Читать книгу "Зерна вероятности"

Глава двенадцатая

ОСТРОВ КОРОЛЕВЫ ФЕЙ. ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД.

Германика Бодден была озадачена.

У столицы Острова Фей не было названия. Учитывая, что это был единственный город, в нем не было особого смысла. Вне острова достаточно было фразы – «я отправляюсь на остров Фей», а на самом острове – слова «город».

Еще у города не было стен. Они когда-то были, но во времена первых Магусов, когда Артур привел сюда людей и основал службы Авалона, он повелел срыть крепостные стены.

Мол, защитой Авалона должна быть доблесть и сила его обитателей, а не камни. Впрочем, ходила и другая версия – Артур повелел убрать стены, потому что опасался бунта свартальвов – созданий упрямых, упорных и злопамятных, которые и тогда составляли главное население города. Феи, пикси, лепреконы и прочий малый народец селился по всему острову, а вот темные альвы предпочитали город.

Говорят, что они убрали стены всего за одну ночь.

– Теперь понятно, как они это сделали, – пробормотала Германика. Она выбралась из леса, и уже видела верхушки первых домов и дым городских каминов за грядой холмов. Вдоль нее петляла дорога, выложенная каменными плитами, но напрямик, через холмы, было быстрее. Особенно учитывая патруль туата, который уже наверняка освободился из ее ловушки и дышал ей в затылок.

Опер-ловец Бодден взобралась на вершину, уже предвкушая краткий отдых в ближайшей таверне, кусок альвового хлеба с оливковым маслом и семенами папоротника и шипучий стакан феймонада. Вот она, таверна, она уже видит жестяную вывеску с синим львом верхом на бочке эля, у арки городских ворот, обозначающих границу города…Земля дрогнула, Германика пригнулась.

Землетрясение? На Авалоне?

Раздался оглушительный треск и город – ту его часть, которая была доступна взгляду Германики, опоясала трещина. Удивительно ровная, словно по циркулю прочерченная, она расходилась все шире, неведомая сила выпирала из земли черные стены.

Отполированные до зеркального блеска, они поднимались все выше.

Германика побежала с холма, набирая скорость – арка городских ворот все еще была свободна, там клубилась пыль, столкнулись и перевернулись две повозки, авалонские пони – коренастые светлогривые лошадки, каких свартальвы обычно запрягают, катались по мостовой с пронзительным ржанием и лягали воздух копытами.

Она бы успела, но арка задрожала, закачалась и обвалилась – в один миг, прямо перед ней.

Когда пыль рассеялась, Германика уткнулась носом в гладкие стены – высотой с четырехэтажный дом. Стена была составлена из огромных черных прямоугольников, отполированных до зеркального блеска, их стыки были настолько ровными, что от одного взгляда можно было порезаться.

В черном зеркале стен Германика отчетливо различала свое отражение – усталая, в пыли, с глазами злой замотанной дворняги. Укатала тебя жизнь, Бодден, ничего не скажешь.

Она осторожно приблизилась, коснулась кончиками пальцев стены. Холодный, очень холодный камень.

– Эй! – Германика легонько постучала по стене. – Есть кто в домике?

Ей не отвечали.

– Стоило Францу попасть на остров Фей, так он и его испортить сумел, – проборомотала Германика. – Ну, хотя бы понятно, как альвы убрали стену за одну ночь. Хитрые бороды!

Второй вопрос – почему свартальвы решили поднять ее вновь.

«Стены были убраны по повелению Артура и все это время свартальвы соблюдали его, – подумала Германика. – Даже когда началась Фреймус напал на СВЛ. Что же изменилось? С кем они решили воевать? С Магусом? С колдуном? Или…»

Багровый дым уходил столбами в безветренное небо, из-за стены доносился глухой ропот – так ревет многоголовый зверь толпы. На стук никто не откликнулся – что закономерно. Если альвы вздумали бунтовать, им не до нее.

– Простите, тот Шауг, которого вы встретили в лесу и который за вами гнался, имеет отношение к названию агентства? – Пол заглотил кусок пеперрони, и подвел жирную черту в блокноте.

Германика кивнула и подвинула коробку с пиццей ближе к Полу.

– Берите еще, мистер Доггерти. Конечно. Этот тот самый Шауг.

Пол торопливо прожевал, запил водой из стаканчика.

– Вы работаете на своего врага?

Германика улыбнулась. Едва заметно.

– Полагаю, сегодня его можно назвать моим учителем. Но мы отвлеклись от темы…Вас ведь интересует, как я нашла Франца?

– Да, – Пол пролистал записи. – Бунт альвов. Странно. Я ничего не слышал об этом.

– В те дни случилось столько всего, что на такие мелочи уже не обращали внимания.

* * *

Германика двинулась вдоль стены, насвистывая мелодию и поглядывая на холмы. Времени не было, время утекало сквозь пальцы, и кончики их леденели. Камешки шуршали под тяжелыми ботинками, теплый влажный воздух медленно обтекал ее. Солнце Авалона садилось, цепляло гриву кустарников, оседлавших холмы. Ажурное полотно светотени легло на склоны, протянулось почти до самого города. Вот на мгновение этот полотно вздрогнуло и вновь стало прежним. Птица качнула ветку, легкий ветер долетел с моря?

Нет, вовсе нет.

Эти птицы не летают, а ходят на двух ногах. Клювы их остры, а сердца безжалостны. Они нагнали ее.

Опер-ловец не прерывала мелодию, вела ладонь по стене, и ее музыка вибрацией стекала с пальцев, расходилась незримыми кругами по черной поверхности.

Опять движение, уже намного ближе. Если она оборвет песню, прислушается, то все равно ничего не услышит – тихо ступают мягкие сапоги по высоким травам, и шаги их легки.

Только смещение тени, отклонение солнечных лучей может подсказать, что патруль туата подобрался почти вплотную.

Германика остановилась, но пальцы ее не знали удержу – они затанцевали по зеркальной поверхности, отбивая сложный ритм. И стена откликнулась, тонкая волосяная трещина пронизала ее, очертила прямоугольник проема.

Германика резко ударила по нему, тайная дверь провернулась и она очутилась в городе.

Послышался ли ей свист стрел? Неважно. Пусть туата поколотятся в поисках двери. Выцепить этот блуждающий тайный ход было ох как непросто, Песня поиска из нее все соки выжала.

«Сейчас бы стаканчик феймонада, и утку под гранатовым соусом, – подумала Германика, выходя из тупика меж каких-то глухих амбаров…

Мимо стремительно промчался кто-то высокий – в плаще и белых одеждах. Опер-ловец успела уловить рыжий отсвет волос и втянулась обратно в тупичок, как улитка в раковину. Туата!

Следом с неразборчивыми воплями пробежала кампания темных альвов, размахивая колюще-режущими предметами.

«Еда, пожалуй, подождет» – решила Германика. Вынула из рюкзачка легкую накидку с капюшоном, набросила ее и осторожно выглянула на улицу. Тихо. В ближайшей лавке качались сломанные ставни с застрявшими в них стрелами. Вдалеке звенела сталь, и раздавались боевые крики свартальвов. По улице потерянно металась белая собачка, совсем щенок. Коротколапая, с торчащими ушами, лохматая – нелепость какая-то, а не пес.

Если бы перед ней появилась птица Гаруда, Германика не так удивилась. Собаки на Авалоне? У темных альвов новая мода? Контрабандные животные из Внешних земель?

«Какая разница, – подумала она. – Надо найти Агриппу, пока он шею себе не свернул. В этом бардаке такой лопух как он, сгинет ни за грош. Только вот как? Песнь Поиска меня совсем вымотала, отдохнуть бы, расплатится…»

– Прости, милый, – Германика присела, погладила собачонку. Шерсть у нее была белоснежная и мягкая, как у ягненка. – Потеряла хозяина?

Песик заскулил, облизал ей пальцы – язык у него был горячий и шершавый, а глаза удивительно голубые.

– Нет, прости, – Германика отпихнула его, когда он полез к ней на руки. – я не могу тебя взять, и так проблем полно.

Щенок заскулил снова, покрутился вокруг нее и сел, не сводя преданных голубых глаз.

– Нет, – отрезала Германика. – У меня уже есть о ком заботиться.

В дальнем конце улицы показалась приземистые фигуры. С десяток альвов тяжело шагали ей навстречу, в доспехах, залитых кровью. Девушка чувствовала, как их взгляд постепенно сосредотачивается на ней. Альвам явно крепко досталось, а она – единственный кандидат, на котором они смогут сорвать бессильную злость.

Щенок звонко тявкнул и застучал толстеньким хвостиком.

– Какого тролля, – пожала плечами Германика и втянула воздух, подзывая щенка. Тот, будто не веря своему счастью, поднял голову и прислушался. Германика позвала его снова, и он рванулся к ней стрелой, на руки. На последнем метре он подпрыгнул, из боков у него расправились светлосерые крылья, похожие на чаячьи, и пес спланировал точно ей в руки. Свернулся клубком, благодарно сопя.

Германика, хотя и находилась в изумлении, навыков не растеряла – прижала его к себе так, чтобы была видна умильная голубоглазая морда, и засеменила навстречу альвам, благоразумно уступая им середину улицы.

Те в мрачном молчании разминулись с ней, скользнув глазами по сгорбленной фигуре (спасибо, мама и папа, что она не выросла такой верстой, что ее можно перепутать с туата), по щенячьей морде с пузырями слюней на подбородке, и побрели дальше.

Германика скользнула вперед, туда, где нарастал шум городского боя. Голова у нее работала холодно и четко.

Альвам порядочно досталось – похоже, туата, хоть их и застали врасплох, сумели организоваться. Если память ей не изменяет, впереди, в трех кварталах, начинаются Альвовы ряды – огромный рынок, он же и место проживания всех подземных народов, который занимает добрую половину города. Там шумно, похоже, там все и началось. Но бой, кажется, сместился в район верфей. Для туата это был единственный выход – после того, как поднялись стены, море оставалось их последним шансом покинуть город и остров Фей. Если только они не закрепились в замке королевы Фей или своих казармах.

И еще Германика не видела ни одного городского стражника – ни болотных троллей, ни регулировщиков пикси, ни патрульных кобольдов. Королева Фей не участвовала в мятеже, но и не торопилась его усмирять.

Тоже разумно – темные альвы имели немалый вес на острове, а вот, похоже, краткое владычество туата многим пришлось не по вкусу.

Германика усмехнулась.

– Остается два вопроса, – пробормотала она. – Как найти Агриппу и что делать с этим симургом?

Даже на Авалоне щенки крылатых псов на улицах не валяются, зверь редкий, дорогой и обладающий разумом, сравнимым с человеческим. Сейчас у нее на руках сопит не щенок, а ребенок, разве она его может бросить?

Багровый дым стелился над крышами. Она знала его значение. Сигнал начала мятежа, древний. Ветер дул с моря, дым спускался, тек по улицам. От него першило в горле.

Германика поморщилась.

Остановилась, подняла щенка, посмотрела на розовое пузо. Тот открыл сонные глаза и зевнул – он еще и задремать успел!

– Что мне с тобой делать, псина? – спросила она. – Не до тебя сейчас. Надо братца искать…

Их накрыл плотный клуб дыма, щенок чихнул и опер-ловец Бодден просияла.

– Вот я дура, совсем забыла!

Она вытащила из рюкзака сандалию Франца, которую тот уронил в лесу.

– Найдешь этого обормота, с собой возьму, – пообещала она.

Щенок принюхался, чихнул еще раз, спрыгнул с рук. Пробежался по улице, принюхиваясь, затявкал и уверенно потрусил по улице.

«Жану он понравится», – решила девушка, пускаясь следом.

Глава тринадцатая

– Симург?! – Пол нахмурился, глядя в блокнот – как если бы он увидел там пару забористых выражений, которые не писал. – В смысле, пес с крыльями? Такое…иранское божество?

– Полубожество, если точно. Чудесный зверь.

– То есть вы взяли…с собой этого чудесного зверька с собой? – Пол зевнул, и закрылся ладонью.

– Мистер Доггерти, сколько вы уже на ногах?

– Да все хорошо…Я вас слушаю. Вот кофе выпью еще… – Пол потянулся к чашке, но Германика отобрала ее.

– Сколько вы не спали, Пол? – строго спросила она.

– Двое суток, – признался он. – Готовился к делу с Волчеглазом, потом Авалон, а потом завертелось…

Германика встала.

– Наверху есть кресла, я дам вам плед.

– Нет, нет, не стоит, я…

– Вам. Нужно. Поспать, – сказала Германика.

– Не могу, – сказал Пол. – Я должен…мне надо торопиться…Я…

– Вы кого-то боитесь?

Юноша неопределенно покачал головой.

– Я больше не работаю в СВЛ, Пол. Можете сказать.

– Мне пришлось. Иначе я никак не успел бы. Я обязательно верну… – он вытащил из кармана табличку-переноску. – В СВЛ не очень довольны, думаю.

– Да уж верно, – согласилась Германика. – Не бойтесь. Если они сюда заявятся, то им потребуется много времени, чтобы получить ордер на вторжение.

– Но зачем вам это? – Пол озадаченно потер нос. – Вы же меня совсем не знаете.

Германика чуть заметно улыбнулась.

– У меня отличный плед.

– Разве что час, – туманно сказал Пол, сосредоточенно изучая узор на стенах. Кажется, он немного плыл и струился. – Потом сразу встать…

Пол отрубился, едва лег.

Германика спустилась вниз. Села на циновку возле фонтанчика, поющего бесконечную песню. Омочила пальцы в воде – та всколыхнулась жемчужным блеском.

Вынула из чехла черную флейту.

Поднесла к губами. Выдохнула. Пальцы пробежали по клапанам, но звука не было. Она играла музыку, не создавая музыку. И вспоминала.

* * *

ОСТРОВ ФЕЙ. Десять лет назад.

– Простите! Извините! Я вовсе не хотела наступить на вас, сэр! Нет, вы совсем не крошечный, что вы. Да, я в курсе, что у вас происходит, бунт против туата и все такое. Что значит «безумная дева»?

Германика затормозила, прожигая взглядом дородного дактиля – ростом примерно ей по шнурки, в богатом плаще из мышиных шкурок, с мельчайшего плетения золотой цепью поперек толстенького пуза, но тут же рванулась дальше – за симургом, который задорно тявкал где-то в глубине Альвовых рядов. Дактиль потряс кулаком и принялся сноровисто загружать в крохотную тачку рассыпанный товар – миниатюрные колечки, брошки и прочую ювелирную продукцию, основным потребителем которой, судя по размерам, был Малый народец.

А Германика была уже далеко, она мчалась за белым пятнышком, которое петляло меж вооруженных альвов, перепуганных хюльд и фей, радостных броуги, которые раскачивались на фонарных столбах, что твои шимпанзе, прямо в глубь бурлящего котла Альвовых рядов. Здесь огонь восстания тлел медленно, поднимая ленивые пузыри народного возмущения, и темные альвы собирались неспеша, но деловито. Германика краем глаза фиксировала происходящее, по давней привычке собирая оперативную сводку. Вот с черного хода оружейной лавки отгружают партию самострелов и запакованные по пять тулов в комплекте наборы болтов – в каждом туле по двадцать штук, судя по окраске оперения болтов – бронебойные и зажигательные, вот в мастерской ворочается и тяжело переступает лапами грузовой самоход – судя по характерному пару, на флогистоновом движке, запрещенном, кстати, для использования на Авалоне. Борта у самохода высокие, с узкими бойницами для стрельбы, и крыша имеется.

А вот и пехота – упакованные в кольчуги, со шлемами под мышкой, разбирают короткие мечи, сподручные для коротких рук темных альвов – вопреки расхожим байкам они не любят топоры. Тяжелые, окованные медью ботинки, лязгают по мостовой.

По всему видно, что альвы готовились не первый день. Какое счастье, что ей не надо расследовать этот бунт, а уж тем паче его усмирять – эту кашу заварили туата, вот пусть и расхлебывают. Германика скользила злорадной легкой тенью по переполненным рядам, насвистывая мелодию светлого сна – он не слишком действенен против Первых, но все же отводит глаза.

Симург, преисполненный благодарностью, то бежал на коротких лапках, то, разогнавшись, раскрывал крылышки и планировал, приземляясь на натяжные козырки лавок и рекламные растяжки, протянутые поперек улицы или цепляясь за вывески. Если не получалось, он грустно плюхался на землю и начинал разбег по новой.

– Ты меня уже десять минут кругами водишь! – Германика прыжком перескочила нагромождение бочек и телег, вежливо улыбнувшись команде альвов с самострелами, наконец нагнала песика и возмущенно схватила его. – Ты взял след или просто играешь?

Щенок преданно заколотил хвостиком. Девушка подняла глаза и поняла, что стоит посреди пустой улицы. Выбитые стекла, стены, опаленные огнем, тела альвов на мостовой. А впереди, шагах в тридцати – строй туата, чьи луки натянуты, а стрелы смотрят ей в глаза.

«Баррикада, – поняла Германика. – Я только что перепрыгнула через баррикаду»

Она кивнула и осторожно подняла песика, заслоняя лицо.

– Простите…мой щенок убежал, – она очень старалась, чтобы голос у нее дрожал. – Я случайно…я ничего не знаю про этот бунт…

Она рискнула и сдвинулась на полшага назад.

– Можно…я просто уйду?

Еще полшага.

– Покажи лицо! – потребовал командир туата.

«Десять стрелков на улице, – подумала Германика. – Еще трое справа и слева на крышах. Шестнадцать стрелков туата. Говорят, они мухе крылышки отстреливают на лету. В темноте.

Германика выдвинулась на треть из-за щенка, робко улыбнулась.

– Я не темный альв, светлый господин, я их терпеть не могу. Если я не верну этого щенка, госпожа меня очень сильно накажет. Моя госпожа…она из замка Фей, из свиты королевы…

– Вижу, что не альв, – нахмурился командир. – Не могу понять акцент. Ты хюльдра?

Германика радостно закивала. Хюльдра она, хюльдра, очаровательная простушка с коровьим хвостиком.

– Тогда иди, – сказал командир. – Туда, откуда пришла. И не забудь помахать нам хвостиком.

Германика выдавила очаровательную улыбку.

– О, вы так добры.

Повернулась на деревянных ногах. Баррикада была в семидесяти шагах. Она не дойдет живой, если не помашет хвостиком.

Щенок тявкнул и заерзал в руках.

– Нам туда? – обреченно спросила Германика.

Щенок едва ли не головой кивнул.

Девушка шагнула вперед, к баррикадам альвов, где поблескивало стекло подзорной трубы. Левая ее рука, спрятанная под щенком и невидимая туата, вынула кинжал. Германика надеялась, что его хорошо видно темным альвам, и они что-нибудь предпримут. Иначе ей придется штурмовать строй туата в одиночку.

– Ну что же ты, красавица, покажи хвостик! – крикнул командир.

Германика обернулась, встала боком.

– Мне так неудобно… – сказала она. – Это так неприлично…Но раз вы просите…

Накидка ее в районе талии зашевелилась, а в следующий миг Германика развернулась как пружина, и швырнула симурга в воздух – от себя, как метают диск. Щенок с восторженным писком взмыл выше крыш, стрелки наверху на мгновение отвлеклись, а клинок в левой руке Германики уже чертил руну Исаз.

Командир туата отпрянул назад, махнул рукой – но его лучникам не нужен был приказ, десять стрел пронзили воздух и застыли на миг перед Германикой, в области, где воздух искрился от холода и стал тягучим, как желе. Мгновение, кинжал обернулся флейтой, и Песнь отражений отвела стрелы в стороны.

– Магус! – закричал командир туата, перехватывая копье и бросаясь вперед.

Его воины последовали его примеру – о да, туата хорошо знали, что Песнь отражений не пробить издалека, а вот в ближнем бою одному барду придется плохо. Но Германика не была одна. Туата двигались очень быстро, она не успела закончить даже вступление Песни, когда они оказались рядом, но большего ей и не надо было.

Она оборвала Песнь, отбила кинжалом выпад копья и кувырком ушла в сторону, к стене лавки, ощерившейся выбитыми стеклами. Второй удар – прямо в уцелевшую петлю полусорванной ставни, Германика подхватила ее и швырнула в сторону туата – те грациозно ушли от удара, но потеряли темп. Германика нырнула в разбитое окно, втянув живот – и оконный провал проглотил ее, хищно блеснув стеклянными зубами.

«Какого черта альвы копаются!»

Туата прянули к окну, ударили стрелами в пустоту, наудачу – но найти Германику в темной комнате в ее платье из фенрирьей шерсти было не под силу даже им.

– Ломайте дверь! Обойдите с черного хода! Лучники, держите чердак под прицел…

Воздух пробил свист, в окно плеснуло жарким пламенем, взрыв выбил остатки стекол. Германика выглянула из-за шторы, прошлась к окну, давя стекла. В окне повис один из туата, он хрипел, бессмысленно водил руками. Светлая янтарная кровь казалась в полумраке черной. Германика рывком втянула его в лавку, не обращая внимания на стоны.

Закусила губу, глядя на обугленные ноги. Теперь он не казался опасным и грациозным хищником, а походил на порванную тряпичную игрушку. Взгляд метался, как воробей в клетке, не в силах сосредоточиться ни на чем. Он раскрыл рот, слабо застонал.

– Заткнись, – велела она.

«Это не моя война, – подумала Германика. – Надо искать Франца».

Она развернулась. Остановилась, кусая губы. Трата хрипел, бессильно поводя руками.

Девушка закусила губу, развернулась.

Выщелкнула две горошины из потайного чехла в рукаве – черную и золотую. Зажала ему рот и показала две горошины.

– Черная – быстрая смерть, – сказала она. – Золотая – возможно, выживешь. Выбирай быстрее, потому что альвы подарят тебе только смерть. Черная?

Туата молчал.

– Золотая?

Глаза его дрогнули.

– Даже бессмертные хотят жить, – с удовлетворением сказала Германика. Она втолкнула золотую горошину меж стиснутых зубов, отпорола от шторы кусок ткани и затолкала в рот туата – поглубже, не сдерживаясь. Затащила его за сундук в углу и накрыла тряпкой, подвернувшейся под руку.

– Хвостик! – процедила она, затеплила огонек на кончике кинжала и двинулась по темной лавке в поисках лестницы на второй этаж. Выходить на улицу и объяснять темным альвам, почему она такая неправильная хюльдра, она совершенно не желала. Нет ничего более непредсказуемого, чем командир невысокого ранга на поле боя. Он может оказаться как совершенно нормальным, так и полным алмасты. Выяснять, к какой категории относится этот, у нее не было времени.

– Чердак встретил ее пылью и тремя капканами на воров-верхолазов. Германика легко миновала обычный вырви-глаз, самострел, гоблинские тиски, а вот четвертая ловушка – удавка-самоловка, – едва не оставила ее без головы.

– Да что тут продают? Алмазы на развес? – Германика отбросила останки удавки, которые все еще извивались, осторожно открыла узкое окно. Осветила низкое пространство чердака, ряды рам и рулоны холста, сваленные горой. Девушка развернула один, узрела ядовито-оранжевый берет с петушиным пером и выпученные альвовы глаза и с содроганием отбросила холст прочь, прямо на остатки удавки, которые радостно принялись его скручивать с кровожадным хрустом.

– Картины?! Они совсем сумасшедшие, эти альвы, – заключила Германика и осторожно высунула голову. Курносая морда выскочила ей навстречу, лизнула щеки.

– Ты ж моя псина! – Германика выбралась на крышу, перескочила на другой скат и быстро пошла прочь – вслед за псом, который скакал с крыши на крышу.

Он вел ее в сторону порта, в самое пекло уличных боев и Германика вынула флейту. Знакомая слабость – чувство, словно у нее вынимали сердцевину, накатывало все чаще. Время платить за взятое. Это значит, еще одна большая Песня и она онемеет на сутки. А с одним кинжалом много не навоюешь.

– Куда тебя занесло, Франц? – пробормотала она, скача по красной черепице или сияющей меди – в зависимости от достатка хозяина лавки. – Надеюсь, ты жив.

Симург вывел ее на край улицы, решительно толкнулся и сорвался вниз. Германика встала на краю крыши и попятилась.

– Древние боги…

Улицы обрывались провалом узкой пропасти, дна которой Германика не видела. Красивый изогнутый мост, прежде переброшенный через провал, был разрушен.

У его начала, со стороны Германики, лежало на боку невероятное сооружение – трехэтажный дом на больших черных колесах. Вокруг дома копошились альвы, пытаясь поднять его, в чем им помогала пара механических быков. Спасательным работам сильно мешал прицельный огонь с противоположной стороны. Там собралось десятка два туата – выстроились на улице, на крышах и планомерно отстреливали альвов. Те же выкатили тяжелый стреломет-скорпион и лупили в ответ зажигательными дротиками.

Песик покружил в воздухе и спланировал в пропасть.

– Он издевается, – пробормотала Германика. Белое пятнышко прыгало в темноте, Германика прищурилась. Тайный ход в стене ущелья. Сам Франц сам бы туда не забрался, значит, он отыскал альвов.

Германика отошла назад, на противоположный край крыши. Давно она этого не делала.

Половину пути придется проделать в свободном падении – иначе фейри нашпигуют ее стрелами.

«Смогу, – подумала Германика, – Смогу. Я должна вернуться. Меня ждут»

Она разбежалась и прыгнула, прижимая флейту к губам.

Мост, крыши, альвы, туата пронеслись мимо, мост пронесся мимо, пропасть расширялась, втягивала ее. Что-то ударило ее в бок, плеснуло – будто кипятком.

Она запела Песнь Тумана, который окутал ее невесомым облаком, замедляя падение. Спланировала к стене ущелья – слишком быстро, не успевает, слишком…Удар!

Германика вцепилась в край тоннеля, и пришла боль – она пробила бок, девушка соскальзывала, из тоннеля тянуло затхлым жарким воздухом, она скрипела зубами, хваталась за черные гнилые корни, но они обрывались, обрывались, обрывались…

Симург подскочил, вцепился в рукав, потянул с неожиданной силой. Германика перевалилась через край, и заползла в тоннель. Припала к стене, тяжело дыша. Затеплила кинжал, посмотрела на бок. Слева из платья торчал обломок стрелы. Германика задрала черную, с зеленой искрой ткань, ощупала рану. Стрела лишь задела ее, вошла под кожу. Но не вышла наружу.

Она сжала зубы, обломила стрелу, оставив остаток древка примерно на два пальца. Потом ухватила обломок, сцепила зубы, и медленно, раскачивая, потащила.

Боль ударила как кувалдой. Она откинулась на стену. Нет, здесь нужна Песнь Исцеления или полевой хирург. Германика отпустила обломок, прижала пальцы в ране и выругалась, чувствуя пульсирующие под кожей толчки.

Стрела заговоренная.

Вариантов нет. Она взяла флейту.

«Я смогу. Еще одна Песнь, всего одна…»

Германика облизала губы и начала Песнь исцеления – сбивчивую, неровную, за такую мелодию учитель бы ее отлупил бы барабанными палочками прямо по губам.

Обломок дрогнул, зашевелился, боль вновь накрыла – но теперь она была не так сильна. Германика пела, погружалась в музыку, как в море, старалась отрешиться от обломка, который грубыми рывками выходил из раны. А пустота внутри росла, гася звуки, отнимая память о том, как играть.

Она торопилась, гнала Песнь вперед, пропуская анестезию, и боль усилилась. Плевать. Главное, допеть, главное, убрать эту дрянь из тела – а там, что там…

Изо рта вырвался сип, флейта онемела, пальцы скорчились.

Расплата накрыла ее, отнимая музыку.

Германика выронила флейту, скорчилась, схватила обломок, который медленно погружался обратно в рану и рванула что есть силы.

Боль оглушила, она распахнула рот, выдыхая беззвучный вой, повалилась на холодные камни. На ладони лежал обломок стрелы, кровь толчками выплескивалась из раны. Холодеющими пальцами она опустила платье, прижала ткань к ране и провалилась в жаркую темноту.