Читать книгу "Паулина. Морские рассказы"

Глава девятая

Через час капитан дал приказ о начале манёвров при подходе к Чарльстону. По стечению обстоятельств судно сразу поставили к причалу. Это было уже двадцать четвёртое января. С утра началась погрузка.

А мы вновь с утра «заседали» в «подвале». Надо было замыть после вчерашнего потопа машину, льяла и механизмы, забрызганные топливом. Для этой цели капитан выделил нам пару матросов. Матросы должны были в своё свободное от работы время помогать нам в замывке. За отдельную плату и в нерабочее время. Это Никель пообещал капитану. А Серёга матерился и изображал себя обиженным и обделённым. Ему придётся работать бесплатно в своё рабочее время. Но после очередной промывки мозгов, он всё-таки пошёл в машину и начал руководить матросами. У него эта руководящая и направляющая роль уж очень здорово получалась.

Я же просмотрел использованные плунжерные пары на насосы, выбрал «лучшую» и передал её Львовичу для притирки. Чем тот с нежеланием и занялся. Правда, ну с очень большим нежеланием. Он как-то незаметно появился в ЦПУ и сидел тише мышки в норке, прихлёбывая крепкий кофе и источая миазмы перегара. Нужно было за сегодняшний день подготовить хотя бы один насос для сборки и поменять текущую форсунку.

Львович всё бубнил себе под нос, периодически потирая ушибленные места:

– Бесполезная работа. Должен же прийти ЗИП на эти сраные насосы. Что они вообще думают? Как дальше продолжать рейс?

Он сидел в облаках дыма, тёр сопрягаемые плоскости насоса, стараясь вывести канавку с плоскости плунжерной пары от протекавшего топлива. Тёр и бубнил. Я не обращал на него внимания – это было почти нормальное состояние Львовича. Боль в ноге его изводила, но он терпел её. Чем больше боль, тем больше бубнил Львович и тем ожесточённее тёр плунжерную пару. Но сегодня бубнения было меньше. Наверное, на пользу пошла ему Серёгина «учёба». Но никто и виду не подавал о произошедших утренних событиях.

Миша помогал Серёге и следил, чтобы матросы чего-нибудь не залили. Потому что страшнее фашиста с автоматом бывает только матрос с пожарным шлангом, но шлангов я им не дал, а притащил моечную машинку высокого давления и настроил её для замывки.

После обеда старпом с матросами засобирался в город. В город могут идти только те, у кого есть американская виза. У нас, в машинной команде, её не было ни у кого. Мы были спокойны. Да и что делать в этой Америке? Походить по магазинам? Ничего особенного нам и не надо было покупать. Всё у нас было. Да ещё к тому же судно стояло вдали от города. Туда можно было добраться только на такси.

Старпому очень надо было съездить в город. Он списывался в Чарльстоне. У него была одиозная идея и он её пытался осуществить. Про эту идею он мне уже вынес мозг полностью. Ему надо было купить кожаную куртку только из кожи буйвола (другая кожа ну никак не подходила ему) и чемодан. Когда я узнал, что он собирается купить чемодан, то сразу присел ему на хвост. Ведь мой же таиландский чемодан развалился. Старпом пообещал мне, что если купит себе достойный чемодан, то свой старый – отдаст мне.

После обеда капитан позвал меня к себе и показал письмо, в котором нас извещали, что полная бункеровка топливом триста восемьдесят санистоксов будет после прохождения Панамского канала. Я был поражён. Как так? Вроде бы всё объяснил, всё рассказал про топливо. Будь оно трижды неладно. А тут опять двадцать пять. Застынет же оно через пять – шесть дней в танках, когда судно выйдет из тёплых береговых вод после острова Пасхи. А остатков топлива из обогреваемых танков не хватит, чтобы дойти до Японии.

Я посмотрел на капитана:

– Что делать? Писать заново такое же письмо?

Капитан как-то странно хмыкнул;

– Ты уже написал, – как-то многозначно сказал он. – Себе на голову и написал, – он что-то знал, но мне не говорил.

Я ничего не понимал. Ведь он же сам говорил, что так нельзя бункероваться и что он это ещё раз объяснит компании в отдельном письме. Я тогда поверил ему, и отдал, не дождавшись ответа из компании, письмо с моим отказом от такого рода бункеровки.

– Уже ничего нельзя сделать, – монотонно гундел капитан. – Топливо уже заказано. Придётся его принимать.

А я переживал, думал сделать, как лучше. А тут вот как! Да провалитесь вы все к чертям собачьим со своим пароходом и топливом! Заглохнем посреди Тихого океана – будете нас буксировать до Японии. Мои это что ли проблемы? Мои это что ли деньги? Тебе сказали делать – делай и не выступай. Одним словом, солдат фюрера рассуждать не должен.

Я попрощался с капитаном и, матерясь на всех чертей, вернулся в машину.

К концу рабочего дня привезли масло для кранов. Краны были электрогидравлические. Масло в их системах уже выработало свой срок и его надо было менять. В систему гидравлики было залито не масло, а жидкость ABF, такая же, которой заправляются автоматические коробки передач для автомобилей. Я просил компанию снабдить судно именно такой жидкостью. Они пообещали это, но с оговоркой, что они будут искать самый дешёвый вариант. На один кран у нас такой жидкости было достаточно. Я нашёл её в грузовом трюме. А вот на второй кран её не хватало.

С Львовичем мы спустились на причал, чтобы сверить марку масла, которое нам прислали с накладными, принесённые агентом.

И, конечно, это оказалось не ABF. Это было обычное гидравлическое масло. ABF имела красноватый цвет. А в бочках находилось, тоже синтетическое, но масло светло жёлтого цвета с пониженной вязкостью. Как быть? В судовых условиях полностью промыть систему масла – невозможно. Всё равно где-то да останутся следы старого масла. А смешивать их нельзя. При смешивании в осадок будут выпадать присадки, качество масла будет ухудшаться и не соответствовать заданным характеристикам. Фильтры будут забиваться. А в итоге – заклинит какой-нибудь гидравлический агрегат крана.

С этими вопросами я пошёл к Никелю. Тот встретил меня без всякого желания разговаривать со мной. Увидев меня, он только приподнял брови и продолжил играть в «Паука».

На мои сомнения он ответил просто:

– Не твоё это дело, чиф, обсуждать действия компании. Подписывай документы и не задерживай агента.

Но я всё не успокаивался:

– Но как менять масло? У меня нет ни перекачивающего насоса, ни каких-либо других приспособлений для его замены.

А надо было заменить три тысячи литров.

– А ты, после выхода из Панамского канала, подвесь бочку на гаке. И масло самотёком перетечёт в цистерну, – по-прежнему глядя в компьютер, предложил Никель. – Да и вообще тебе это делать не придётся.

Ответа я его не понял и не стал заморачиваться на репликах немца. Одно стало понятно. Он хотел, чтобы я отстал от него, и я оставил его в покое. Ему осталось всего пару дней до отъезда. Что я и сделал, вернувшись к Львовичу.

Я с трудом представлял себе, как при бортовой качке пять – восемь градусов, с периодом в двенадцать секунд, на гаке крана на высоте двадцать метров, будет болтаться бочка, и из неё самотёком будет переливаться в цистерну масло. И так надо будет сделать пятнадцать раз.

Но делать нечего.

– Солдат фюрера рассуждать не должен, – повторил я себе, для приведения нервной системы в меридиан. – Он просто должен выполнять приказы фюрера. Причём – беспрекословно. Тогда фюрер оценит солдата.

Вернувшись на причал, с помощью матросов, мы с Львовичем погрузили бочки на борт. Специального места для их хранения не было, поэтому привязали их к леерам по левому борту.

Рабочий день давно уже закончился и надо было идти на ужин. Повар оставил наши порции на столе. Пришлось греть их в микроволновке.

Молча закидали в себя ужин и разошлись по каютам.

К вечеру старпом с матросами вернулся. Я сидел и смотрел один из сериалов, когда он постучал в каюту.

– Владимирович. Вот тебе мой чемодан. Я купил себе такой фирменный чемоданчик! Закачаешься! А курточка… Слов нет. Пойдём, посмотришь. Оценишь. Да и вискарика я взял пузырёчек. Закусончик тоже имеется, – восторженно лилось из старпома.

Со старпомом у меня как-то не получилось завязать дружеские отношения. Он всегда был занят грузовыми проблемами, а я машинными делами, поэтому мы ограничивались только незначительными фразами при встречах и разговаривали на рождество в каюте капитана. Тогда все мы были уставшие и особого разговора не получилось, а сейчас он сам зовёт посидеть с ним в его последний вечер на судне. Удивительно! Но я принял его приглашение, и мы спустились к нему в каюту, которая находилась палубой ниже.

На столе уже было всё накрыто. Старпом достал из холодильника «Чивас Ригал» со словами:

– Я знаю, что ты не особо привержен к таким напиткам, но извини. Мы в Америке. Надо попробовать что-нибудь именно такое, чисто американское, – и налил виски в аккуратные стаканы.

Выпили за завершение контракта, но попробовать вискарик не удалось, он сам в нас заливался. Сначала мы его разбавляли «Кока-колой», а потом пили чистый, просто запивая «Кока-колой». Вторую бутылку уже и не запивали, а просто пили, высказывая друг другу всё, что накипело на душе за этот контракт. Когда-то надо было и выговориться.

Что-то с трудом отложилось в памяти, как я добрался до каюты. Но мой верный страж – будильник, прокричал утренний подъём вовремя.

Башку невозможно было оторвать от подушки. Но, превозмогая все «не хочу» и «не буду», я заставил себя вылезти из койки и залезть в душ. Чуда душ не сделал, но голова начала соображать лучше.

Только я вышел из душа, как в дверь постучали. Это опять был старпом;

– Владимирович! Всё! Уезжаю! Агент уже приехал за мной. Давай, удачи тебе во всём. Мир большой, а морские дороги короткие. Может быть, когда-нибудь и встретимся.

Он, добродушно улыбаясь, полез обниматься, но объятий не получилось, потому что в одной руке он держал недопитый «Чивас Ригал».

– Давай, по стопочке. И я поеду.

Я достал стаканы и сок. Старпом ещё нечётким движением налил по полстакана. Мы чокнулись и залпом опрокинули это «чудо» Америки. Запили его яблочным соком, и старпом побежал вниз к агенту. У меня, за время общения с ним, создалось впечатление, что он ходить не умеет. Он всегда куда-то бежал. Вот и сейчас, только полузакрытая дверь свидетельствовала о том, что ещё мгновение он здесь был.

После завтрака мы с Львовичем собрали насос. Выхлоп никуда не денешь. Миша с Львовичем хитро посматривали на меня, а Львович периодически ехидничал:

– Что, Владимирович, сушняк давит? – или более заботливо. – Ты так сильно не потей, а то в луже поскользнёшься, – а это он так заботился обо мне, когда мы тащили из мастерской, этот чёртов насос и запихивали его на место.

Приходилось только пыхтеть и потеть. Двигатель должен быть собран к отходу. К часам одиннадцати мы его собрали. Запустили главный двигатель и протестировали его. Замечаний не было. Главный двигатель был готов к отходу о чём я и сообщил капитану.

А Львовичу, Мише и Серёге сказал, чтобы после обеда они не выходили на работу и отсыпались. Мало ли что может случиться в нашей жизни.

А оно и случилось. Было уже одиннадцать часов вечера, когда приехал агент и привёз ЗИП по нашим заявкам. Пришлось опять поднимать весь свой «громадный» коллектив и начинать погрузку ЗИПа в ящиках, а потом разбираться, что же было привезено.

Наконец-то у нас появились новые форсунки и плунжерные пары на насосы!

После того, как я убедился, что на причале и на палубе не осталось ни одного ящика с ЗИПом, мы сели в ЦПУ, чтобы перекинуться парой слов.

Несмотря на позднее время или раннее утро, я послал Мишу к себе в каюту, чтобы он принёс остатки старпомовского напитка. Разлив его по стаканчикам, «вздрогнули» за успешное начало нашего нового рейса. Теперь можно было идти спать. Хотя до подъёма оставалось часа три.

Глава десятая

Сегодняшний подъём был не чета вчерашнему. Я включил музыку и под неё начал умываться и готовиться на завтрак. Решил идти не в робе, а в повседневной одежде. Всё равно ребята спят. Работ на сегодня не планировалось. На завтраке никого не будет.

У кают компании меня встретил повар. Отношения у меня с ним выстроились ровные. Готовил он от души. Блюда получались вкусными. Но иногда он лил в них слишком много уксуса. После нескольких замечаний он перестал использовать уксус и тогда пищу уже можно было безбоязненно есть, не опасаясь изжоги. Позже он попросил меня показать ему, как готовится русский борщ и ещё несколько русских блюд. Я ему показал всё, о чём он просил и поэтому с едой у нас больше никогда не было проблем.

Повар с таинственным видом подошёл ко мне и шёпотом проговорил:

– А тебе замена приехала. Вон там. Уже сидит и кушает.

Какая замена? Что за ерунда? Я же не просил никакой замены! Что это за новости такие?! Я зашёл в кают-компанию. И в самом деле. За столом сидел здоровущий мужик. Он расставил локти на полстола и с аппетитом поглощал завтрак на моём месте. Увидев меня, он приподнялся и по-английски представился:

– Новый старший механик.

По акценту я понял, что передо мной поляк, но стараясь скрыть недоумение, тоже протянул ему руку:

– Старший механик.

А что я мог ему ещё сказать? Надо подождать капитана и узнать, что же произошло. Почему появился этот, неизвестно откуда-то взявшийся старший механик? Мне ничего не было понятно.

Я сел за стол и автоматически начал поглощать завтрак. Мысли сами собой крутились в голове. Некоторые нюансы последних дней начали всплывать в голове. Вспомнилась реплика капитана о том, что я слишком круто написал о невозможности рейса с топливом в триста восемьдесят сантистоксов. И последняя реплика Никеля о масле в кранах.

Так, так. Значит, эти сволочи уже давно знали о моей замене, но молчали. Вот гады!

Поляк молча закончил завтрак и так же молча ушёл. Я же остался ждать капитана. Тот вскоре появился. Я тут же набросился на него с вопросами вместо приветствия.

– Что же ты мне ничего не говорил, что мне будет замена?

Капитан, как будто ждал именно такого вопроса:

– А мне Никель сказал, чтобы я тебе ничего не говорил. Он боялся, что ты откажешься работать, поэтому приказал молчать. Я же делал тебе намёки, чтобы ты не писал письмо о заказе топлива, и чтобы ты не конфликтовал с Никелем. Но ты ничего не хотел понимать. Как мне тебе было ещё это сказать? Не мог я тебе ни в чём помочь. Позавтракай и поднимись на мостик. Мне надо послать характеристику о твоей работе на судне. Я уже тяну с ней две недели. Не отсылаю. Надеялся, что не будет тебе замены после рапорта Никеля.

Это меня ещё больше добило. Так вот оно что! Это тогда, когда я ночью не впустил Никеля в каюту он написал рапорт, а теперь идут уже реальные последствия.

Я вышел на палубу и метался по ней, вспоминая и обдумывая все свои предыдущие действия. Да! Если бы я знал, что мне будет замена, я бы так не рвал пуп при ремонте двигателя при остановке во Флоридском проливе. Вот тогда бы уже точно компания заплатила Coast Guard кругленькую сумму за буксировку судна. Но я же, балбес, всё рвал пуп, чтобы избежать этого. Беспокоился о жизни моряков и безопасность судна. До сих пор во мне ещё играет совдеповская закваска. Так мне и надо альтруисту недоделанному.

Но, успокоившись, я поднялся на мостик. Капитан тут же подсунул мне стандартную характеристику-отзыв о работы моряка на судне в течение контракта.

Я внимательно прочёл её. И был ещё больше удивлён. В одном из пунктов отзыва была сделана рукой Никеля запись о моей некомпетентности при работе с главным двигателем, ВРШ и дейдвудным устройством.

Я в недоумении поднял глаза на капитана.

– Это что за хрень такая? – других слов у меня не нашлось после прочтения оного «документа».

Капитан был готов и к такому вопросу.

– Сам Никель написал это. Я тут уже ничего не могу сделать. Моё дело – отослать этот отзыв.

Капитана я прекрасно понимал. Он сделает всё, что требует от него суперинтендант. Он не будет с ним конфликтовать. Не то, что некоторые балбесы. Ему лично это не надо. Он не будет этого делать. Тем более что он для должности капитана был уже стар. И кто и где даст ему ещё такую высокооплачиваемую работу? Да и дальше капитан хотел остаться работать в этой компании. Сейчас он собирался в отпуск. А где он найдёт работу после отпуска? Поэтому я его прекрасно понимал. Но, тем не менее. Он отвёл меня в угол мостика и шёпотом сказал:

– Ты уже ничего не сделаешь. Всё уже сделано. Но ты можешь внизу в примечаниях написать своё мнение об этой характеристике. Иногда это помогало, – он похлопал меня по плечу, сочувственно заглянув в глаза.

Да! Делать нечего. И я последовал совету капитана. Пошёл в каюту и в спокойной обстановке, обдумывая каждое слово, написал своё мнение о данном пасквиле с оправданиями и объяснениями своих поступков.

Несколько раз перечитал написанное и отнёс капитану на мостик.

Тот меня там ждал. Взяв у меня листок, он прочёл мои объяснения.

– Да. Ты всё правильно написал. Может быть, компания переменит своё мнение о твоей работе.

После этого он отсканировал и отправил характеристику в офис. Дел у меня на мостике больше не было и я, переодевшись, пошёл в машину.

Поляк уже находился там. Он сосредоточенно копался в документах. Серёга сидел за столом в ЦПУ и переписывал утренние замеры в специальный журнал. Миши с Львовичем отсутствовали – они отсыпались.

Поляк молчал и ни о чём не спрашивал. Я к нему тоже не приставал. На душе было муторно. Я только спросил у него, когда он получил направление на судно и как добрался. Говорил поляк только по-английски. Серёга попытался говорить с ним по-русски, но поляк сделал вид, что русского не знает.

Он рассказал, что неделю назад получил предложение пойти на «Паулину». Но согласился лишь после того, как ему назначили зарплату в десять тысяч евро. Да… У меня зарплата была семь тысяч долларов.

Поляк ходил гордый. И это он знает. И то. Это для него – ерунда, а остальное тем более. Ну что же. Флаг ему в руки. Пусть он тут и отрабатывает свои десять тысяч. Я ему в этом не помощник. Покажу, какие бумажки надо заполнять и где что лежит – а в остальном он сам взрослый мальчик – разберётся.

Только Мишу, когда увидел его после обеда, я попросил, чтобы нюансы про электронику он поляку не рассказывал. Миша в Панаме собирался списываться и ему было всё по барабану. Тем более, назад возвращался электромеханик, которого Миша сменил. Так что в Панаме списывались капитан, второй помощник, Миша и Вася – это был матрос-практикант из МГУ Невельского. И родом он был из Арсеньева. Ну, а теперь и я прибавляюсь к ним в компанию.

Я подробно описал жене все события, произошедшие за последние несколько дней, и она была несказанно рада, что я скоро возвращаюсь домой.

С поляком я договорился, что он до первого числа осваивается с судном, а с первого числа вступает в должность. Зарплата, как у него, так и у меня шла, согласно контракта, до последнего дня пребывания на судне. Поэтому мне было лучше, чтобы поляк не вмешивается в мои дела, а я в его. Я сделаю месячный отчёт и – свободен, как фанера над Парижем!

Никеля не было видно целыми днями. Он строчил в каюте отчёты о проделанной работе и наши пути с ним не пересекались.

На следующий день утром планировался отход из Чарльстона.

С утра приехали представители Coast Guard, инспекторы DNV, представители страховочного клуба P&O. Народу было человек десять. Всем всё надо было знать. Все обо всём пытали капитана и меня. Вот только тогда я и увидел Никеля. Он даже усом не повёл в мою сторону. Только отдавал приказы. Поляк сел вместе с ним за стол в каюте капитана и так всё время с места и не сдвинулся.

Зато мне пришлось побегать. Особенно меня достал пакистанец от клуба P&O. Он опять начал меня учить, как мне надо заполнять журналы и прочие документы. Тут я уже не выдержал:

– Иди в каюту капитана, найди там старшего механика и объясняй ему всё, что хочешь. А я списываюсь и мне наплевать на все твои советы, – тот вида не подал, что обиделся, но из ЦПУ ушёл.

Опять было выдвинуто требование, что второй ВДГ должен быть восстановлен до первого порта захода, в противном случае судно будет оштрафовано и задержано в порту до устранения неисправности.

Наконец, к десяти часам все вопросы были решены, и инспекторы покинули борт судна. Поступил приказ готовить главный двигатель к отходу, и я пошёл в ЦПУ.

Отходы и запуски главного двигателя уже вошли в привычку, и мы спокойно этим занимались. Немного нервничал поляк, но мы не обращали на него внимания, но тут в ЦПУ влетел Никель. Он первым делом подлетел ко мне и ухватил за руку:

– Чиф, прости, что я написал тогда со зла такой рапорт на тебя. Я не думал, что всё так может получиться. Я не думал, что они пришлют тебе замену. Вы тут так хорошо все сработались. Вы без слов понимаете друг друга. Вы – команда. Мне очень жаль, что всё так произошло и прими мои самые искренние извинения.

Для меня это было полной неожиданностью. Когда верить этому выжившему из ума немцу? Сейчас или тогда, когда он строчил на меня рапорта? Я же только вчера читал его разглагольствования о моей некомпетентности. Я ничего не понимал, а Никель всё не отпускал мою руку и выжидающе смотрел в глаза.

– Я сделаю всё, чтобы снять с тебя это обвинение. Ведь тогда, когда я написал рапорт, я ещё не знал, какой ты механик.

– Ладно. Всё ушло. Проехали. – пробормотал я, с одним желанием, чтобы этот старпёр побыстрее исчез из моей жизни.

Я сам себе удивлялся насколько я миролюбивый человек. Вчера мне так хотелось растерзать эту недобитую немецкую сволочь. А вот сегодня прежней злости уже не было. И мне почему-то захотелось простить этого старого придурковатого немца.

Никель ожил от моих слов. Он ещё раз пожелал счастливого рейса и испарился из ЦПУ. Все облегчённо вздохнули, а мы продолжили готовить двигатель к запуску.

Двигатель запустился нормально и нормально взялся в параллель с валогенератором, но на душе у меня было неспокойно. Такие же переживания я видел на лицах Миши и Львовича. Но внешне мы их не выдавали, потому что в ЦПУ находился поляк и ему не обязательно было знать, что мы тут пережили и как мы добились того, что двигатель так ладно работает. Сейчас достаточно только нажать одну кнопочку – и всё заработает. А поляк ничего и не заметил, когда я совершил оное действие. Он по-прежнему важно расхаживал по ЦПУ, иногда поглядывая на приборы. Он же всё знал и всё умел. Отлично! Женщина, покидающая автомобиль – увеличивает его скорость. Так что – флаг ему в руки.

Отошли от причала, и только перед вводом двигателя в режим полного хода я позвонил на мостик, чтобы они не забыли нажать кнопку «Back up». Хорошо, что трубку взял капитан. Только он и знал об этой кнопке. И с ним у нас такие дела всегда проходили спокойно. Что касалось технического управления, то он никогда не влезал в него и не создавал ажиотаж вокруг несуществующих проблем.

Ну, всё! Двигатель в режиме. Можно идти отдыхать. Через четыре дня Панама – а там я еду домой и забуду все эти переживания последнего месяца, как кошмарный сон.

Машинную команду доукомплектовали сварщиком. Никель посчитал, что без сварщика наша жизнь не состоится, а оно и лучше. В машине появились лишние руки. Серёга ходил гоголем. Его, что он уже старослужащий, распирало от гордости.

Сварщик оказался нормальным работящим мужиком, для которого не существует слово «невозможно». Он, получив какое-нибудь приказание, молча обдумывал его, а потом принимался, со знанием дела, выполнять предстоящую работу. И делал, как оказалось, всё добросовестно и качественно. Поселился он с Серёгой в одной каюте, пока Вася практикант-матрос, оккупировал одну из запасных кают. Был этот Коля немногословным, коренастым мужичком из Мариуполя с русской фамилией. Я как-то спросил его:

– Тебя как правильно зовут? Николай или Мыкола? А то в судовой роли написано – Мыкола.

Тот, как всегда, подумал, сделал небольшую паузу и обстоятельно ответил:

– Мамка назвала Колей, а когда хохлы стали выдавать паспорта, то всех подстригли под одну гребёнку и обозвали – Мыколой. Но дети мои Николаевичи, поэтому мне всё равно, что они там написали в паспортах. Паспорт есть – и этого мне хватает, а что там написано – это уже второе дело.

Николай все дни был чем-то занят. Он знакомился с машиной, наводил порядок со сварочным оборудованием, что-то пилил, строгал и выспрашивал у Серёги. Чувствовалось, что мужик пришёл сюда работать не на один день.

Поляк тоже ходил гоголем по машине. Изображая из себя хозяина. Львович, великий знаток английского языка, говорил с ним только по-русски. И, оказывается, поляк знал русский язык. Так что, когда он обращался ко мне с каким-нибудь вопросом, я иной раз, отвечал ему и по-русски.

Тридцать первого января в обед я подсчитал остатки топлива, масла и наличие ЗИПа. Также написал все работы, которые произведённые нами за месяц. Подшил все бумаги с остальными стандартными бланками, положил их в конверт и пошёл к капитану вместе с поляком.

Капитан был на мостике. Он распотрошил конверт, проверил наличие всех бланков по отчёту и подробно ознакомился с передаточным актом. Убедившись, что всё в порядке, он спросил поляка:

– Вопросы у тебя есть? Если есть, то задавай сейчас. Осталось всего два дня до Канала. Потом уже будет некому их задавать.

Поляк напыжился, придал себе вид огромной значимости и важно процедил:

– Что, первый раз что ли? Справлюсь. Второй механик же остаётся. До Китая дойдём.

– Ну, смотри, – подытожил капитан. – Тебе оставаться. Я ведь тоже списываюсь. Вот уже и расписание полётов прислали.

Он протянул мне мой экземпляр, а я с любопытством его прочёл.

– Да. Мы все вместе летим до Мадрида, – подтвердил капитан. – Второй помощник летит с Мишей сначала до Франкфурта на Майне, а потом – он на Украину, а Миша – через Москву в Мурманск. Я же с вами лечу до Москвы. Вы с Васей оттуда – к себе во Владивосток, а я в Софию.

С полётами мне было всё понятно. Непонятно было с зарплатой. По контракту мне полагалось семьдесят пять процентов зарплаты получить на судне, а остальное мне выплачивалось по приезду во Владивосток круинговой компанией. Вернее, не выплачивалось наличными, а переводилось на карточку. Вот мне это и было непонятно. Сколько же мне компания должна перевести на карточку во Владивостоке. Этот, очень важный для меня вопрос, я и задал капитану.

– Сколько же ты мне должен дать наличными сейчас перед отъездом домой?

Капитан, как будто ждал этого вопроса. Его от этого вопроса передёрнуло, и он начал издалека:

– Про тебя мне поступила особая инструкция. Наличных денег тебе не давать. Так как компания тебе полностью перевела зарплату семьдесят пять процентов на твою карточку по тридцать первое января. А из остальных двадцати пяти процентов у тебя должны сделать вычет за твой авиабилет и билет прилетевшего старшего механика.

У меня пропал дар речи. Я остолбенел. Как! За что такие вычеты?

– Но я же не заказывал себе замену! Нарушений дисциплины у меня не было. В чём моя вина, что мне прислали замену? Почему у меня высчитывают за билеты? Почему меня наказывают?

– Говорил же я тебе, что это всё не просто так, – устало отреагировал на мои возмущения капитан. – Дело как раз и заключается в этих вот деньгах. Сейчас они действуют по рапорту Никеля. Но чтобы вернуть деньги, ты сейчас напиши им письмо со всеми обстоятельствами, а потом по приезду, напиши ещё одно с той же просьбой, чтобы они разобрались, сняли с тебя все обвинения и вернули деньги. Я тоже напишу им своё мнение о тебе, и мы их вместе отправим.

Вот это да! Вот это я влетел! Как же это я раньше не подумал о последствиях рапорта Никеля и ничего не предпринимал, чтобы их предотвратить? Работал, как проклятый. Изводил и себя и народ непосильным трудом. И вот на тебе! Я ещё и платить за это должен!

«Но что же тут поделаешь. Наказали они меня здорово! Но я их тоже накажу! Они ещё надолго запомнят, как обижать старшего механика!» – ну, а это я уже подумал про себя.

А сейчас я сел за стол на мостике и написал письмо с просьбой, чтобы компания разобралась в данной ситуации. Капитан приложил туда же и своё письмо.

Поляк всё это время находился на мостике, делая вид, что его интересуют проходящие суда и появляющиеся острова. Я подошёл к нему и без всяких прелюдий выложил ему:

– Всё. Я своё тут уже отработал. Эти сволочи мне больше платить не собираются. Так что забирай свои вещи из лазарета и тащи их ко мне в каюту. А я уже всё приготовил, чтобы переехать в лазарет.

Поляк был удивлён:

– Как так? Мы же договорились, что я приступаю к делам только завтра…

– Какое завтра! – психанул я. – Или ты не понял, что мне тут денег уже не платят! Даже ты приехал сюда за мой счёт. Всё! Идём переселяться.

Переселение заняло не больше получаса. Я присел в лазарете на единственный стул и попытался подумать о произошедшем. Но мысли в голову не лезли. В ней долбило одно и то же.

Ты – дурак. Ты – балбес. Ты – идиот. Надеялся заслужить прощение своим трудом. Ха-ха-ха. Спас пароход! Они тебя одели и обули, как последнего лоха! Так тебе и надо. Вечно ты со своими пацифистскими идеями. А это немцы! Они добро не понимают. Им нужна только работа и беспрекословное подчинение. А что ты там думаешь, что ты там переживаешь – это их не касается. Оставь свои эмоции за воротами компании. Молчи и работай!

В голове стоял тарарам. Как это объяснить жене и детям? Да что там они!? Самому себе это невозможно объяснить. Но тут же приходила другая мысль – а что ты тут уже сделаешь? Ты же уже ничем себе не поможешь! Смирись. Одно хорошо – ты скоро будешь дома. Там тебя отогреют, обласкают и поймут.

Эти два человека спорили между собой в моей голове. Никто не уступал. Каждый доказывал свою правоту. Я понимал, что каждый из них по-своему прав. Но мне-то от этого легче не становилось! До Канала осталось ещё два дна. Как их прожить, чтобы не свихнуться с этими двумя спорщиками?

Я встряхнулся, достал бутылку водки, которая непочатой у меня лежала ещё с Эсмеральдас, и положил её в морозилку холодильника, который стоял в углу лазарета, заполненный лекарствами.

Потом пошёл к повару, который уже был в курсе всех событий. Да, живём мы в деревне. Если, что-нибудь надо узнать сверхсекретное – приходи на камбуз и тебе все эти секреты будут выложены в полной форме.

Так что повар уже знал о моих трудностях и от души посочувствовал:

– Ничего, Владимирович, не переживай. Всё уляжется. Правда всегда бывает сильнее кривды.

Повар очень хорошо знал русский язык и иногда выдавал такие перлы, о которых, мы русские, давно забыли или вообще не знали. Я часто видел, как он читал русские книги и смотрел с матросами наши сериалы, которые были записаны на компьютере в столовой.