Читать книгу "Зерна вероятности"

– Люди Магуса, это больше не ваша земля, – раздался голос. – Она никогда не была вашей.

«Говори, говори, – подумала Германика, выдувая мелодию. – Надо было выбрать укулеле, хотя бы отвечать могла бы. Нет же, флейта – это так романтично, так женственно. Что там Франц телится?»

Радужные всполохи пробежали по влажным корням, Германика развернулась, протягивая оттопыренный локоть, ну хватай меня же, дурак!

Она успела увидеть растерянные глаза Лекаря, застывшего с переломленной табличкой, а после радуга унесла его. По земле запрыгала сандалия, которую Лекарь уронил при перемещении. Правая.

«Идиот! Послали боги кузена. Франц, дай только выбраться…»

Туата возник на краю мхов, выстилавших подножие огромного дерева. Просто проявился в воздухе. Сел на землю, скрестив ноги.

– Твой спутник бежал, дева Магуса, – сказал он. – Даже если у тебя есть еще одна табличка, у тебя нет рук, чтобы переломить ее. Что ж, давай устроим битву песен.

Он достал из заплечного мешка небольшую фигурную дощечку со струнами, в которой Германика с тоской опознала цитру.

– Меня зовут Шауг, сын Струана, – сказал туата. – Я глава четверки копий, из клана Зеленого копья под рукой Харелта. Я тот, кто сокрушит тебя, дева Магуса.

Германика похолодела. Только филида туата ей не хватало!

Шауг тронул струны, и над поляной поплыла музыка. Тихая, едва различимая, звон одной струны, который едва колеблет воздух. Но Германика знала, как легко этот звон может обернуться водопадом, который все увлечет за собой.

Не спорь с морем, не кради у дракона и не состязайся с туата в песнях – так говорил их учитель. Германика сжала флейту. Ладони немилосердно потели, слюна клокотала в мундштуке, но она выдувала Песнь Отражений. Благодаря Францу у нее не было выхода.

– Твоя песня хороша, но не совершенна, – Шауг склонил голову, прислушиваясь к ее нервному ритму, выискивая в нем слабое место. – Вы хорошие ученики, но только ученики.

Пальцы его запорхали над струнами, то касаясь их нежно, то ударяя резко. Мелодия набрала силу, мелодия вела за собой, она говорила о тишине летних лугов, летнем зное и тяжелом сне, наплывающем вместе с жарой. Германика почувствовала, что голова у нее тяжелеет. А он умен, этот туата, он не стал разрушать ее Песню, не стал ломать ее силой. Он хочет вплести свою музыку в ее мелодию, хочет ослабить ее.

Германика повела выше, она пела о стрелах, режущих воздух, но не настигающих цели, о злом свинце, рвущемся из раскаленных стволов, она пела о грохоте всех людских битв, которые были после туата, и о которых они уже не ведают. Она терзала его слух ассонансными ритмами, сбивая песнь, почти рассыпая невидимый щит, который держала вокруг себя, но вновь его поднимала, находя гармонию в таких сочетаниях, какие ни один Первый не расслышит.

Шауг слегка нахмурился, нарушив идеальные черты лица, слишком правильные для человека. Взмахом забросил длинную прядь рыжих волос за ухо.

– Интересно! – радостно воскликнул он. – А ты хороший Бард, дева, жаль, что мы с тобой встретились на поле боя.

«Век бы с тобой не встречаться, – подумала Германика. Губы у нее уже отваливались. – Развлекается он»

– Ты поешь о битве? – руки туата заметались над струнами, он касался струн с такой скоростью, что Германика не различала отдельных движений. Песня двинулась на нее, как легион, Германике на миг почудилось, что она видишь ряды, сверкающие сталью, которым числа нет, а после они стали валами бушующего моря, в котором затерялся кораблик ее песни, из-за всех сил сражающийся за выживание. Трещали ее мачты, рвались по ветру обрывки парусов, а затем море его Песни встало на дыбы и обрушило соленую сокрушающую ладонь.

Но музыка – как жизнь, она и есть жизнь, она рождена ее дыханием, а между дыханием и душой так тонка граница. Музыка течет и меняется, и ее невозможно запереть и связать.

Корабль ее Песни летел, разбросав паруса, которые обернулись белыми крыльями, опередив сокрушающий финальный удар, вплетя его в свой ритм, а значит, это все – ее Песня!

Она сделала шаг, потом еще один, выходя из укрытия, и продолжая петь. Вновь ударили стрелы, и вонзились в мох у ее ног.

Шауг опустил веки, пальцы его метались над струнами, теперь он позвал ветер – вихрь всколыхнул ветви деревьев, закружился вокруг нее, мешая идти, сбивая с ритма и отнимая воздух.

Германика перешла на быстрый скользящий шаг, до филида оставалось не более пятнадцати шагов, ей не хватало дыхания. Запястье обожгло, стрела сорвала кожу, кровь брызнула на мхи.

Плевать, пальцы целы! Музыка рвалась из нее клочьями, она угадывала финал песни, его должно хватить на десять шагов, на девять, на восемь. Песнь истекала из нее вместе с клочьями легких, а Шауг не поднимал головы. Он полностью ушел в музыку, качался вместе с цитрой на ее волнах – Германика чувствовала, что его Песнь готовит ей удар, который она уже не сможет обыграть, и он знает, что ей нужно еще семь шагов, чтобы закончить.

Поединок Песней – как схватка обнаженными, ты ничего не можешь утаить, и победа здесь возможна, только если ты в силах понять противника и полюбить его музыку. Только тогда ты ее превзойдешь и сделаешь своей.

У нее нет столько любви. Нет столько понимания. Нет времени. Он мастер выше ее на две головы, чудо, что она до сих пор на ногах.

Пять шагов.

Туата чуть склонил голову. По краям поляны возникли четверо – похожие на него, как клоны, в зеленых доспехах. Он готов к ее поражению?

Три шага…Германика уже не различала, что играет – его Песнь или свою, их музыка слилась, они были в эпицентре водоворота и волны его заставляли дрожать лес вокруг – даже невероятное дерево за ее спиной, до облаков высотой, сейчас превратилось в живой динамик, передающий их общую Песнь. Сейчас у них была одна гармония на двоих, одно дыхание, одна жизнь, и надо было довести ее до конца, до последнего вздоха, который будет значить его победу и ее поражение. Такова этика поединка Песен, так велит их искусство…

…На втором шаге Германика прыгнула вперед. Песнь умерла в ее груди, флейта обернулась обсидиановым кинжалом, и она остановила его под подбородком Шауга.

Он не дрогнул, не открыл глаз. Он доиграл Песнь – последние аккорды, которые отозвались мучительной и прекрасной болью в сердце Германики. Это была самая великая Песня, которую она слышала, которую делала. И она ее не допела.

– Как же ты могла… – Шауг поднял веки, и девушка увидела, что в уголках его глаз дрожат слезы. – Ты поднялась так высоко, дева, зачем же ты упала?!

– Не шевелитесь! – велела Германика, чувствуя, что туата – как один, натянули луки. – Иначе ему конец.

– Мы не боимся смерти, – ровно сказал Шауг. – Любой из нас готов к ней.

– Вы просто ничего о ней не знаете, – устало сказала Германика. – Что скажет господин Харелт, когда услышит о смерти своего филида?

Туата колебались – она слышала их сомнение, да, она, наконец, использовала ясный взор.

– Цитра, господин Шауг, – пояснила Германика. – Накладки из светлого серебра. Ясень, горный клен и палисандр, знак Дуба и Омелы. Вы придворный филид дома Харелта, господин Шауг.

– Дитя…и ты не простой Бард, я ведь прав? – спросил филид. – Для человека ты играла невероятно. Как тебя зовут? Почему ты разрушила Песнь?

Германика повернула клинок и заставила его встать. Подняла еще чуть выше, заставив туата приподняться на цыпочках.

– Сложите оружие на поляне, – велела она. – Все!

Туата медлили, но Шауг слегка кивнул – сделать это ему было довольно затруднительно, учитывая клинок под горлом.

Германика развернула его спиной к дереву, наблюдая за туата. А Шауг внимательно разглядывал ее.

– Сколько тебе лет, дитя? Не могу понять, вода и воздух Авалона уже изменили тебя. Ты давно здесь…

– Достаточно, – рассеянно сказала Германика.

– Тебе нужен учитель, – сказал Шауг. – В тебе живет музыка, но ты задавила ее. Что-то в твоем прошлом, что мешает двигаться тебе дальше. Если бы мы не были врагами…

Он потянулся к ее груди, но Германика пошевелила клинком и Шауг замер.

– Мне не нужны сеансы психоанализа, – отрезала она. – Просто отвяжитесь.

В глазах Шауга мелькнула печаль и недоумение.

– Я не знаю этого слова. Я просто вижу, что внутри тебя черный камень, который запирает дорогу твоему…

– Хватит! – Германика заставила его пятиться – к товарищам, которые стояли у края поляны.

– Хочешь знать, почему я оборвала Песнь? Потому что ты только пел, Первый, а я воевала! И если ради победы мне нужно разрушить самую прекрасную музыку, которую я когда-нибудь создавала, я сделаю это. Вот разница между нами, господин Шауг!

Она с силой оттолкнула его на руки товарищей, села и молниеносно начертила руну на мхах – и те пополз вверх, жадно облепляя ноги туата, поглощая изогнутые луки, пожирая стрелы и втягивая копья и мечи.

Германика отпрыгнула на край поляны, стараясь не попасть в жадные объятия мха, и встала, не убирая клинка. Туата молча боролись, мох втягивал их рывками, вот он уже захватил их по пояс, вот добрался до груди, вот сковал руки и подступил к горлу.

Шауг единственный не сопротивлялся, он стоял, сложив руки на груди, и не отрывал взгляд от Германики.

– То, что вы зовете музыкой – единственное, ради чего стоит сражаться, дева Магуса, – промолвил он. – Она выше нашей вражды, выше людей или туата. Только она имеет значение. Когда-нибудь ты это поймешь.

Да он издевается!

Мох сомкнул его уста, мох увенчал его голову зеленой короной, и только глаза жили на лице Шауга.

Никогда не говори эльфу, как тебя зовут, говорил их учитель.

– Германика, – сказала девушка. – Меня зовут Германика Бодден, старший опер-ловец СВЛ.

Глаза Шауга блеснули янтарем на солнце, и их закрыла пелена мха. Посереди поляны возвышались пять садовых скульптур, застывших в причудливых позах.

Германика повернулась и бегом кинулась в сторону города.

Такая простая уловка не убьет Первых. Час, максимум полтора и они освободятся. И пойдут по ее следу, очень-очень злые. Больше с ней никто турниров менестрелей устраивать не будет, вгонят стрелу горло без разговоров. Или сразу музыку отнимут, как одержимые у Эвелины.

А до города – два часа по пересеченной местности. Обгони зайца в поле, туата в лесу.

Только Страж бы смог, со своим легким шагом…

«Братец Франц, молись всем богам, каких знаешь, – подумала Германика, набирая скорость. – Если с тебя альвы шкуру не спустят, то я точно прикончу».

Глава восьмая

Терраса Башни Дождя. Верхний уровень. Настоящее время.

– Книга?

– Именно.

– Этот мальчик пишет книгу о Дженни Далфин, – Юки Мацуда прошлась по террасе своей невесомой плывущей походкой.

«Никогда не надоедает, – подумала Алиса. – Все равно что смотреть на закат. На море. Она сродни ему».

– Как ты думаешь, у него получится?

Алиса пожала плечами.

– Уже получается. Он знал ее лично. Был свидетелем пробуждения ее силы. Я порылась в его прошлом…

– Ты уговорила сновидцев? – Юки подняла бровь.

Алиса скривилась.

– Да ни один из них не рискнет уйти во временные слои глубже чем на два года. Ты же сама знаешь, сколько лет штормило Дорогу Снов. Полагаю, заглянуть во времена до Открытия сейчас способен только Мирддин. Но мы же не хотим, чтобы о Поле Догерти знал Мирддин?

– Узнает он, узнает Артур, – сказала Юки.

– Вот именно, – кивнула Алиса. – Поэтому я подняла полицейские отчеты. Как известно, после инцидента с соволемуром Марко Франчелли увез Дженни в город Бакленд-он-Си, где в то же время находился Пол Догерти. Марко снимал половину дома у Розалинды Линдс, бабушки Пола. Тогда они и встретились.

– А пробуждение?

– Я нашла старый полицейский отчет. В пригороде Бакленда была найдена огромная собака, которая, цитирую «запуталась в ветвях близко растущих ив и задохнулась». При этом корни деревьев удерживали животное на месте. Я думаю, что это был один из первых серьезных проявлений силы Видящей.

– Собака?

– Метис. Какая-то бойцовская порода, с примесью крови адских гончих. Один из экспериментов Фреймуса.

Юки остановилась. Посмотрела на небо. Облака разошлись и на изумрудные поля острова Ловцов падали пять столпов света, словно пять лучей божественной руки.

– Пусть пишет, – решила она. – Не уверена, что мы имеем право мешать ему. Даже больше, не знаю, сможем ли мы ему помешать.

– Что вы имеете в виду?

– Судьба всех вещей в мире скрыта в них самих. Мы же последим.

– За тем, чтобы ему не мешали?

Юки молчала, но Алиса чувствовала, как изменилось ее настроение. Тонкие пальцы правой руки дрогнули, прошлись по перилам, сорвались в пропасть.

– После открытия Врат мир переменился. Он пришел в движение, и больше не уляжется. Нам придется жить – всем вместе, Первым и людям на этой крохотной планете. Она несется в космосе, и мы живем на ней. Пол Догерти гораздо важнее, чем он сам думает. Его книга, сами его поиски… Все равно, что зажечь фонарь в ночи, на краю леса. Кто знает, что выйдет из чащи на этот свет. Следи за ним, Алиса.

Опер-ловец улыбнулась.

– Агнесса уже в деле.

– Вот как? Значит, Агнесса возвращается. Рада слышать. Да, это занятие как раз для нее.

Из-за ширмы, которая разделяла зал Советов, долетел тихий звук – нечто среднее между вздохом и плачем. Юки повернулась, нежная улыбка появилась на ее лице – обычно полное отстраненной холодной красоты, оно вдруг стало живым и радостным. Совсем человеческим.

– Разве их не забрал Тадеуш? – удивилась Алиса. – Я думала, они все в Роминтской пуще, у бабушки.

– Младший, Тео, заболел, – сказала Юки. – Так очень хотел к бабушке. Даже научился переворачиваться одним кувырком, так хотел показать. А тут авалонский грипп… Ты же знаешь, эта зараза устойчива не только к человеческим лекарствам, на нее даже эликсиры Вернона не действуют. Вот отлеживается…

Она посмотрела на Алису.

– Ты уверена в Агнессе? У нее не будет срыва? Как в прошлый раз?

– Она уже научилась справляться, – сказала Алиса, давно привыкшая к резким переходам мысли главы СВЛ. – Она больше не спит.

* * *

Развалины Замка Печали. Настоящее время.

– Вы ее бросили? – поразился Пол, делавший пометки в блокноте по ходу. – Оставили свою сестру вместе с туата?!

– Не бросал я ее! – воскликнул Франц. – Я растерялся! Переломил табличку машинально и меня унесло волной перехода.

– Но могли же вернуться? Вы же вернулись? – в волнении переспросил молодой человек.

– Я не знал, куда. Не запомнил место. Вы были в лесах острова Фейри?

– Не доводилось, – признался Пол.

– Там повсюду деревья. Громадные. Секвойи. Строго говоря, те американские секвойи – остаток одного из владений Первых, как только они вернулись, сразу заявили свои права на весь Йеллостоун.

Пол кивнул. О «трехдневной войне в Йеллостоуне» он, разумеется, знал.

– Я мог только двигаться вперед. Я должен был остановить Аббероэта. Поэтому я продолжил путь, надеясь, что Германика выпутается. Она же опер-ловец Башни Дождя.

– А вы попали на Альвовы ряды?

Франц кивнул.

– Попал. Как спичка в бочку с порохом.

Альвовы ряды. Десять лет назад.

– Лучшие лунные камни! Аместиты. Кошачий глаз. Живые вещи на любой вкус! Заговоры на любовь, вражду, дружбу, щедрое чрево и скупой кошелек!

– Доспехи, лучшие доспехи, двуслойная ковка, светлое серебро, заговор от свинца, железа и обедненного урана…

– Клинки, ножи, мечи, топоры – на любую руку, альву, цвергу, человеку, туата – любому подберу…

– А мои клинки калены в драконьем пламени, свет рубят, воздух пластуют, а его и капусту не одолеют! Эй, скиталец, возьми меч, недорого, одна жемчужина.

Агриппа очнулся. Альвовы ряды!

Клинки мертвой рыбой навалены на лотках, звенит на темных жестких ладонях серебристая тяжесть кольчуг, вздымают гребни и навершия шлемы, а дальше дыбится чешуя разнообразных доспехов, переходя вдали в огнестрельные ряды.

Квартал цвергов.

Точно, как он себе представлял. Тот, кто хоть раз видел Альвовы ряды, никогда их не забудет. Как же он мог… Агриппа схватился за табличку. Он же оставил Германику там, вместе с туата, получается, он ее бросил!

Юноша с ужасом понял, что не знает, какой вариант хуже – что Герми попала в плен или что она отбилась и своим ходом добирается до города. В любом случае ему конец. Кузина не простит.

Что делать? Надо прыгать обратно, срочно! Но как же выглядело то место? Там было дерево, очень большое дерево, да там повсюду эти деревья!

Агриппа прислонился к стене, обливаясь липким потом. Он не помнил. Не мог представить себе то место. А значит, прыжок бесполезен, он не сможет переместиться. Германика осталась одна в лесу с туата.

– Купи меч, болезный, – старик-альв, с лицом, похожим на синюю сливу, слишком долго лежавшую на солнце, посверкивал темными глазами, помахивал устрашающего вида клинком, похожим на плод незаконной любви ятагана и кукри. – Нет жемчуга? Возьму золотом или серебром.

Агриппа замотал головой. Только этого ему не хватало. Надо отвязаться от настырного продавца и найти цвергов, которые строили Замок Печали.

– Спасибо… не надо.

– Эй, человече, – альв по-прежнему улыбался, но глаза у него были теперь серьезными. – А кристалл допущения у тебя есть? Всем вашим ныне велено их носить, не снимая. Аодха Светлого повеление!

Старик поднял узловатый палец вверх, затем сплюнул и добавил что-то на языке темных альвов, судя по интонации, не особо почтительное.

– Есть, есть, – торопливо сказал Агриппа, хлопая по хламиде, якобы в поисках. Потом криво улыбнулся. Карманов у него не было последние двадцать лет.

– А, ну это хорошо, что есть, – успокоился альв. – Вот кабы не было, мне бы тревогу пришлось поднять – мол, лазутчик Башни Дождя, а так все хорошо, просто покупатель. Ты ведь покупатель, скиталец, верно? Нравится тебе меч, скажи? Чудный меч, как родной сын мне. Подержи, почувствуй, как в ладони лежит.

Альв почти насильно всунул меч в ладонь Агриппы.

– Размахнись, попробуй, как воздух свистит. Чувствуешь, да, чувствуешь?

Агриппа неловко взмахнул мечом, чувствуя только тошноту и дикую головную боль.

В первый раз прыгать было намного легче. Может быть, потому что Германика его переносила?

Меч оказался неожиданно тяжелым, руку потянуло за клинком, и он едва не отмахнул ухо альву вместе с богатой сережкой черного серебра.

– Ну, удалец, тише, – отпрыгнул альв. – Уже разошелся, как погляжу. По тебе меч. Эх, ладно, уговорил, отдаю за десять золотых.

– Нет, что вы, – Агриппа замотал головой, – Мне вовсе не нужно оружие.

Он хотел его положить на лоток, но с ужасом понял, что не в силах отпустить рукоять.

– Не скромничай, – улыбнулся старик. – Вижу, что понравился, вон, отпускать не хочешь.

– Я не могу, – робко заметил Агриппа. – Следует предупреждать о том, что оружие заговорено. У вас вообще есть лицензия Королевы Фей…

Улыбка слетела с лица альва, он поманил его грязным пальцем, и когда Агриппа, неловко вывернув руку с мечом, наклонился, старик притянул его к себе с неожиданной силой.

– Еще слово и я позову стражу, человече! Думаешь, старик Норди совсем глупый? На острове Фей сейчас нет людей, всех ваших туата увезли. Значит, ты явился из Башни Дождя, так что плати, иначе…

Изо рта у альва несло чесноком и почему-то мазутом и от этого сочетания у Агриппы совсем помутилось в голове.

– У меня нет денег… – прохрипел Агриппа.

– Значит, я продам тебя, – безжалостно сказал Норди. – За поимку простого человека дают пять золотых, не боги весть какие барыши, но это лучше, чем ничего. С вашей войной у меня все дела расстроились.

– Разве тебе мало…денег… – спросил Лекарь. – Война вас кормит.

– Много ты знаешь о нашем бизнесе, – возмутился альв. – Что такое централизованные закупки, поставки для армии… Думаешь, старика Норди допустят до таких оборотов? К тому же продавать оружие туата…

Норди сплюнул еще раз, Агриппа, почти теряя сознание, увидел, что слюна у него черная, а с одного желтого зуба на другой во рту перелетает комок черного битума.

– У меня…дело, – прохрипел он. – К семьям Ньяля Старого и Вин…дальва Щербатая Секира.

Хватка у альва стала каменная.

– Что такой краткожив, как ты, может иметь общего с такими уважаемыми семьями? – сухо спросил Норди. – Говори, иначе я не буду даже дожидаться патруля, а сам сломаю тебе шею.

Пальцы его обхватили горло, легли на яремную вену.

– Хочу вернуть им… долг, – пробормотал Агриппа, уплывая в страну забвения. B последний момент он распахнул воронку поглощения – первое умение, которому обучаются юные Лекари. Сработает ли оно на альве, он не знал.

Меч выпал из ладони, зазвенел на камнях мостовой. Норди разжал пальцы.

– Ты Лекарь, – старик-альв отпустил его. – Душепивец.

– Вообще, так нас не называют, – сказал Агриппа, растирая шею.

Альв смотрел на него с большим любопытством. Обошел прилавок, поднял меч.

– Что мне с того, что я сведу тебя с семьей Ньяля? – спросил он.

«Вон ведь торгаш» – подумал Агриппа.

Он пожал плечами.

– Не хочешь, я спрошу кого-нибудь другого, наверняка мне подскажут…

– От тебя на авалонскую милю разит Магусом, – оборвал его старик. – Ты и шагу не ступишь по рынку, тебя патрулю тут же сдадут.

Он поскреб бороду.

– Так уж и быть, раз норны привели тебя ко мне, я тебе помогу.

– Бесплатно? – уточнил Агриппа.

– Скажи, как ты избавился от власти меча и мы квиты.

– Это то, что мы умеем, – сказал Агриппа. – Мы забираем силу. Обычно у людей, но, оказывается, на живых вещах тоже может сработать.

– А сила потом возвращается? – старик поднял меч, подышал на него. На лезвии проступили руны. – Совсем серые. А должны светиться.

– У людей да, а вот про предметы не знаю.

– Стало быть, ты мне меч испортил, – нахмурился Норди. – Ты мне опять должен.

– Это не совсем так… – возразил Агриппа. – Формально, все произошло из-за твоего обмана.

Альв метнул быстрый взгляд налево, Агриппа повернулся.

В дальнем конце ряда возникло движение, он уловил отблески рыжего и белого. Туата!

Норли скрестил руки на груди.

– Ты испортил мой меч, – твердо сказал он. – Знаешь, сколько времени я его зачаровывал?

– Хорошо-хорошо, – замахал руками Агриппа. – Я тебе заплачу. Вернее, моя спутница заплатит.

– Спутница? – на сморщенном лице альва возникла кривая ухмылка. – Это должна быть очень маленькая спутница, раз я ее не вижу. И весьма богатая, потому что живые вещи стоят недешево.

– Она подойдет…попозже, – пробормотал Агриппа, искренне надеясь, что это правда. Германика, как же так вышло, что он перенесся один?

Норди вновь почесал бороду. Поглядел на патруль, который прошел уже четверть расстояния до них. Пока они двигались размеренным шагом, просто рутинный обход шумных Альвовых рядов, но когда они увидят его…

– Слово Лекаря, мы заплатим за твой меч, – сказал Агриппа.

Норди покрутил головой.

– Оно немногого стоит. У вас, знаешь, не лучшая репутация.

Агриппа посмотрел в ту сторону, откуда приближался патруль. Им осталось пройти около половины. Сейчас они минуют толпу альвов, которые что-то бурно обсуждали, перегородив весь проход – от края рядов до глухой каменной стены, ограждавшей эту часть рынка – и они увидят его. А дальше…Агриппа видел, как быстро способны перемещаться туата, когда возникает необходимость.

– Ты можешь оставить меня и не получить ничего, – сказал он. – А можешь отвести. И…

– И нажить неприятности, – оскалился альв. – Старый Ньяль не обрадуется, если я приведу к нему Лекаря. У него на вас большой зуб – самый большой в его дряблом рту.

Торговаться старик умел явно лучше, чем Агриппа.

– Именно поэтому я здесь, – решил, наконец, приоткрыть карты Лекарь. Деваться было некуда. – У меня есть предложение для него.

Агриппа решил, что сказал достаточно, но при этом не сболтнул лишнего. Норди ему не нравился, но это он был его единственным шансом. Если сейчас он уйдет, альв вполне может поднять тревогу.

Норди хлопнул по прилавку ладонями так, что мечи подпрыгнули и зазвенели. Глаза его блеснули.

– Ах, предательство! В Замке Печали завелась паршивая овца? Старые счеты, давние долги! Как я это люблю! Неужто старый Ньяль дождался своей оплаты?

– Я не это имел… – запротестовал Агриппа, но Норди уже увлекал его вглубь Альвовых рядов, крепко держа под локоть.

– Человечек, когда ты проживешь столько, сколько Норди, то поймешь, что секреты всегда одинаковы – обиды, ссоры, жажда мести, предательство, несчастная любовь…

Он поглядел на лицо Лекаря и прибавил:

– Разочарование в своих идеалах… Туата, альвы, люди – все одинаковы. Хотя, такому растяпе, как ты, будешь сложно дожить до моих лет. Даже на Авалоне. Голову пригни!

Они нырнули под низкий полог, растянутый меж рядами.

– Капюшон накинь, – велел Норди. – и молчи!

Юноша надвинул его по самые глаза, так, что видел теперь только свои ноги и грязные камни мостовой. Он погрузился в облако звуков – гремели сотни молоточков, жарко дышали меха, донося смрад горящего угля, звонко грохотала медь.

Босую ногу что-то больно укололо, Агриппа вскрикнул от неожиданности и вокруг будто взорвался рой шершней.

– Ого, Норди, неужели ты нашел себе подружку? – загудели голоса.

– Не великовата она для тебя, Норди?

– А он стремянку подставит.

– Ты хоть помнишь, как это делается, старикан?

– А молот у тебя поднимается?

– Братцы, он, наверное, протез себе сковал…

– Заткнитесь, мизинцы, – отвечал Норди. – У вас, отрыжки Имировой, даже в близь-стекло не разглядишь, что там есть. Копошитесь, мышата.

Существа недовольно загудели, в воздухе что-то засвистело, Норди припустил бегом и Агриппа рванул за ним, спотыкаясь в чадной полутьме, поминутно удараясь о нечто горячее и твердое. Они вылетели на свет, Агриппа заморгал – это была центральная линия Альвовых рядов, где стояли самые богатые лавки самых уважаемых семейств. Выглядели они так, что даже Агриппе стало понятно, насколько убогой была лавка Норди. От такого количества туата, которые лениво прогуливались, примеряясь к альвовым товарам, у Агриппы дух перехватило. Но старик тут же увлек его в узкий вонючий переулок меж двух каменных двухэтажных лавок.

– Это кто был? – спросил Лекарь, тяжело дыша.

– Дактили! Поганцы мелкие, – отмахнулся Норди. – Ни в жизнь не пошел бы, но через их квартал быстрее всего. Ты почему рот открыл, человек?

– Наступил на что-то… – признался Агриппа. – Вот…

Он грустно пошевелил пальцами босой ноги.

– Послал Унгор краткожива, – отреагировал Норди. – Ньяль такого, как ты, даже на порог не пустит.

– Может быть, есть способ договориться о встрече?

– Способы всегда есть, – многозначительно сказал Норди. – Я с кем угодно могу договориться.

– Как с дактилями?

Норди только фыркнул, вынимая из бороды крохотный кинжал.

– О, зубочисткой разжился.

– У тебя еще одна, в бровях.

Альв вытянул из кустистых бровей крохотное копье.

– Вот засранцы, в глаза метили. Ничего, я им мешок огнистых муравьев подброшу, у них на неделю вся работа встанет.

– Понятно, – сказал Агриппа.

– Что тебе понятно? – нахмурился альв.

– Как ты оказался на задах рынка.

Норди одним движением припер его стене. Силищи в этой карлике хватило бы на пятерых Агрипп. Юноша почувствовал, что в районе печени кожу что-то нехорошо покалывает.

– Этот мир несправедлив, Лекаренок, – черные глаза его пылали гневом. – Стоит тебе оступиться, даже в юности, и жизнь твоя будет перечеркнута. Не тебе меня судить!

Агриппа развел руками и максимально дружелюбно улыбнулся. Улыбка вышла кривовата, учитывая обстоятельства – кинжал под боком и толпу туата в десяти шагах от них.

– Безусловно, – согласился он. – Прошу меня извинить, господин Норди.

Норди отпустил его, убрал кинжал под грубую рабочую куртку.

– У альвов долгая память, – сказал он. – Скоро ты сам в этом убедишься.

Они пошли длинными извилистыми переулками, полными пыли и мусора. Пахло горячим маслом и углем, медью и бронзой, и еще сотнями химических запахов, от которых у Агриппы кружилась голова.

«Куда я иду? – подумал он. – Зачем я это делаю? Еще не поздно вернуться, надо только представить келью Изгнания – пещеру, океан, камни. Переломить табличку и я там. Это ведь предательство…»

Он вспомнил Анну. Нет у него другого выхода. Тридцать лет она в Замке Печали и ничего не изменилось. Замок сосет из нее силы. Если бы она была дома, возможно, разум уже вернулся бы к ней.

«Замок отсекает нас от Дороги снов, – подумал Агриппа. – Вот уже тридцать лет Анна не видела снов»

Он вздохнул. Только вперед. Аббероэт не остановится, и он тоже не должен. Он не имеет права отступать. Германика права – пора вернуть Анну домой, к маме.

Новая волна запахов накрыла Агриппу, он поднял глаза.

– Что это? – изумился он.

– Балаган Актайоса, – совершенно непонятно объяснил Норди. – Нам туда.

Перед ними медленно двигалась стена дома на колесах. Сооружение в три этажа оснащено пятью парами колес – из черной бронзы с медными заклепками. Раскрашенное во все цвета радуги – преобладал красный, желтый и синий, украшенное золоченой резьбой и фигурными резными масками синих демонов, оно распахивало десятки своих окон, из которых выплескивался шум разговоров, заунывная музыка и запахи, каких Агриппа в жизни не слышал. Со ставень и навесов на алых и желтых шнурах свисали сотни колокольчиков, оберегов, амулетом, ловушек для сновидений, и, подскакивая на камнях, балаган издавал множественный светлый звон.

Тянули эту громаду два огромных золотых быка, чьи глаза мерцали рубином. Пахло едой – обильной, приправленной десятками специй, мясом, рыбой и какими-то сложными гарнирами, шипело масло, шкворчали сковороды и противни.

Агриппа непроизвольно сглотнул.

– Это что…таверна? На колесах?

– Это балаган Актайоса.

– А нормально альвы уже не едят?

– Здесь собираются самые уважаемые купцы Альвовых рядов, их время – большие деньги. Балаган Актайоса обходит все ряды три раза в день. Можешь смеяться, юнец, но это действительно удобно.

Норди пропустил колесо – выше его головы, и сунулся к дверному проему.

– Простите, торговля на вынос с торца, – перед ним повис крохотный человечек – в зеленом и бежевом. За спиной его стрекотали четыре ажурных крылышка. – Рекомендую блюдо дня – бургер с меч-рыбой. Конечности оближите.

Агриппа остолбенел. Цветочный эльф. Их же не бывает, это сказки!

– Дуннаган, у меня важное дело, – Норди вцепился в дверной косяк. – К мастеру Ньялю. В три свечи он всегда здесь. Ты это знаешь, и я это знаю. Так что пропусти.

– У тебя? Дело к Ньялю? – человек тоненько расхохотался. – Ты совсем рехнулся, Норди?

– Ладно, у него дело! – раздраженно махнул альв в сторону Лекаря.

Человек смерил Агриппу недоверчивым взглядом, не слетая с места.

– Вы себя видели, ребята? Меня Актайос крыльев лишит и в посудомои переведет, если я вас пропущу на третий ярус.

– Простите, так вы не цветочный эльф? – обрел дар речи Агриппа.

Дуннаган закувыркался в воздухе от хохота.

– Где ты откопал этого парня, Норди? Цветочных эльфов не бывает!