, почти что час ночи, запоздавшие пассажиры торопились на пересадку. Вокруг собаки стояли ремонтники в оранжевых жилетах, им спешить было некуда, так как их рабочий день только начинался. От них я узнал, что бедолага лежит здесь с самого утра, ничего не ест, не пьет, ждет хозяина, а тот его бросил.

Не случись собаки-самоубийцы под мостом, и не стань я косвенным соучастником, лицом, попустившим такому случиться, я, скорее всего, прошел бы мимо. Прошел бы, обманывая себя тем, что мир не без добрых людей и обязательно найдется какой-нибудь сердобольный человек, который собаке поможет. Теперь же все обстояло иначе. Теперь я рассуждал так: «Кто ей поможет, если не я? И как жить дальше, если сегодня пройдешь мимо, а завтра увидишь ее мертвой? Тут уже никакие отговорки не помогут». Да и чувствовал я, что просто прикреплен к этой собаке какой-то неведомой силой. Я растолкал ремонтников, склонился к пёске и, на правах хозяина, стал звать ее домой:

– Пойдем, дружок, пойдем домой, – говорил я и, соорудив из брючного ремня какое-то подобие ошейника, надел его на шею овчарке.

Я тянул бедолагу к эскалатору изо всех сил. Силу и смелость мне придавали обстоятельства. Опоздай мы на пересадку на последний поезд и тогда все. Конец и собаке и мне. Так это тогда виделось. К тому же добродушные на вид рабочие, совавшие собаке под нос куски копченой колбасы, заговорили вдруг о том, что лежать собаке на станции непорядок и что надо передать ее специалисту, то есть живодеру. Впрочем, возможно я не правильно их понял, и они имели в виду что-то другое. Какого-нибудь дрессировщика в цирке.

Собака, надо сказать, не хотела меня слушаться, не желала вставать, не желала идти, приходилось просто силком тащить. Она вела себя так, как будто я и был тем самым специалистом и приглашал ее не домой, а на мыловарню. Неприятно вспоминать о том, как смеялись надо мной люди. Как я вталкивал дружка в двери последнего поезда. Собака, пять минут назад казавшаяся обессиленной, упиралась, рычала, чуть ли не кусала меня. Хорошо, что еще не лаяла, а то я непременно бы испугался и бросил ее. Я пугаюсь собачьего лая, а эти шотландские овчарки, они без лая и шагу ступить не могут. Я их часто наблюдал в городе. Понял я тем октябрьским вечером, что добрые дела со стороны выглядят смешно, нелепо, а подчас их и вовсе принимают за обратное, то есть за злодейство. Со всех сторон в мой адрес сыпались колкости:

– Эй, парень, где собаку украл? Вот, учись, Люсь, как люди к зиме готовятся. Нашьет теперь мужик себе шапок, шашлыков наделает.

И это были самые безобидные шуточки. Не скажу, что я легко и с улыбкой их переносил. Я смущался этой роли незадачливого спасателя. Мне было неприятно, что надо мной смеются. Не стоило бы на это внимания обращать, но я иначе не могу, не умею. Всегда ревниво относился к тому, как выгляжу со стороны, что люди обо мне говорят. Штаны без ремня к тому же спадали, что только добавляло неловкости. Сознаюсь, был момент, когда я крепко засомневался в правильности своего поступка, чуть было не кинул Дружка на полпути. Думал: «Что же ты, мерзавец, кочевряжишься, рвешься от меня, как от убийцы. Я же тебя, сукиного сына, спасти хочу. А ты тут концерты показываешь, позоришь перед людьми». Но не бросил, за что благодарен судьбе до сих пор.

Вот таким образом в моем доме оказалась собака. Дружок, так я его и стал называть, первое время не ел и не пил. Даже тогда, когда я его на это провоцировал, надеясь на то, что звериные инстинкты проснутся. А провоцировал как, – становился на четвереньки и чавкал над его миской, делая вид, что кушаю его порцию. Все было зря. Мне обидно было до слез. Думал: «Помрет ведь от голода. Тоже мне, спас, называется». Но все обошлось, стал он потихоньку питаться, стал нехотя отзываться на Дружка.

Про собаку я ни Толе, ни Лене ничего не сказал. Толя их не жаловал, в памяти был пес, который увязался за Катей. А что касается Леонида, так тот, просто ел собак на службе в армии и отношение к ним имел соответственное. Так что про Дружка друзья мои не знали. Знал один лишь Тарас, который обещал молчать.

5

Второго по счету жильца, маленькую девочку Тонечку, ко мне привела Тамарка. Это была ее младшая сестра. Тамарка рассказала, что теперешний сожитель ее матери, будучи нетрезв, хотел изнасиловать ребенка. За себя постоять, по ее словам, Тамарка умела, а вот малолетнюю сестренку оставить с такими людьми боялась. Сама Тамарка на ночлег не напрашивалась, да и сестренку просила приютить лишь на время.

Я, конечно, разрешил ребенку пожить, но смириться мне с этим было непросто. Рассуждал так: «Пусть у матери в квартире притон, но у них же есть отец. Почему к нему не отвести ребенка?». Отыскав через адресное бюро адрес Тоничкиного отца, я пошел в гости к Юсикову. Хотелось возложить заботу о ребенке на плечи его родителя.

Юсиков жил в коммунальной квартире, дома его не оказалось. Дверь открыла соседка. Она-то и представила полный его портрет.

Жили соседи в одной квартире двенадцать лет, и за этот срок Юсиков натворил немало. Был неоднократно уличен в воровстве. Лез своим половником в соседскую кастрюлю с борщом. В пять утра забрался в соседский холодильник и, когда был пойман соседкой с поличным, сделав жалкую мину, сказал: «Я морковку хотел взять». «Это в пять-то утра, – возмущалась соседка. Однажды украл с огненной сковородки кипящую котлету. «Только я вышла с кухни, – говорила соседка, – он туда бегом. Я возвращаюсь, смотрю, навстречу мне бежит, обжигается, но жрет мою котлету. Что, говорю, украл? А он весь в жиру, как чумной, несется мимо и на ходу кричит: «Есть хочется». А раз привел компанию, девок, пьют, курят, дым коромыслом, танцы устроили. А у меня дочка болела, температура под сорок была. Я к управдому, так, мол, и так. Управдом пришла, вызвала его и говорит: «Немедленно прекратите». А он: «Ага! Сейчас! До одиннадцати что хочу, то и делаю» и своим кричит: «Ребята, тут баба пришла, кто первый, расстегивай ширинку». Ну, что тут поделаешь? Управдом говорит: «Пишите заявление, будем устраивать товарищеский суд». А что ему этот суд? Как с гуся вода. Обопьется водкой и все мимо унитаза ходит, а мне подтирай. Однажды я не выдержала, взяла его шарф и на швабру, Пару раз промокнула и на шею ему кинула. Он кричал, ругался, но подействовало. Как напивается сильно, в туалет уже не ходит, у себя в комнате в пустые банки делает. А Зоя приходила потом и выносила их на помойку. Как он пьяный, так она уезжала, а как трезвый, так возвращалась. Что же ты, говорю, делаешь? Ты же с ним расписана. Вот и живи постоянно. Юсиков работал мясником на Белорусской, а Зоя на вокзале буфетчицей, вот и познакомились. Зоя замужем была за офицером и офицер, как застал их вдвоем, так и не вынес удара, повесился. Юсиков, правда, помогал Зое хоронить его, денег дал. Зоя интересная была. Я говорила, предостерегала ее, чтобы замуж за Юсикова не выходила. Говорила, что он женщин бьет. Она не верила. Он то ей врал, что мы из зависти оговариваем его, а сами будто бы на сестре своей хотели женить. А зачем нам это надо? У меня все сестры замужем. Ну не поверила, не надо. Я уж и своих предупредила, чтоб не отговаривали. Думаю, сама узнаешь. Через пару-тройку дней он запил. Пьет неделю, пьет вторую, пьет третью. И давай, в ванне бить ее. Зоя кричит, рвется, хорошо, я ее отняла. Он бы насмерть ее забил. Отняла, а потом пожалела. Надо было, чтобы он получше ее проучил. Видно, мало ей досталось, ушла от него на время, но совсем не развелась. Тамара, дочка ее от офицера, та у бабушки в деревне жила, всего этого не видела. У Зои своя квартира есть, там она от него и пряталась. А он, шкодливый, ко мне сколько раз приставал. Как я стираю. Так вечно стоит, свои руки тянет. Гладит меня по голове, комплименты говорит: «Люблю тебя, выходи за меня замуж». А то привел женщину, а та пришла с дочкой. Так он что же сделал? Он женщину вытолкал, дверь запер и говорит: «Тебя не хочу, а девочку хочу». Та в дверь кричать, по двери барабанить, а это второй час ночи. Я встала, вступилась, а иначе неизвестно, что бы он с ребенком сделал. Да что я говорю? До Зойки, первая его жена Наталья. Он так же на ней и женился. Он же с матерью ее жил. А пришел раз, матери дома нет, он дочь и изнасиловал. Та прямо так ему и сказала: «Или женись на Наташке, или я тебя под суд отдам. Мы же вместе жили. Мне все это сама Наташка рассказывала».

Много узнал я о Юсикове от общительной соседки. Про себя отметил, что Тамарка не солгала, оказывается, назвавшись Несмеловой, хоть по паспорту и была Юсиковой. Да, к такому отцу ребенка, конечно, нельзя было отдавать. Не зря Тамарка привела ее ко мне, а не к законному родителю.

Мне запомнилось первое появление Тонечки в моем доме. Она, как только меня увидела, сразу же закрыла глаза ладошками и даже отвернулась. Но очень скоро повернулась и, не отнимая рук от лица, стала рассматривать меня сквозь щелочки между пальцев.

– Это что такое? – подделываясь под строгий тон, заговорил я. – Разве ты меня не помнишь?

– Помню, – капризно сказала Тонечка и, убрав руки от лица, протянула их ко мне, как это делают совсем маленькие дети, просясь на ручки. Я непроизвольно взял ее на руки и мы, вдруг столкнулись лбами и при этом весело рассмеялись.

Готовясь к тому, что в доме будет жить ребенок, я накупил различных круп, в особенности, манки. Гречневую кашу я умел варить, а с манкой были проблемы, но оказалось, что манная каша готовится быстрее и проще гречневой. Научила Тамарка.

Стал я по утрам, благодаря Тонечке, есть манную кашу. От Тонечки я узнал много интересного, а также удивительные загадки загадывала она мне:

– Без этого не может прожить ни один человек, а в беде оно улыбается. Что это?

– Не знаю, – говорил я, полный любопытства.

– Любовь родной матери.

– Это верно, – соглашался я, думая о том, что должно быть от мамы-то как раз она немного любви этой видела.

– Что за синяя стрела мчится, быстро-быстро, через леса, через поля?

– Сдаюсь.

– Поезд. Он же едет через леса, через поля, по городу он мало ездит, он только в него приезжает.

– Правильно. А в какие игры ты играла со сверстниками, расскажи.

– С кем?

– Ну, с друзьями во дворе.

– Играла в петуха.

– Это что за игра такая?

– Первое условие – толстая ветка дерева. Подкатывается под нее стог сена. – (Я думал, она фантазирует, а на самом деле она жила у бабушки Несмеловой в деревне). – На ветке виснут руками. На счет три должна быть схватка ногами. Надо противника стащить вниз. Можно висеть кверх ногами, обхватив дерево ногами, тогда борются руками. Но нельзя щекотать, щипаться, но отталкивать можно. Можно смешить, рожицы корчить. И на одной руке можно висеть. Петя и Люда – это наши главные друзья, наши вожди. С ними и в лес было не страшно ходить, они почти взрослые, им восемь лет. А собака Кузя старше меня всего на год, но слушается…

«Счастливое время, – мелькнуло в моей голове, – настанет время, ни собак, ни кошек не будет старше тебя».

– … Я ему говорю: «Сидеть», «Служить», «Лежать» и «Место». Вторая собака – Дружок.

– Зовут, как нашу.

– Да. Только та беспородная. Ее подобрала Тамара на станции, теперь ей два года. Она в два раза больше Кузи. На черном носу у нее розовое пятнышко. Она знает команды: «Будка», «Вон», «Уходи». И еще он знает: «Сидеть». В первый год он был злой и укусил меня за подбородок, а я его хотела просто погладить. А еще живут у нас три кота: Мурзик, Муся и Тимоша. Мурзик рыжий, а летом розовый.

– Почему он летом розовый?

– Потому, что у него летом спадает шерсть.

– Меняется.

– Да. Меняется. Он, как пожарник. Он все двадцать четыре часа спит, а потом, на следующий день ходит, ко всем ласкается. Он любит, когда его гладят, когда кусочки со стола дают. Раньше он ел только с руки. Дашь чего-нибудь, погладишь, только тогда он съест. Он появился вторым. Я гуляла с бабушкой, и мы встретили человека, а он просил: «Возьмите кошечку, я же сейчас уеду». Я сказала бабушке: «Стой здесь и никуда не уходи». Я сама обежала всех наших ребят, у которых были кошки, и спросила у них: «У вас не пропал ли кот?». Сказали: «Нет». И тогда я попросила бабушку: «А может, мы его возьмем?». Бабушка сказала: «Конечно». Потому, что моя бабушка не умеет детям отказывать. Взяли кота и назвали его Мурзик. А первая кошка Муся, она серая в черную полосочку, но эта полосочка очень частая и кажется, что она черная. Бабушка ее купила. Муся не любит, когда она идет и ее гладят. Не выносит, когда ее берут на руки. Шипит, кусается, царапается и вырывается. Она никогда с собаками не дерется, она их вылизывает, и они ее за это любят. Если ее вовремя не покормить, тогда она будет хулиганить. Расписание: семь тридцать – миска молока, в два часа ей дают косточки. А потом, к вечеру, в шесть, ей дают мяско. И после этого она ложится на мой диван и засыпает. Хочешь, еще загадку загадаю? Что такое сторожка?

– -Старушка?

Тонечка весело рассмеялась.

– Ну, нет. Сторожка. Не смеши меня.

– Не знаю.

– Это маленький дом, в котором живет сторож. Ни одной загадки ты не отгадал, а еще взрослый.

– Какой я взрослый! Ты только никому не говори, я такой же ребенок, как и ты. Я только притворяюсь взрослым, как и все большие дяди и тети.

Тоня снова засмеялась.

– Нет. Не обманывай меня. Тамара взрослая, любит тебя, хочет на тебе жениться, значит, и ты взрослый. Взрослые на детях не женятся.

– Это точно, – на глазах краснея, подтвердил я. – Ну, а третий кот? Ты о третьем коте не рассказала.

– Третий кот – Тимоша. Тиму мы взяли маленьким. У нас была такая сумка, которая удваивается в росте. Он там сидел и долго не хотел вылезать из своего манежика. Затем вылез и стал ходить по комнате. Пил в день молоко один раз, но зато много. После этого он ласкался к Мусе, он считал ее своей мамой. Ведь окраска у них была одинаковая. А потом Тамара сшила ему тапочки, чтобы мне с ним спать. Он царапался во сне, ему сны тревожные снились. А утром тапочки я с него снимала.

– Весело вы жили, только птиц не хватало.

– Птиц нельзя. Их коты задерут, – как-то грубо выразилась Тонечка.

Я замолчал, думаю: «Такая идиллия, дружба людей, собак, кошек, а птицам туда никак».

Пока мы играли в загадки, а происходило все это на кухне, я начистил картошку для супа и бросил одну из картофелин в кастрюлю с водой. Брызги разлетелись так далеко, что и меня достали, стоявшего рядом, и Тонечку, стоявшую поодаль, внимательно наблюдавшую за тем, что я делаю. Мало того, что на нас вода попала, достаточное ее количество, оказалось еще и на полу.

– Неси тряпку из ванной, – сказал я Тонечке.

Она принесла тряпку, вытерла пол, отнесла ее на место и, когда вернулась без тряпки, стала ко мне приставать:

– Сделай еще так.

– Чего сделать?

– Чтобы брызги полетели.

– Не стану, это баловство.

– Ну, пожалуйста. Ну, сделай баловство

– Это не игрушки. А я уже, как ты сказала, не ребенок. Я взрослый дядька и мне не до баловства.

– Дядька, ну, пожалуйста, сделай баловство.

Я с силой кинул очищенную картофелину в кастрюлю с водой, Тоня рассмеялась и стала кричать:

– Еще, еще.

– Нет. Все. Теперь будем нарезать морковку, лучок и при этом петь песню. Потому, что если не петь песню, когда готовишь еду, она получается невкусной.

Я запел: «Мы, друзья, перелетные птицы…». Тоне дал задание подпевать. Когда я пел: «Первым делом, первым делом самолеты» она должна была спрашивать: «Ну, а девочки?».

– Ну, а девочки? – переспрашивал я и пел дальше. – А девочки потом.

Тоня звонко и заразительно смеялась. Я этому радовался, так как у Тонечки был тревожный внимательный взгляд и не по-детски печальные глаза, как у детей, переживших войну. Этот прямой, пронзительный взгляд невозможно было выдержать. Я всякий раз избегал с ним встречаться. Всякий раз отворачивался.

Когда уложил Тоню в постель, сел с ней рядом и сказал:

– Давай, закрывай глаза и спи.

Она закрыла глаза руками, затем ладони убрала и засмеялась. И, подумав какое-то мгновение, спросила:

– Если бы у тебя было два яблока, зеленое невкусное и красное зрелое и тебе нужно их съесть. С какого бы ты начал?

– Ну, и вопросики у вас, девушка. Мой тебе совет. Когда вырастешь, иди учиться на психолога. Станешь академиком, составительницей тестов.

– Ну, ответь.

– Это очень серьезный вопрос. У меня на него сейчас нет ответа. Было время, когда с красного бы начал, было время, когда с зеленого. А сейчас, в данный момент, не знаю. Ведь ты же не хочешь, чтобы я тебя обманул? Ты же сама просила, чтобы я не разговаривал с тобой, как с маленькой.

– Да. Лучше не обманывай. Скажи, почему люди ссорятся?

– Всякие могут быть причины. Разное воспитание, разные ценности.

– Говори понятно.

– Ну, ты, например, хочешь погладить кошку, а я ее хочу ударить. Вот мы и ссоримся.

Тоня засмеялась.

– Ты кошку не захочешь ударить.

– Почему ты в этом уверена?

– Потому, что ты добрый и я тебя люблю.

От этих искренних и совершенно неожиданных для меня слов на глаза навернулись слезы. Я отвернулся и, сидя к Тонечке почти что спиной, продолжал развивать свою мысль.

– Девяносто девять причин люди находят для ссор, а вот для того, чтобы помириться, не могут сыскать и одной. А ведь она всегда на виду, но не видят, не замечают. А ты, вот, нашла, молодец. Я про любовь говорю. Ты понимаешь меня? Понимаешь, о чем говорю?

– Да. Ты хочешь Тамару полюбить, но что-то тебе мешает. Так?

Я укрыл ее одеялом, погасил в комнате свет и, сказав, «Спи», вышел

Первые четыре дня Тонечка жила нормально, а потом стала капризничать, и я не мог понять, в чем дело.

– На тебя не угодишь, – говорил я ей, – положишь в стакан с чаем сахар, от сахара пенка, положишь сахарный песок, от песка волоски. Пей тогда несладкий.

– Несладкий я пить не могу, – говорила Тонечка, надувая губки.

Не сразу я сообразил, что скучает она по старшей сестре. А как только понял, сразу же предложил Тамарке жить у меня и смотреть за Тонечкой и Дружком.

Вам, наверное, интересно узнать, кто кормил ребенка до того, как появилась в доме Тамарка? Да сама себя и кормила. Ведь я почти весь день проводил в институте. Честное слово, я на этот счет даже не переживал. Тонечка, несмотря на свой малый возраст, отлично готовила. Она уверенно обращалась с газовой плитой. Ставила у плиты табуретку, влезала на нее и хозяйничала. Могла вскипятить чайник, сварить картошку, сосиски, яйца. Могла себе сделать яичницу. Я считаю, что для шестилетнего ребенка это большое достижение. Жена Синельникова в свои двадцать шесть лет, имея двух детей, ничего из вышеперечисленного готовить не умела. Все за нее делала сначала мать, а затем муж. Как-то ни запасов, оставленных матерью (готовый суп), ни мужа в доме не оказалось, а дети просили есть, и я невольно оказался свидетелем поразительной сцены. Светлана, жена Стаса, решила приготовить яичницу. Поставила на большой огонь сковородку, после того, как она чуть ли не докрасна накалилась, вылила на нее целый стакан растительного масла. Оно шипело, «стреляло», как только не вспыхнуло; стало чадить. Дети, видимо, зная, как мама готовит, заранее попрятались по дальним углам. Стоя, как сталевар у домны с поднятой левой рукой, прикрывавшей глаза, она стала класть в сковороду яйца в скорлупе. А затем, взяв самый длинный нож, принялась этим ножом яйца рубить. При этом говорила: «Скорлупу потом выплюнете, как сготовится и посолите потом по вкусу, невозможно подойти». Яйца в сгоревшем, прогорклом масле тотчас превратились в угли, задымили; и, если бы не сняла сковороду с огня, превратились бы в совершеннейшие головешки. Но и то, что находилось в сковородке, конечно, было несъедобно.

Стало ясно, почему она боится готовить. Я хотел ей дать простейшие советы, но, посмотрев, с какой злобой она смотрит на свою стряпню и с какой ненавистью на детей, просящих кушать, не решился даже обмолвиться. Кончилось все тем, что она дала детям деньги на мороженое. «В мороженом много калорий, они съедят по две порции и будут сыты», – сказала она мне, но как бы этим успокаивая себя.

Впоследствии, когда Тамарка показывала ей, как следует готовить яичницу, Светлана смотрела на нее, как на факира в юбке, владеющего тайными знаниями.

Во избежание недоразумений, хочу сразу пояснить, что с того момента, как Тамарка поселилась в моей квартире, отношения у нас с ней стали сугубо деловыми. То есть она жила у меня исключительно на правах Тониной сестры. Жила для того, чтобы кормить ее, смотреть за ней, к тому же было кому гулять с Дружком.

После скандала в кафе что-то в ней заметно переменилось, она даже и попыток не делала сблизиться со мной. Держалась на расстоянии. Меня это, скажу честно, устраивало. Тамарка, возможно, опасалась того, что в случае моего недовольства, я выгоню их с Тонечкой к бабушке Несмеловой. Я боялся того же, то есть, что придется их выгнать. Поэтому благодарен был Тамарке за ее примерное поведение, за то, что держалась от меня в стороне. Спросите, в чем дело? Чем Тамарка не хороша? Тем, что очень хороша. Я не верил ей, я боялся ее. Боялся, что в любой момент может вспыхнуть к ней чувство, в котором сгорю весь, без остатка, даже без пепла. Как ольховое полено в топке паровоза. И поэтому я сдерживал свои эмоции, как только мог, закрывался и прятался от нее.

Все это делал лишь для того, чтобы в очередной раз не упасть лицом в грязь. Что-то подсказывало, что на этот раз будет не отплеваться. Слушая ее рассказы о себе, еще в первый ее ночлег, я принял твердое решение, что с этой девушкой у меня не может быть никакого будущего, кроме скорой и верной могилы. Следовательно. Ее надо остерегаться. А остерегаться было чего. Нет, она не плясала эротических танцев и нагишом более передо мной не ходила. Она готовила, кормила меня, мыла посуду, убирала, мыла пол. То есть, не отдавая себе в этом отчета, вела постоянное наступление на мое сердце. И чем меньше заботилась о том, чтобы нравиться, тем больше нравилась. Был такой день, когда я чуть было не выкинул белый флаг.

Пришел я из института, смотрю, лежит Тамарка в одежде на диване и спит. Услышав, что я вошел, она испуганно вскочила, как будто днем в моем присутствии спать было запрещено. Она в тот день была с высокой температурой, стала просить прощения, что ничего на ужин не приготовила. Тонечка уже спала. Пока я ставил чайник на плиту, что-то доставал из холодильника. В морозилке нашел Тамаркины колготы. Решил, что она, находясь в болезненной горячке, перепутала шкаф с холодильником, а оказалось, это делалось сознательно, для того, чтобы повысить прочность колготок. Я смотрю, а она уже пол моет. Бедняжку качает из стороны в сторону, а она трет, выжимает тряпку, трудится. Тут у меня сердце сладко заныло, встрепенулось в душе, чувство неизъяснимой нежности. Я не выдержал, подошел к ней. Тамарка перестала мыть пол, выпрямилась, стала вопросительно смотреть на меня. Я не нашел ничего лучшего, как взять и погладить ее по голове. Только моя ладонь коснулась ее лба, Тамарка, как это делают кошки, когда их гладят, сама скользнула головой под моей ладонью и снова замерла с еле уловимым вопросом в глазах: «Как это понимать?». Мои уроки по отчуждению не прошли даром. Она уже не решалась тянуть ко мне свои губы, не решалась говорить о любви. Я заметил, что у нее выбилась прядь. Я попытался заложить эти волосы ей за ухо, но у меня не получилось. Только после третьей неудачной попытки я сообразил, что прядь эта слишком коротка и, скорее всего, убирается при помощи заколки. Чувство нежности все более нарастало, я почти уже не мог контролировать себя, и тут охватил меня ужас. «Все! Пропал! Сломала развратная дрянь! Действительно, имеет власть над людьми. Теперь пропаду, погибну. Потешит впоследствии какого-нибудь мерзавца откровениями обо мне». И все прекрасные чувства разом изменились. Нежность превратилась в ненависть. Дрожащим от злобы голосом я ей сказал: