Читать книгу "Паулина. Морские рассказы"

Глава седьмая

После швартовки капитан позвал меня на мостик и сообщил, что получили информацию о том, что следующий рейс из Галвестона запланирован на Чарльстон, а потом на Фукусиму и бункеровка в Панамском канале топливом триста восемьдесят сантистоксов во все танки, а для того, чтобы его хватило для перехода через Тихий океан до Японии, рекомендовалось набрать все танки по максимуму.

Тут же присутствовал и Никель.

Я был поражён. Никель же знал, что у нас только четыре танка с обогревом, а остальные четыре с постройки сделаны без обогрева. В них должно храниться только маловязкое топливо. Иначе, если принять в них топливо триста восемьдесят сантистоксов, оно застынет там и его невозможно будет выкачать из танков. Топливо там встанет колом при температуре забортной воды ниже плюс пятнадцать градусов.

По своему опыту я знал, что после выхода из Панамского канала через несколько дней температура забортной воды резко упадёт, а зимой в Тихом океане при подходах к Японии может вообще упасть до десяти градусов. Но Никель стоял рядом и утвердительно кивал головой:

– Это желание чартера. Только он платит за топливо. И только он распоряжается этим топливом. Мы к этому не имеем никакого отношения.

Что делать? Ну, не кричать же? Тогда я сел и написал ультимативное письмо о невозможности такого рейса с такой бункеровкой. В конце письма я сделал приписку, что если в танки без обогрева принять топливо триста восемьдесят сантистоксов, то его невозможно будет выкачать из танков и судно будет вынуждено зайти на Гавайи на дополнительную бункеровку.

А при теперешних требованиях инспектора Coast Guard – это значит, что оно там будет арестовано из-за неисправного дизель-генератора и останется там под арестом, пока дизель-генератор не заменят.

Капитан с Никелем прочитали письмо и отправили его чартеру с расчётами о количестве необходимого бункера. Скоро пришёл ответ, что бункеровка в Панамском канале остаётся без изменения, а здесь, в Галвестоне, нам предстоит принять триста тонн топлива для главного двигателя.

К вечеру подошёл бункеровщик. Смелые парни на этих техасских бункеровщиках. На борту их было только двое. Они лихо встали у борта, а наши матросы приняли у них швартовные концы.

Пока я подготавливал танки и производил замеры на бункеровщике, Львович с Серёгой присоединяли бункеровочный шланг. Фланец его не подходил к нашему приёмному фланцу. Два великих англичанина, Львович и Серёга пытались объяснить это донкерману, но тот их никак не мог понять. Да и как можно было их понять, если Львович выражение «Я люблю тебя» примерно выговаривал так: «Я б…ь люблю б…ь тебя на х…й», а Серёга только и говорил: «Ес, ОБХСС». Естественно, донкерман стоял в полном недоумении на палубе и в ответ тоже матерился на этих долбаных русских.

Выйдя от шкипера с документами о разрешении бункеровки, я увидел эту, «писанную маслом картину художника Тимирязева», что невольно не удержался от смеха. Но поняв ситуацию, всё разъяснил донкерману и конфликт был исчерпан. Донкерман нашёл подходящий фланец-переходник и передал его Серёге.

Бункеровка прошла спокойно и быстро. Я вновь спустился на баржу, подписал необходимые документы и с ними пошёл к капитану на мостик, чтобы доложить об окончании бункеровки и количестве принятого топлива.

Когда я вылез по штормтрапу на палубу, Серёга заканчивал отдавать гайки на бункерном шланге. Я осмотрел бункерную станцию на предмет чистоты и дал ему пару указаний, которые со стороны «генерального секретаря» сопроводились «ценными и умными» советами со стороны Серёги.

На мостике капитан принял у меня данные о принятом топливе, и мы с ним разговорились о дальнейшей работе судна. Капитан хотел списаться после прохода Панамского канала, и мы с ним говорили обо всех прелестях его отдыха в Болгарии.

Но тут на мостик забегает взъерошенный второй помощник.

– Бункеровщик не хочет отходить. Говорит, что вы у него что-то забрали и не отдаёте.

Я удивился. Что же это мы у него такое могли забрать? Вроде бы ничего, насколько я помнил. Но, пообещав капитану разобраться с ситуацией, спустился к трапу.

Донкерман был воистину зол. Он, с пеной у рта кричал, что мы забрали у него переходник и не вернули его.

Странно. Обычно такие вещи сразу отдают с бункеровочным шлангом. Осмотрев станцию, переходника я в ней не нашёл. Тогда я пошёл искать Серёгу.

– Баржа давала тебе переходник на шланг? – я с раздражением ворвался к нему в каюту.

А Серёга уже переодетый и помывшийся в душе блаженно сидел на диване. У него даже выражение на лице не изменилось после того, как я ворвался к нему.

– Давала, – безмятежно протянул он.

– А ты отдавал им этот переходник назад? – ещё более распыляясь, чуть ли не орал я на него.

– Неа, – так же безмятежно отвечал мне мой вечно угнетённый моторист.

– А почему? – уже с ехидцей подкатывал я к этой неприступной стене безмятежности.

– А пусть он у нас будет. Вот если опять случиться бункеровка то, где мы его тогда возьмём? – так же безмятежно и спокойно выдвигал свои железные аргументы мой «наилучшейший друг», – а так он у нас уже есть и не придётся его нигде искать.

Тут меня уже взорвало:

– А мама тебе никогда не говорила, что у чужих дядей ничего нельзя брать без спроса? – подошёл я к безмятежно разглогольствующему «эконмисту». – Где ты его затырил?

– Нигде я его не ховал, – не понимая моей злости, пожал плечами Серёга. – Так там же он и лежит – в станции. У шкапчике. Я его так аккуратненько ветошью перемотал и у уголочке склóжил.

Ну, что с него возьмёшь – ну хохол, одним словом. Всё до сэбэ.

Побежав в станцию, я нашёл этот злополучный переходник в шкафу для инструментов и спустил его на верёвке донкерману. Тот успокоился и пожелал мне спокойного рейса. Таким образом инцидент мирно завершился. Можно идти отдыхать, ведь завтра меня ожидал не менее насыщенный день.

Сервисные инженеры для проверки работы главного двигателя приехали двадцатого января. Один из них, тот же самый высокий голубоглазый датчанин, с радостью пожал мне руку. Мы с ним ещё при его первом визите пятого числа, облазили всю корму судна. Он мне очень помог, чтобы разобраться в работе ВРШ и дейдвудного устройства и дал очень много дельных советов. Вот и сейчас он выдвигал предположения о сбоях в работе главного двигателя:

– Это у вас всё из-за плохой работы топливных насосов. Если вы их сделаете хорошо, то главный двигатель будет держать семьсот пятьдесят оборотов. Если насосы будут работать плохо, вы никогда не добьетесь семиста пятидесяти оборотов. Но если главный двигатель не развивает больше семисот двадцати оборотов, то сразу надо будет перезапустить компьютер. То есть выключите питание на компьютер, а потом включить его. И у вас снова будет семьсот пятьдесят оборотов.

А я думаю, что за ересь он несёт. Даже если на двигателе не будет работать половина цилиндров, регулятор оборотов всё равно будет поддерживать семьсот пятьдесят оборотов. Если, конечно, регулятор исправен. Мы же с Мишей вставили в карту «жучок». И у нас всё получилось. Что-то не то пропагандирует этот инженер. Но я благоразумно промолчал и в знак согласия послушно кивал головой. Он умный. Ему за это фирма денег платит. Пусть выдвигает свои идеи. А у нас своя свадьба. Мы сами знаем, что и как у нас работает.

***

Это как на одном контейнеровозе в Индии отказала автоматика. Главный двигатель на топливе не запускался.

Хозяин приказал ничего не трогать и ждать сервисного инженера. Сервисный инженер-индус приехал из Коломбо с помощником. В белом комбинезоне. Деловой. Он начал один за другим вскрывать датчики автоматики, постоянно требуя для них новых запчастей. Хорошо, что они у нас были. Я только успевал подносить их ему. После ремонта каждого датчика инженер пытался запустить главный двигатель. Но двигатель не запускался. Через полтора суток работы инженера двигатель так и не заработал на топливе. Вид инженера к этому времени сдулся. Комбинезон был уже грязно-серого цвета с яркими чёрными мазутными пятнами. Инженер сидел в ЦПУ в удручённом состоянии и тупо смотрел в схему, а его помощник спал у него в ногах на палубе. На мои вопросы он вообще не реагировал. Тогда я со вторым механиком спустился вниз к маховику и протёр ветошью датчики, считывающие обороты главного двигателя. Мы поднялись в ЦПУ и, не обращая внимания на инженера, принялись запускать двигатель. Двигатель запустился и заработал на топливе! Ошарашенный таким эффектом инженер, даже подпрыгнул на стуле. От неожиданности полученного результата, у него прошла вся усталость. Он в недоумении смотрел на меня и всё время спрашивал:

– Ты что-нибудь сделал с главным двигателем?

Я ничего ему не рассказал о нашей манипуляции с датчиками, а только пожал плечами и сказал:

– Ничего, наверное, бог услышал твои просьбы, – тогда цейлонец сорвался со стула и принялся в бешенном танце скакать по ЦПУ:

– Бог услышал меня! Да! Он услышал меня! Он помог мне! Спасибо тебе, Бог, – чуть ли не кричал инженер. Он пинками поднял своего помощника и заставил его воздать Богу молитву.

Не знаю, какому богу они молились, на каком языке, но инженер быстро собрал весь свой инструмент, написал отчёты о проделанной работе и в спешном порядке был таков.

Мы потом со вторым механиком долго смеялись и пообещали выучить шриланкийский язык, чтобы он помог нам при очередной поломке справиться с трудностями, возникающими в нашей работе.

***

И тут я не стал спорить со светилами науки и техники. Тем более они – датчане, белые люди. Мы только протестировал с ними главный двигатель.

Сымитировали несколько неисправностей. Двигатель на всех режимах работал нормально. Без замечаний. Инженеры и сами удивились, что же произошло с главным двигателем. Почему он «сам» начал работать, как и прежде. Но, про поставленный «жучок», я им, конечно, не сказал, а подписал довольным инженерам акты о произведённых работах. С тем они и уехали.

Затем приехали страховщики из клуба P&O и вновь начали всё осматривать. Пришлось опять, уже в который раз, всё запускать и всё рассказывать, водить и показывать. Один из них, по виду – пакистанец, всё пытался меня учить, какие я должен делать записи в машинном журнале, чтобы избежать ненужных расходов при авариях. Я, молча соглашался с ним, матерясь в душе, а когда выпроводил его из ЦПУ, то сел и на полчаса упёрся неподвижным взглядом в ближайшую переборку. Такие умные советы мне ещё давали наши капитаны-наставники двадцать пять лет назад, когда я только-только стал старшим механиком. Ох! Как я устал от всех этих умных советов…

Двадцать первого января произошёл отход из Галвестона. А как отходить? Да запросто. Прикинувшись полнейшим лохом, я в присутствии Никеля, нажал кнопку запуска главного двигателя, разогнал его и поехали. А Никель бегает, а Никель носится… От него один ажиотаж и неразбериха. Он машет руками, орёт и требует, чтобы я ему всё показал и рассказывал. Иногда приходилось показывать этому беснующемуся швабу одно и то же по несколько раз. Оказалось, что у него и с памятью проблема. Наверное, Альцгеймер был его лучшим другом.

Если он не записал очередную подсказку или совет себе в блокнот, то тут же его забывал. Если ему что-то надо, он бежит звонить в Германию из каюты, потом бежит на мостик, чтобы позвонить в машинное отделение:

– Чиф, приди ко мне в каюту, у меня есть для тебя информация из Германии, – это он предлагал мне каждый раз после получения очередного послания.

Мне приходилось через весь тоннель идти к нему в каюту, выслушать совет, полученный из Германии, а потом возвращаться в машину и выполнять присланные предписания. Потом звонить на мостик, чтобы вызывать Никеля и докладывать, что всё сделано так, как предписывалось, но ничего не вышло и двигатель по-прежнему работает на семистах двадцати оборотов, а не на семьсот пятидесяти. И так было постоянно, как только приехал этот Никель.

Пигги был совсем другой. Он только потребовал принести ему всю судовую документацию и целыми днями сидел и разбирался с ней. Один раз он вызвал меня на мостик, чтобы объяснить, как правильно заполнять заявки на материальное снабжение и запасные части. В конце концов, он выписал нам все свои предписания, дал дельные советы и, когда судно встало к причалу, уехал.

Ну а Никель остался на борту и пошёл с нами до Чарльстона. Всё было нормально. Я же трясся над каждой железякой и проверял всё по несколько раз. Как в той пословице: обжёгшись на молоке, дуй на воду. Так оно и вышло. После выхода из зон маневрирования капитан начал вводить главный двигатель в режим полного хода. Ручка телеграфа поставлена на «Полный вперёд», а лопасти винта развёрнуты только наполовину, а дальше они не разворачиваются. Скорость судна только одиннадцать узлов. И больше не увеличивается. Опять непонятки.

Никель орёт. Что? Зачем? Почему? А что я ему скажу? Только одно – не знаю. Тут бы сесть и спокойно всё обдумать, а этот шваб сбивает все мысли. Ничего не идёт в голову. Наконец-то Никель убежал на мостик опять звонить в Германию. Мы вздохнули с облегчением.

Львович с Мишей сидели за столом и клубами выпускали дым, а я с Серёгой отгородился от них вентилятором в другом конце ЦПУ.

В ЦПУ царила «тишина», если это можно было так назвать при работе главного двигателя, но тут Миша выдал:

– Скорее всего, это опять какая-то карта даёт неисправность. Вот если бы её обойти, то возможно лопасти и развернуться на полный ход.

Меня тут же осенило:

– Миша, родной! Так мы же можем это сделать. На мостике есть кнопочка «BACK UP» у ручки телеграфа.

– Точно, Владимирович, а давай попробуем её нажать. Что получится? – воодушевился Миша.

Я позвонил капитану и попросил его нажать эту запрятанную в красную коробочку кнопку. Капитан нажал на неё. И, о чудо! Лопасти начали медленно идти на увеличение разворота и главный двигатель в ответ только мощно зарычал.

Мы вновь были вне себя от радости! Снова, от переизбытка эмоций, вокруг поста управления был совершён знаменитый папуасский танец, которого мы совсем не стеснялись.

Когда эмоции поутихли, мы мирно уселись на свои места. Проверили все приборы и температуры механизмов. Судно имело скорость шестнадцать узлов, все агрегаты работали в нормальных пределах. Да! Мы это сделали! Мы победили эту чёртову железяку. Теперь, расслабившись мы сидели и молчали, думая каждый о своём.

Отдохнув от пережитого, я вылез по скоб-трапу на палубу.

Погода стояла отличная. Тепло. Полный штиль и только где-то вдалеке просматривались нефтяные вышки.

Пройдя на корму, я увидел, что дверь в помещение АДГ была открыта. Я подумал, что Миша её забыл закрыть, когда после отшвартовки останавливал АДГ.

Подойдя к двери и заглянув туда, я увидел, что там возится Никель. Приглядевшись, я увидел, что он пытается отвязать и вытащить старые повреждённые части АДГ. От удивления как-то само собой вырвалось:

– А что ты тут делаешь, мистер Никель?

От неожиданности Никель вздрогнул, но оправившись от испуга, налетел на меня:

– Ты почему здесь оставил такой беспорядок, чиф? Почему эти все части поломанного дизеля до сих пор валяются здесь? Когда здесь уже будет порядок?

Вообще-то повреждённый ЗИП от АДГ не валялся, а был надёжно привязан и закреплен. Это Серёга, когда узнал, что судно последует на ремонт в Китай, собрал здесь весь цветной металл, чтобы в Китае его сдать, чтобы слегка обогатиться. Я был не против этой очередной Серёгиной затеи. Поэтому помещение АДГ временно превратилось в склад цветного металлолома, который и до нас там хранился.

Но такой склад не устраивал Никеля.

– Надо немедленно всё отсюда выкинуть! – орал он и безапелляционно потребовал. – Очистите помещение немедленно.

Но мне уж очень не хотелось сейчас таскать этот металлолом. Да и куда? Свободных помещений вокруг не было.

– А куда я его отсюда вытащу? – как можно наивнее задал я вопрос Никелю.

– За борт! – чуть ли не орал, взбешённый моим спокойствием, Никель.

– За борт нельзя! – как можно рассудительней, попытался я объяснить ситуацию Никелю, – Здесь территориальные воды США. И загрязнение их и окружающего шельфа приведёт к штрафу в пять тысяч долларов или тюремному заключению. Вот выйдем в Тихий океан, тогда и выкинем весь металл, а пока он пусть лежит тут.

Но Никеля такой ответ не устраивал:

– В Чарльстоне придут представители береговой охраны. Они нам напишут замечание из-за этого склада.

– Не напишут. Они уже видели всё это и ничего не сказали. Всё же безопасно привязано. Попробуй, оторви, хоть что-нибудь, – предложил я Никелю.

Тот попытался пошевелить некоторые железяки. Но, это у него не получилось. Серёга своё дело знал туго. Всё было принайтовано смертельным образом. Никель ещё раз попытался добраться до этого металла, но ни одна из железяк даже с места не сдвинулась.

Никель всё не успокаивался:

– Завтра, когда выйдем из территориальных вод, это помещение должно быть чистым, – приказал он.

– Yes, sir! – козырнул я и тут же добавил. – Только я об этом сделаю запись в машинном журнале, – потому что и завтра и до самого прихода в Чарльстон мы всё равно будем находиться в территориальных водах США.

Я это хорошо знал, так как видел прокладку курса до Чарльстона.

На мои слова Никель ничего не ответил и выскочил из помещения АДГ. Я ещё немного походил по корме, просмотрел все помещения, за которые отвечал, и пошёл на обед.

Вечером «Паулина» входила во Флоридский пролив. Когда стемнело, я вышел на палубу и смотрел на ярко освещённые берега, на города, которые оставались у нас по левому борту. Поднялся на мостик и посмотрел по карте и локатору что же там такое находится на таком далёком и чужом берегу.

Насладившись видами ночной Флориды и передохнув, я вернулся в машину и проверил все механизмы.

Там мы встретились с Львовичем, который тоже переживал за машину. Но, успокоенные, что всё в норме, мы вернулись в надстройку. Я поднялся к себе в каюту и завалился спать.

Глава восьмая

Но поспать не удалось. Ночью сработала пожарная сигнализация в машинном отделении. Когда я туда прибежал, то там уже был Львович. Обнаружилось, что на одном цилиндре на главном двигателе превышен лимит температуры выхлопных газов. То есть потекла или лопнула форсунка и утечное топливо из неё попало на горячие поверхности главного двигателя.

Как обнаружить такую утечку? На каждой форсунке есть специальная трубочка, которая в такой ситуации сигнализирует об утечке топлива из повреждённой форсунки. Если форсунка потекла или лопнула, то сигнализация начинает срабатывать, показывая нам на ненормальную утечку топлива.

Но на нескольких форсунках эти трубочки Серёга, наиумнейший доцент, не поставил. Это потом уже выяснилось. Когда ему об этом сказали, чтобы он их ставил, то ему показалось, что это неудобно и он решил эти контрольные трубки не ставить. Он посчитал, что это ненужный элемент для данного двигателя. О своём «рацпредложении» он, конечно, никому не сказал, а мы с Львовичем не проверили. Как бывает у хирургов, что главный хирург, закончив сложнейшую операцию, приказывает помощникам зашивать разрез, а они оставляют там то скальпель, то тампон, то ещё что… И теперь мы имели точно такой же результат от действий нашего доцента. Вместо контрольных трубочек там стояли заглушки.

Короче, какая-то форсунка лопнула. И вместо того, чтобы утечное топливо пошло в переливную цистерну – оно начало растекаться по горячему двигателю и задымилось.

Если бы это был соляр, то пожар был бы нам обеспечен. Но в системе находилось топливо триста восемьдесят сантистоксов. И это нас спасло.

Сработала только дымовая сигнализация. Двигатель горячий. В районе топливных насосов температура под девяносто градусов. Топливо дымит. Ничего не видно. Подключили шланг с водой. Водой сбили дымящееся топливо и остановились во Флоридском проливе.

Гольфстрим же через него идет. Попутное течение семь, восемь узлов. Нас несет по этому проливу с невероятной силой П-нулевое куда-то на север к островам на камни. Хорошо, что остановились в таком районе, что до берегов было миль по тридцать с обеих сторон.

Начали разбираться. Какая из форсунок повреждена. По записям принтера выявили сразу две неисправные форсунки. У нас были разобранные старые форсунки, но без распылителей.

Прибежал Никель и давай орать и требовать, чтобы мы немедленно запускали главный двигатель, а то судно сядет на камни. Я попытался ему объяснить ситуацию, но он орал и отказывался что-либо понимать. В таких случаях надо паникёра треснуть по морде и тогда всё устаканится, но я этого сделать не мог.

Впервые, за эти прошедшие три недели я заорал на Никеля.

Тот от неожиданности выпучил глаза, моментально заткнулся, сник и выскользнул из ЦПУ. По телефону я объяснил ситуацию капитану. Тот согласился со мной. Обстановка позволяла сделать ремонт, потому что до берегов достаточно далеко.

И мы начали работу с форсунками. Пока Серёга дёргал повреждённые форсунки, я нашёл два подходящих старых распылителя, и мы с Львовичем сели их притирать.

Притирка дело кропотливое, тонкое. Часа через три распылители были готовы. К этому времени Серёга выдернул старые форсунки, и мы начали ставить их на двигатель. Часа через полтора они были установлены и двигатель запустили вновь. Но тут опять неожиданность! Топливо попёрло из переливной трубы.

Главный двигатель вновь был остановлен. Начали смотреть, откуда же оно идёт. И вот тут-то и обнаружилось Серёгино «рацпредложение». Пришлось дёргать ещё две форсунки и устанавливать на них переливные трубочки.

Попытались запустить двигатель второй раз. Но один цилиндр почему-то перестал работать. При проверке оказалось, что на насосе заклинила плунжерная пара. Но у нас больше не было плунжерных пар! Насос надо было снимать и глушить все трубки на насосе, чтобы пойти без него.

Я постоянно информировал обо всех действиях капитана. Он на удивление был спокоен. Но когда Coast Guard предложил ему выслать буксиры на помощь, он забеспокоился и попросил ускорить работу.

Мы уже заканчивали работу со снятым насосом, когда капитан позвонил вновь:

– Coast Guard сделал нам последнее предложение: «Если у вас такая серьёзная авария, то мы сейчас вышлем вам буксиры».

Его можно понять. Если береговая охрана приедет нас спасать, то нас вздрючат за то, что мы допустили такие большие расходы. Ведь у нас произошла авария. Пусть не по нашей вине, но авария.

Тогда я заверил капитана:

– Сейчас всё заканчиваем и через полчаса заводимся. Но пойдём в порт на одиннадцати цилиндрах. А это будет только пятьдесят процентов от номинальной нагрузки.

Капитан поблагодарил за информацию и добавил:

– Я буду на мостике. Как только закончите, дайте мне знать.

Через полчаса главный двигатель запустили. Топливо нигде не текло. Так и пошли в Чарльстон.

Двигатель работал только на пятидесятипроцентной нагрузке. Так рекомендовала инструкция.

Как он себя поведёт в подобной ситуации? Я не знал. Поэтому решил выставить вахту на ночное время. До полуночи решено было оставить Мишу. С четырёх утра согласился вахтить Серёга. После него была очередь Львовича.

Это известие вызвало у него неожиданные крики и вопли о том, что он тоже человек и он тоже должен отдыхать, и о том, что у него постоянно болит нога и что он не ударник капиталистического труда. Но я всё-таки уговорил его заступить на вахту с четырёх утра. Со злости Львович убежал в машину, а потом вернулся и, успокоившись, согласился.

После завершения работ капитан вызвал меня на мостик, где мне пришлось писать письмо в компанию о произошедшей поломке. Никель постоянно навязывал мне свою идею поломки, но я рассказал капитану всё, как было. В конце концов письмо отправили с текстом, как настаивал я. Закончив бюрократические дела я вернулся в каюту. Помылся и лёг спать.

Судно простояло в проливе почти четырнадцать часов. Хотя это у нас, на нашем пароходе, как шутят механики, двигатель стоял, а на их пароходе (штурманском) судно несло Гольфстримом.

Я очень устал. Ведь все эти четырнадцать часов надо было не в носу ковырять, а работать. И не просто работать, а работать на нервах зная, что от тебя зависит не только твоя жизнь, а ещё и жизнь остальных членов экипажа.

До Чарльстона оставалось идти часов десять нормальным ходом.

В шесть утра я проснулся от того, что кто-то бесцеремонно трясёт меня за плечо. С трудом открыв глаза, я увидел, что это Серёга.

– Что такое? Что случилось? – я был в недоумении.

В полумраке ночника была видна только перекошенная от злости физиономия Серёги. Из него изрыгались только маты с некоторыми междометиями русской речи.

– Эта б… ь, Львович не встаёт, – дальше только нецензурно. – Он лежит балдой, – дальше нецензурно. – Он не заступает на вахту, – а дальше одни маты и Серёга тянул меня за руку из каюты.

Спустились палубой вниз в каюту второго механика. Света нет. Все лампочки перегорели. На полу грязь и бутылки. Воздух, несмотря на открытый иллюминатор, пропитан миазмами стойкого алкогольного перегара.

Подойдя к кровати, где на спине валялся Львович, я попытался поднять его, но это был бесполезный вариант. Львович находился в таком пьяном состоянии, что даже не мог мычать. Он был в полнейшем анабиозе. Серёга, чтобы оправдать свои действия, возмущался:

– Как я его подниму? А там переливная цистерна переполняется. Надо её выкачать, а я не знаю, как это делается. И куда качать – я не знаю. Я уже два часа его бужу. А толку никакого.

– И не будет толка. Ему надо ещё часа четыре приходить в себя, – заключил я. – А с кем он пил?

– Да с матросами и Мишей. Все они балдые валяются. Живых на судне нет.

– Мы то живые, – усомнился я в справедливости Серёгиных слов. – Пошли в машину. Я тебе покажу, как откатать из переливной.

Пройдя в машину, я показал Серёге, как надо откатать топливо из переливной цистерны. Серёга успокоился и всё оправдывался:

– Но я ведь только моторист. Не моё это дело качать топливо. Этим только Львович занимается и никому не даёт прикоснуться к этой грёбаной топливной системе.

Цистерну опустошили и сели в ЦПУ выпить по утренней кружечке чая. За чаепитием Серёга успокоился и я начал его допытывать.

– А чего это топливо пошло в переливную цистерну? Что? Ему уж так очень сильно захотелось туда потечь?

На удивление, но Серёга начал оправдываться:

– Наверное, я все-таки, где-то не поставил трубочку на форсунку, – вид у него был виноватый. И от прежней разъяренности не осталось и следа. Он спокойно сидел и прихлёбывал чай.

Но тут обстановка резко изменилась. В ЦПУ проник Львович. Его таскало от переборки до переборки. И было удивительно, как это он добрался до ЦПУ через весь тоннель не покалечившись.

Автоматически закрываемая дверь вытолкнула Львовича в ЦПУ и продвинула его почти до середины. В таком положении он зафиксировался и упёрся в нас с Серёгой тупым взглядом. С трудом выговаривая каждое слово, он пытался придать своей персоне вид какой-либо значимости. Увидев Серёгу, он вытянул в его сторону правую руку с корявым указательным пальцем и начал ему выговаривать:

– А ты чего это меня толкал? Чего это ты сам ничего не мог сделать? Какого х… ра ты вообще тут нужен? Тебе, что б…ь ты такая, нянька тут нужна. Чего это ты тут при командирах расселся? Пошёл на х…й из ЦПУ. Здесь тебе вообще не х…й делать, – покачиваясь, он махал у Серёги перед носом корявой рукой и орал в нашу с Серёгой сторону пьяным, дурным голосом.

Серёгу, как подменили. Глаза у него налились, кулаки сжались и он, не выдержав оскорблений, кинулся на Львовича.

Он был на голову выше старого одесского еврея, да и намного сильнее его. Всё случилось как-то моментально. Подскочивший с кресла Серёга, его рука, летящая Львовичу в пятак и задранные пятки Львовича, вылетающие из дверей ЦПУ. Я так и остался сидеть на стуле у компьютера и молча наблюдал за Серёгой, потиравшим ушибленную руку. Но, придя в себя от произошедшего закричал:

– Ты чего это наделал? Ты же его убил! – И, уже спокойнее предположил: – Или покалечил.

Серёга в недоумении смотрел на меня:

– Да? – как-то неуверенно произнёс он. – Не думаю, – но всё-таки выглянул из дверей ЦПУ в машину. Потом с недоумением повернулся ко мне:

– А Львовича там нет… – как-то растерянно выдавилось из него.

– Как нет? А где же он тогда? – это уже заорал я и, подскочив с кресла, выглянул в машину.

На самом деле. Львовича нигде не было. Я обалдело покрутил головой, убедился, что Львович и в самом деле пропал, вернулся в ЦПУ и в недоумении посмотрел на Серёгу:

– Ты куда его дел? – невольно вырвалось у меня.

Серёга тоже ничего не понимал и также ошарашено смотрел по сторонам, но тут дверь стала медленно открываться, и мы с Серёгой уставились на неё, надеясь увидеть покалеченного Львовича. Но надежды наши не оправдались.

Дверь открылась до предела и в неё ввалился Миша. Состояние у него было – полного нестояния. Его штормило похлеще, чем Львовича. Но он всё равно пытался удерживать вертикальную позицию:

– Вы чем это тут Львовича испугали? Ик. Он меня прямо снёс на трапе. Ик. Я ему кричу – стой, а он бежит… Ик. Вы меня не прогоните? Ик. Я тут с вами посижу, – и, пробравшись на скамейку, сел за стол, положил голову на руки и на полуслове захрапел.

С Мишей всё было ясно. Пусть спит. Всё равно через час подход. Пусть лучше будет тут. Не надо будет его потом искать при манёврах. Да и ситуация со Львовичем прояснилась. Живой! Да и ладно. Я только в недоумении смотрел на Серёгу, всё ещё потирающего ушибленный кулак. Ну и первый секретарь! Не попадайся ему под горячую руку.