Читать книгу "Сэнгоку Дзидай. Эпоха Воюющих провинций"

Во-первых, я настрого запретил адмиралу Диего Беа перевозить в Ниппон из Малакки, Гоа и других наших баз конкистадоров. Пришлось пригрозить отлучением от Церкви, если этот дуболом решит поиграть в завоевание Нового Света. Ниппонцы – не инки и не ацтеки. Каменных топоров тут днем с огнем не сыщешь, конные самураи – не чета пешим краснокожим «ягуарам». Средний дайме легко выставляет армию в десять – двадцать тысяч человек. Пять тысяч конкистадоров – а это все, что у нас есть в Азии, – только разозлят регентов и объединят вокруг их власти простых ниппонцев.

Второе. Ниппонцы – культурный народ с длительной историей. Ты можешь только представить, Игнатий, что в Киото есть пять (sic!) университетов, где учатся больше трех тысяч студентов. Вот названия учебных заведений – Коя, Нэгру, Фиядзон, Хоми. Есть еще один самый большой и главный ниппонский университет – Банду. В нем учат каллиграфии, поэзии, китайской философии (в основном конфуцианству) и еще десятку наук. Из Банду выходят самые лучшие коор-бугё – управляющие в поместья и города дайме. Мне кажется, что если беспорядки будут продолжаться, то движущая сила протеста против власти регентов – студенты университетов. И именно им мы должны адресовать нашу проповедь о Христе.

Главное, что я понял: завоевать сердца ниппонцев – можно только через их умы. Я выделил три тысячи коку на организацию печатного дела в десяти крупнейших городах страны. В типографиях, открытых на подставных лиц, будет печататься Евангелие, Псалтырь и другие вероучительные фолианты (пришлось привозить своих печатников из Макао, которые начнут обучать местных переплету и другим премудростям книжного дела). Все, чего мы должны добиться в этих землях, – это знание об их Создателе, Спасителе и Защитнике, нашем Господе Иисусе Христе.

Третье. Торговля – хребет нашей Церкви и залог благополучия католицизма в Азии. Если нас выдавят с коммерческих маршрутов Ниппон – Китай, нужно поступить следующим образом. В Поднебесной особым спросом пользуется опиум. Десятки тысяч китайцев курят наркотик и готовы тратить последние медяки, чтобы попасть в притон. Если мы начнем выращивать цветки мака на Гоа, то сможем менять опиум на чай, кофе, специи и серебро. Золото слишком дорого в Поднебесной, чтобы возить его как из Южной Америки в Испанию. Зато резаные листки чая и кофе будут пользоваться большим спросом по всей Европе. Особое внимание стоит обратить на государство Часон – протекторат Поднебесной. Эта страна – созревший плод на дереве Азии и готово упасть в руки того, кто готов рискнуть. Власти Часона слабы и бессильны перед мощью наших армий, и главное, перед Словом Божьим.

На этом все, тороплюсь закончить письмо – в двери миссии стучат. Пришел мой час. Прощай, Игнатий, позаботься о моих престарелых родителях, молись о моей душе.

Да пребудет с вами благодать и любовь Господа нашего Иисуса, к вящей славе Божией, Томас Верде.

Глава 9

В деревне, где нет птиц, и летучая мышь – птица.

Японская пословица

Кто там пел, что «лучше гор могут быть только горы»? Высоцкий? Сюда бы Владимира Семеновича, на эти японские кручи, насыпи и «орлиные» тропы, по которым уже пятый день топает, а лучше сказать, месит грязь наш отряд. Посмотрел бы я, что бы он спел!

В первые же сутки моего похищения разверзлись такие хляби небесные – хоть стой, хоть падай. Скорее, падай, ибо за все время нашего путешествия я только то и делаю, что валюсь мордой в слякоть. А что вы хотели? Руки связаны за спиной, на шее аркан, за который регулярно дергают мои похитители, под ногами – грязь по колено. Сверху хлещет ливень такой силы, что еле видно спину впереди идущего. Во главе группы шарашит, как заведенный робот, Эмуро Ясино, который вовсе не Эмуро и вовсе не Ясино, а натуральный синоби Хандзо из Иги. Спасибо, что хоть представился. Впрочем, это были его единственные слова – все остальные сигналы мне подают жестами. Разговаривать не запрещают, но беседу никто со мной поддерживать не собирается. Ни сам Хандзо, ни его подельники числом три штуки. Топают след в след и молчат в тряпочку. Нет, свои черные лицевые повязки, капюшоны и прочую амуницию они сняли – так-то и не отличишь, что идут ниндзя. Японцы, как японцы. Низенькие, поджарые, одеты в крестьянские соломенные плащи и шляпы. За спинами обычные короба из лыка, которые крепятся не только к плечам, но и ко лбу специальной повязкой.

Пытался поговорить на привалах, благо несколько раз останавливались в пещерах и дождь не заливал рот. Бесполезно. Лица равнодушные, все общение свелось к пинкам и тычкам. Сядь тут, ешь вот это. Покормиться и оправиться руки, конечно, развязывали, но я даже не пытался изобразить из себя героя и сбежать. Кисти и пальцы после десяти часов в скрученном состоянии ничего не чувствуют, ноги гудят, единственное желание – лечь и провалиться в сон. Кормежка простая: рисовые шарики, маринованные сливы. Ни рыбы, ни уж тем более мяса.

На шестой день случилось происшествие, которое наконец переломило отношение синоби ко мне. Опять с самого утра зарядил дождь. Мы шли гуськом по крутому склону ущелья. Тропинку еле видно. Шаг вправо – и ты летишь в пропасть. А влево ступить нельзя – каменный склон, с которого стекают ручьи. Сверкнула молния, спустя несколько секунд ударил гром. Ливень усилился. Под ногами – бурые от песка и земли струи воды, на сандалиях – большие комки грязи, каждый шаг дается с трудом. Внезапно я одновременно почувствовал, как меня перестал тянуть впереди идущий ниндзя (веревка упала на тропинку), и как сама тропинка поехала под ногами вниз. Я закричал от страха и упал на колени. Оползень усилился, в пропасть устремились целые пласты земли. Я перекатился на спину, протащил связанные руки вперед перед собой. Попытался встать. Неудачно. Подмытый грунт катился вниз, и я вместе с ним. Неожиданно пелена дождя расступилась, и в трех метрах я увидел кривую японскую сосну, вросшую в склон горы. Из последних сил я рванулся из потока грязной воды вправо и обеими руками вцепился в ветку. От испуга кровь побежала по жилам, пальцы заработали, и мне даже удалось обвить ногами ствол. Так я провисел на сосне около получаса. Постепенно ливень унялся, завеса из влаги истончилась, даже выглянуло солнышко.

Я осторожно слез с дерева. Размялся, повращал затекшим туловищем. Вокруг совсем развиднелось. Пейзажа было не узнать. Огромный оползень, словно язык, ухнул в ущелье, перекрыв речку, текшую в теснине. Я осмотрелся и вдруг увидел, что слева, почти перед самой пропастью, лежит полузасыпанное тело. Подошел ближе. Это оказался один из похитителей. Приложил руку к шее. Пульса нет. Перевернул японца, потряс кимоно. Нашел за поясом нож. Это я удачно зашел! Перерезал путы на руках, стянул веревку с шеи. Прошелся по откосу вдоль по бывшей тропе. Ого! Ниже, почти в самой бездне, на отвесной стене висел человек. Я присмотрелся и изумлением узнал в мужчине Эмуро Ясино. Тьфу, Хандзо. Ниндзя висел очень странно – вцепившись одной рукой в торчащий камень, вставив ноги в распор небольшой трещины. Вторая рука болталась без дела. Отдыхает, что ли?! Тормозя ступнями и пятой точкой, я аккуратно сполз вниз, до самого края пропасти. Метров десять до Хандзо, вполне можно вытащить. Веревка есть, за что зацепить – тоже есть. Только вот стоит ли?.. Я еще раз взглянул на синоби. Лицо отрешенное, на меня даже не смотрит. Не шевелится.

Допустим, я его вытащу. Что он сможет сделать со мной? Я пригляделся к отдыхающей руке и увидел, что предплечье опухло и посинело. Наверняка рука сломана. Не боец.

А если бросить ниндзя? Куда идти, я не знаю, пищи у меня нет. Ладно, рискну. Я обвязал веревку за ствол спасшей меня сосны и скинул ее вниз.

– Эй, как там тебя, Хандзо, – крикнул я синоби. – Цепляйся за веревку.

Экс-Ямуро быстро глянул на меня. Оценил ситуацию.

– Если я отпущу камень – упаду, – крикнул он в ответ. – Вторая рука не работает.

Черт! Придется спускаться. Вот ведь мощный японец – перелом, оползень, а он висит и в ус не дует.

Я обвязался веревкой и начал карабкаться вниз. Длины самодельного троса немного не хватило, но мне удалось дотянуться до кимоно синоби и схватить его за шиворот. Он отцепился от камня и ухватил меня за пояс. После чего акробатическим движением вздернул ноги вверх и обвил ими мой корпус точно так же, как я полчаса назад обвивал сосну. Кое-как выбрались наверх.

Хандзо не стал терять времени даром – придавил ногой кимоно, оторвал несколько полос и начал приматывать раненую руку к телу. Я сунулся было помочь, но ниндзя просто отвернулся и начал бродить по склону в поисках чего-то. Чувствуя себя дураком, я стал ходить вслед за ним. Вот что он искал: погребенный под кучами земли берестяной короб. Полюбопытствуем. Я подошел совсем близко и без стеснения уставился внутрь корзины. Хандзо попеременно открывал отделения, попутно шипя: «Какой позор! Дзёнин должен сам проводить операции, бегать по горам как простой гэнин[61]61
  Дзёнин – высший (главный) ниндзя, руководитель агентурной сети. В обязанности дзёнина входит заключение договоров с нанимателями, разрабатка стратегических и такических планов работ секретной сети и т. п. Дзёнин обязан хранить традиции школы (рю) нин-дзюцу, быть в курсе всех тонкостей шпионской деятельности. Тюнины – «средние ниндзя» – являются средним звеном иерархии ниндзя. Это военачальники небольших «спецотрядов» (30–40 человек). Тюнины занимаются решением непосредственных задач, поставленных дзёнином, руководят операциями «в поле», организовывают явки, вербуют агентов, следят за рядовыми синоби. Внизу находятся рядовые лазутчики – гэнины (нижние ниндзя). Именно эти анонимные дарования шпионажа снискали своими подвигами славу и известность нин-дзюцу.


[Закрыть]».

В одном из отсеков короба была складирована еда – коробочки с рисом, соленьями и даже куски вяленой рыбы. А на мне экономили, гады, ни кусочка морепродукта не перепало за все время путешествия. Во втором отделении лежал воровской инструмент ниндзя – отмычки, железные кошки и ломики. Третье – оружие. Кинжалы, серп на цепи, сюрикэны (самурайские мечи похитители выкинули сразу после того, как покинули замок). Последний карман – глиняные баночки. Туда-то и полез Хандзо. Пару минут перебирал сосуды, выискивая нужный. Нашел, открыл, достал шарик рвотно-зеленого цвета. Тут же закинул себе в рот и начал сосать его.

– Что у тебя там? – поинтересовался я. – Лекарства?

– И лекарства, и яды, – прикрыл глаза Хандзо. Его лицо порозовело, дыхание участилось. Явно допинг какой-то сожрал. Стоп! Эдак он вполне в форму может прийти. Даже с одной рукой. Я бочком, бочком стал медленно смещаться в сторону, протянул руку к отделению с едой – и тут Хандзо открыл глаза – ух ты какие огромные зрачки! – и мгновенно врезал мне ребром ладони по локтю. Бли-и-и-ин! Какая боль, как будто электричеством ударило!

Я попытался вскочить и тут же получил тычок двумя пальцами под ключицу. Меня вновь скрутило от боли. Ниндзя бил по нервным точкам, демонстрируя отличное знание анатомии.

– Куда собрался? – Рябое лицо Ханзо склонилось надо мной. – Я еще с тобой не закончил.

– Ксоо, отрыжка эта, – выдал я все знакомые ругательства разом. – Я же спас тебя!

– И я должен от благодарности расплакаться? – глумливо засмеялся ниндзя. – Твой отец, Ёшитака Сатоми, дайме Симосы и Кадзусы, поймал моего побратима тюнина Нагато и вместо того, чтобы обменять его на выкуп, приказал сделать из него человека-рыбу! Или ты забыл, как вы с Хайрой измывались над Нагато? Ах, да, ты у нас память потерял. Ну, да я напомню. Вы отрубили тюнину кисти, ступни, прижгли раны горячим воском. Потом выдавили глаза, проткнули барабанные перепонки, вырывали язык и в таком виде «отпустили». Конечно, мы же хинин[62]62
  Социальная прослойка вне системы феодальных отношений.


[Закрыть], хуже париев-эта. Бусидо на нас не распространяется, поймал ниндзя – запытай до смерти!

Последнюю фразу Хандзо прокричал прямо мне в лицо. И тут же успокоился, отвернулся. Вот этот мгновенный переход от ярости к безразличию – пугал больше всего. Но одновременно и заводил. Я тоже разгорячился и начал орать в ответ:

– Ну, запытали твоего побратима, посчитай сам, скольких людей ты замучил за всю свою жизнь! У вас же нет морали вообще. Бусидо вспомнил. А про Алмазную колесницу Конгодзё тебе напомнить? Убить чужака, украсть у иноземца, предать, сделать любую мерзость – для вас же не грех. Вообще греха не знаете, только борьба инь и янь – без зла не бывает добра. Мы, «крадущиеся», достигаем совершенства Будды через познание законов зла, едем прямиком в нирвану на особой колеснице, простым людям недоступной. Ах, какие мы мудрые, тайным знанием вооруженные…

– Откуда ты знаешь про Конгодзё? – Хандзо схватил меня за горло и заглянул в глаза.

Я отвел взгляд. Ну, не будешь же рассказывать японцу про детективы Бориса Акунина… Надо что-то придумать, ошеломить синоби.

– Отпусти! – Хандзо отбросил меня назад, но буравящего взора не отвел. – Ты же умный синоби, дзенин – то есть глава семьи, командир. Наверняка много лет принимаешь заказы от кланов. Скажи последние годы тайных поручений от дайме стало больше?

– Ну, допустим…

– Не допустим, а больше. Раз тебе самому приходится ходить на задания, значит, отбоя от клиентов нет. А самих ниндзя за десять – пятнадцать лет стало больше? Не отвечай, сам скажу: школа Кога-рю – пятьдесят три семьи, Ига-рю – сорок девять, новое братство Кисю-рю – еще семей двадцать. Каждая династия синоби – человек сто, не так ли?

– Скажешь тоже, сто, хорошо если половина, – наконец отвел глаза синоби. – Нет, откуда ты такой умный взялся?! Я же помню тебя подростком – обычный самурай, неужели все от удара по голове?..

– Ага, не зря мою головушку спасал. Небось, тоже по заказу? Дяде нужно было кого-то публично убить? Тогда и власть в клане у него была бы крепче?.. Ну, и дерьмо же ты, Хандзо!

– Не тебе, мальчишка, меня судить! Ты тут про Алмазную колесницу распинался, а моя Конгодзё – это не Царство Будды, про которое еще не известно, есть оно или нет, моя повозка попроще будет. Это сорок пять ртов – детей, стариков, которых надо в этих пустых горах всю зиму чем-нибудь кормить! Посредникам заплати, половину вознаграждения на неудачи положи – выкупать провалившихся гэнинов, родственникам в провинцию Ига денег отправь – что ты вообще про нашу жизнь знаешь?!

После этого выкрика воцарилось молчание.

– Ладно, это все пустое, – мотнул головой Хандзо. – Что ты там говорил про рост семей?

– А то, что сам видишь, как быстро растет количество синоби. Уже больше семи тысяч человек изучают и практикуют нин-дзюцу. Семьи расползлись по всей Японии. Если раньше вы в двух провинциях жили, то теперь в любом уезде можно найти синоби. Спрос тоже растет – дайме все чаще и чаще воюют друг с другом, порядка в стране нет. Вот вы и растете, как плесень на стене, пользуетесь ситуацией. Но скоро, поверь моему слову, все это закончится. Сами себе могилу роете. Во-первых, чем больше количество, тем ниже качество. Сам жаловался, что дзёнину приходится выполнять тайные поручения. Думаю, что последние годы потери были большие в твое семье, а восполнить некем. Одни дети да старики. Так?..

О-па! Кремень-человек отвернулся. Не такой уж Хандзо и страшный.

– Во-вторых, рано или поздно среди дайме победит сильнейший. Кто-то типа Оды Набунаги…

Хандзо ухмыляется.

– Уэсуги Кэнсина…

Синоби качает головой.

– Такэды Сингэна…

Ниндзя кивает.

– А скорее всего – Ходзе Уджиятсу.

Сказал и сам задумался. Да, клан Ходзе имеет больше всего шансов победить в новой, альтернативной реальности, созданной моим появлением. Нет, я не питал иллюзий относительно Сатоми. Бедные провинции, малочисленная армия. По докладам мацукэ, один Дракон Идзу мог выставить до пятидесяти тысяч самураев. А если скооперируется с другими регентами, а они обязательно выступят одним фронтом (против моих союзников, Сатакэ – уже выступили Уэсуги!), то все может закончиться весьма печально.

– Так вот, кто-то из дайме победит. Скорее всего, регенты сначала разделят страну между собой, после чего передерутся, и выживет сильнейший. И вы, ниндзя, приложите к этому свою руку. А что будет, когда появится новый сёгун?

– Что?

– Он вас уничтожит. Как угрозу своей власти.

– Уже пробовали: руки коротки.

– Пробовали в ситуации феодальной раздробленности. А будет монархия. Абсолютная. У истории, знаешь ли, есть свои законы. Станет Уджиятсу – сёгуном, даст заказ Кога-рю на убийство Ига-рю и наоборот. Вот и все, вы начнете увлеченно и талантливо резать, травить, душить друг друга. Ибо рынка заказов-то не будет, независимым дайме отрубят головы – как кормиться?.. А кончится все тем, что наиболее лояльные перейдут в охрану сёгуна, независимых вырежут, оставшиеся – растворятся в крестьянских и самурайских сословиях. Лет через сто актеры в черных одеждах будут зимой разделять цепочкой играющих в снежки наложниц сёгуна. Вот каким будет конец нин-дзюцу.

А у Хандзо-то есть выдержка! Второй раз не стал хватать меня за горло. Боль от ударов синоби немножко отпустила, и я сел на корточки. Чтобы отвлечься самому и отвлечь Хандзо, начал собирать ветки, принесенные оползнем. Задумчивый японец помог мне разжечь костер – время обеда, попробуем вскипятить чай, благо медный котелок был привязан к корзине. Ниндзя достал трут и огниво, запалил костер, набрал в ближайшей луже воды.

Перекусили, выпили чаю.

– Что теперь будет со мной? – поинтересовался я.

– Заказа я отменить не могу. – Хандзо старательно смотрел мимо меня. – За тебя заплачено десять тысяч коку. Это самая крупная и удачная сделка за последние годы. Наша деревня сможет несколько лет просуществовать на эти деньги, мы купим у окрестных крестьян сотню детей, обучим их искусству нин-дзюцу…

– Меня заказали Ходзе?

– Да. Это все, что я пока могу тебе сообщить. – Хандзо наконец взглянул на меня. – И давай без сюрпризов. Здесь мои земли. Эти горы, реки – принадлежат нам. Сбежать не получится. Следуй своей карме. Я же буду следовать своей. Если нам суждено исчезнуть, значит, пусть так и будет.

На этом наш разговор закончился. Мы стали спускаться с горы и к вечеру расположились в небольшой долине, окруженной отвесными кручами. Я впал в какую-то прострацию. Не исключено, что Хандзо подмешал мне что-то в чай или рис, но скорее всего, я просто устал. Морально. Может, действительно в Японии лучше быть фаталистом. Я пытался плыть против течения реки – и вот река меня выбросила из своих берегов. Все, на кого я мог опереться, довериться, – далеко позади. Впереди ждет неизвестность и, возможно, мучительная смерть.

В этом депрессивном состоянии самокопания я не заметил, что уже стемнело, синоби вытащил из своей корзины промасленный сверток. В нем оказалась пороховая петарда, которая с громким хлопком взорвалась над долиной. Желтый салют в небе наконец отвлек меня от мрачных мыслей, и я поинтересовался у Хандзо, зачем он устроил это фейерверк. Ответ оказался банален – таким образом ниндзя собирал свой отряд. Спустя час в нашу ложбинку пожаловал один из моих похитителей, которые выжил при оползне. Его скинуло в реку, протащило несколько тысяч сяку вниз по руслу. Но мужчина смог выбраться, весь день карабкался по кручам, чтобы успеть к точке рандеву. Судьба четвертого члена отряда так и осталась не известной.

Весь следующий день мы продолжали заниматься альпинизмом. Влезали по вбитым поручням на скалы, петляли по горным лесам, огибали овраги. Несколько раз переходили вброд ручьи и горные речки. Я все больше выматывался от взятого Хандзо темпа, а синоби – хоть бы что. Шагают как заведенные. Под вечер вышли к крутому обрыву. В лучах заходящего солнца передо мной отрылась еще одна миниатюрная долина. В ней я увидел с десяток домов, пару заливных полей вокруг и пасущихся на склонах лошадей. Судя по стелящимся дымам – деревня была населена. А как же мы будем спускаться в эту долину? Дорог и тропинок вниз не наблюдалось. Спускались очень обыденно. Ханздо нашел штырь, вбитый в скалу. Достал из короба длинную веревку, протянул через ушко до половины длины и скинул оба конца вниз. Богу помолясь (в окопах не бывает атеистов!), начал спускаться. Высота была приличная, с полсотни метров, но если не смотреть под ноги, а только вверх, – терпимо. Боязно немного, но за последние дни чувство страха у меня здорово притупилось. А внизу нас уже ждали.

Глава 10

Бесчестье подобно порезу на дереве, который со временем делается только больше и больше.

Японская пословица

«Сижу за решеткой в темнице сырой», – вот, теперь вспоминается отнюдь не Высоцкий, а Александр Сергеевич, который «наше все», Пушкин. А что! Атмосфера располагает. Решетка есть, даже пять штук из бамбука, четыре врыты вокруг меня домиком – одна сверху. Сырость? Тоже не извольте беспокоиться. Сижу в воде. Вернее, стою, ибо пенал из решеток так узок, что ни лечь, ни даже сползти вниз по стеночке не получится. Хорошо, что между ног есть жердочка. Вот на ней, как петух в курятнике, и вишу. Садизм? Это еще мягко сказано. Так с пленниками-американцами не обращались даже доблестные вьетнамцы. Рядом в пруду вкопаны еще несколько решетчатых пеналов, в одном из которых торчит бритая голова пожилого японца. Похоже, он спит, или без сознания, и даже мои протесты в процессе погружения меня тремя синоби в это узилище не смогли разбудить товарища.

Пообщаться не с кем – Хандзо сразу, как только сдал меня своим гэнинам, тут же куда-то убежал, вот теперь третий день сижу и вспоминаю стихи Пушкина. А еще страдаю когнитивным диссонансом. Это такой психологический эффект, открытый американским ученым Леоном Фестингером, который заключается в том, что нормальный человек хочет думать о себе в положительном ключе. На этом базируется его самооценка (ясень пень, желательно высокая). Если возникает какая-то ситуация, которая угрожает нашей самооценке, то психологический дискомфорт заставит индивида трактовать эту ситуацию таким образом, чтобы сохранить самооценку. Классический пример – курильщики (на которых, собственно, и был открыт когнитивный диссонанс). Фестингер, занимавшийся попутно преподавательской работой в университете, собрал в аудитории курящих студентов и предложил им оценить отчет главного врача США, в котором рассказывались об ужасах курения (никотин вызывает больше сотни заболеваний – от слепоты, рака до импотенции и выпадения зубов). Для чистоты эксперимента в контрольной группе находились не злоупотребляющие смолением студиозы. И тоже писали эссэ о главвраче. Так вот, как оказалось, курящие студенты в разы больше поносили медика (да, «он ни в чем не разбирается», «да мой дедушка дымил до ста лет…»), чем некурящие. Оно и понятно – лучше принизить профессионализм главного врача, чем признаться самому себе, что ты вредишь собственному здоровью, а значит, не так хорош и правилен, как привык думать о своей персоне.

Вот и меня корежило не по-детски – я такой умный, весь из себя прогрессор, и так облажался! Нет, поймите правильно. В основе моей мотивации спасти Хандзо был вполне меркантильный интерес. Даже два.

Во-первых, я не был уверен, что выберусь живым из этих мест самостоятельно. Дело даже не в том, что в этих горах можно блуждать годами. Крупных и опасных для человека хищников в Японии – за исключением медведей и леопардов – нет, поэтому я бы рискнул поискать дорогу домой. Благо в корзине и еда была, и оружие. Дело в другом. Насколько я помнил из истории, синоби окружали места обитания «полосой отчуждения» – ловчие ямы, отравленные колючки и другие прелести для незваных гостей (а откуда при такой жизни званые возьмутся?). Вполне возможно, что, шатаясь по округе, я бы огреб неприятностей на пятую точку.

Во-вторых, мне позарез нужна была профессиональная служба безопасности. Ибо Мураками «не тянул». Под носом моих мацукэ действовал хорошо замаскированный шпион (или шпионы?), который: а) подвел под монастырь моего отца; б) украл дайме клана (в количестве одна штука – я). А это, извините, ни в какие ворота уже. Опять же, если почитать исторические учебники, то половину побед дайме Японии приносили на блюдечке именно синоби. Своими глазами видел в музее ниндзя в Токио благодарственное письмо первого сёгуна династии Токугава – Иэясу Токугавы – в адрес предводителя ниндзя из Кога Бан Ёситиро. Похвальную грамоту вроде тех, которые в СССР давали передовикам производства, сохранила семья Ёситиро, живущая в городке Исибэ. За что же выражал признательность синоби Токугава? За помощь в осаде замка Гамагори. Крепость, принадлежащая клану Имагава, была крупным опорным пунктом на пути в провинцию Суруга, которую хотел захватить будущий сёгун. Осада, как водится, затянулась, войска Токугавы пали духом, и Иэясу предложил нанять ниндзя Кога-рю. Дайме сказал – дайме сделал. Триста синоби прибыли в лагерь Токугавы, провели разведку, после чего воспользовались традиционным методом захвата замков гэссуй-но дзюцу – «луна в воде». Переодевшись в форму врага, ниндзя ночью проникли внутрь охраняемого периметра, устроили пожар и в свете огня начала убивать самураев Имагавы. Поднялась паника, крепостные военачальники подумали, что начался мятеж, и обратились в бегство. Токугава почти бескровно захватил Гамагори.

Был еще один случай из ряда вон, о котором нам рассказал экскурсовод. Во время битвы при Сэкигахаре отряды синоби Кога-рю действовали так эффективно, что Токугава лично отслужил торжественный молебен духам погибших ниндзя, а выживших возвел в ранг «преданных и достославных воинов»! То есть фактически сделал отверженных синоби своими личными самураями-хатамото.

Спрашивается, почему бы и мне не попытаться привлечь на свою сторону несколько кланов синоби? Только вот как завоевать доверие ниндзя с их специфичной моралью? Нужно предложить что-то помимо денег (сегодня взяли у меня, завтра у врагов). А для этого мне надо посмотреть на их жизнь, разобраться в их потребностях. Но это в теории. А на практике я сижу в клетке, страдаю самооправданиями и матерю себя за неуместный гуманизм – так мне и надо, идиоту. Полез спасать ниндзя, решил, что умней всех, вся Япония у твоих ног – теперь получай пытку москитами, водой (в которую, извиняюсь за неделикатность, приходится делать все дела) и жарой (на солнце – все сорок градусов, я так полагаю). Слава богу, пруд, где я тяну, а вернее, тону срок, – проточный, и все нечистоты смываются на поле, засеянное рисом. Очень удобно, когда пленники одновременно работают производителями удобрений.

– Ёшихиро! – слева шепчет мой товарищ по несчастью. Ого, да он мое имя знает!

Я оборачиваюсь и разглядываю своего очнувшегося «сокамерника». Точнее, сопенальника. Кожа японца посерела, вздулась язвами. Под глазами огромные мешки, губы толстые, как две лепешки.

– Не узнали? Неужели так плохо выгляжу? Это же я, Цугара Гэмбан – мацукэ вашего батюшки.

Опа! Америка, Европа. Главный шпион Сатоми, пропавший с миссией в землях Яманоути.

Разговорились. Как бы мне проверить, что мужичок в клетке – это действительно Цугара? Спросил о приемном сыне. Вроде все сходится, Гэмбан сразу же переключился на Мураками, рассказал о том, как нашел талантливого паренька, обучал его… Сразу посыпались вопросы – как я попал в деревню синоби, куда смотрела охрана, что с родственниками… Пришлось поведать Цугаре краткую историю жизни клана за последние два с половиной месяца. Гэмбан впечатлен. Гэмбан потрясен. А тот факт, что Эмуро Ясино оказался прославленным дзёнином Хандзо, организовавшим убийство Сатоми Ёшитаки, вогнал Цугару в такие эмоции, что он даже начал биться головой о прутья бамбука.

– Мой недогляд, господин, – попытался униженно поклониться Цугара. – Этого Ясино привел к вашему отцу Сатоми Ёшитойо…

Трата-та (это я выругался про себя) – и тут дядя успел!

– …Хвалил его, просил взять в личную охрану… – продолжал каяться тем временем мацукэ. – Я, конечно, начал проверить его по обычной схеме – послал письма предыдущим нанимателям ронина, установил слежку… Пока ждал результатов, пришлось срочно съездить на встречу с агентом в клане Яманоути – нашего человека взяли младшим поваром в замок дайме. Впервые за несколько лет мы могли устроить покушение – отравить еду Норикуи Яманоути. Я лично повез яд из шипов моллюска в Такасаки. У этой отравы нет вкуса и запаха, а смерть выглядит, как будто у человека от полнокровия разорвалось сердце. Наш повар бы остался вне подозрений и мог бы устроить покушение и на наследников Норикуи. Я не мог упустить такого шанса и поехал лично проконтролировать эту операцию. Но, увы, в тот же день в гости к Норикуи приехал Дракон Идзу, вместе с ним в Такасаки прискакали десятки шпионов во главе с этой девкой-обортнем Кико Ходзе. Она-то меня и раскрыла! Я был среди монахов-поломников, мацукэ проверяли всех недавно прибывших в замок. Нас построили во дворе, и Кико велела каждому прочитать молитву Сегаки[63]63
  Особая буддийская молитва, которая читается для освобождения людей, принявших образ гаки (злых демонов).


[Закрыть]… Вот тут-то я и погорел.

– Подожди, Гэмбан, – прервал я исповедь шпиона. – Что-то не сходится. А зачем тогда Хандзо было спасать меня из засады? Неужели дядя был настолько кровожаден, что хотел убить меня лично?

– Деньги. Скорее всего, все дело в деньгах, – пожал плечами Цугара. – Хандзо просто решил подзаработать на тебе и принять повторный заказ уже на наследников Сатоми Ёшитойо.

Теперь картина у меня сложилась. Ниндзя работал на дядю и только после его смерти продал свои услуги Ходзе. Наш пострел везде поспел.

– А как же ты, Гэмбан, угодил в деревню ниндзя Ига-рю? – поинтересовался я.

– Меня продали. Сначала пытали Ходзе. Вытащили из меня имена всех агентов. Потом палач-затейник Яманоути. Ох, как этот крестьянин меня мучил! Кормил медом и рыбой. У меня начинался сильный понос. Он укладывал меня в корыто, приматывал цепями и бросал корыто рядом с болотом. На понос слетались мухи, слепни, москиты. О, если гайдзинский ад существует, то я в нем побывал. Тут, в деревне, тоже умельцев полно. Да и молодежь тренировать надо – собственно, для этого меня сюда и продали. Привязывают с столбу, сверху ставят желоб, с которого на голову капает вода. Хандзо придумал. Через день сходишь с ума, умоляешь убить, лишь бы не терпеть этого мучения. До меня один соглядай сидел – так отгрыз себе язык, чтобы захлебнуться кровью. Откачали. Теперь специальный кляп в рот вставляют.

– И ты так спокойно об этом говоришь?!

– Самоубийство – не мой путь. Перед отъездом в Такасаки… – Цугара замялся. – …Я с разрешения вашего отца принял христианство.

М-да. Тема деликатная, и я перевожу разговор на то шоу, которое, сидя в пруду, мы наблюдаем. Поселение ниндзя визуально легко делится на три части. Первая – нечто вроде десантно-штурмовой полосы. Траншеи, завалы, каменные и деревянные стены, канатная дорога… На этой полосе бегали, прыгали, ползали и даже плавали в пруду рядом с нами порядка тридцати японцев – как мужчин, так и женщин. Причем половину составляли дети и подростки. Вот рядом с нами девушка лет четырнадцати ходит по бревну – приседает, наклоняется, делает колесо. Учится держать равновесие. Вокруг бревна разбросаны колючки. Упадешь – поранишься. Рядом с ней прыгает через веревку, натянутую между двумя стойками, пацан лет восьми – девяти. Веревка не простая: с острыми колышками.

Несколько человек просто висят на деревьях, зацепившись руками за ветки. Час висят, два. Потом спрыгивают с десятиметровой высоты. И так несколько раз. Но больше всего меня поразил один мужчина, который плавал в пруду рядом с нами. Казалось бы, чего тут может быть такого? Он не нырял, не задерживал подолгу дыхания. Просто нарезал круги по водоему. Но как! Стоя! То есть в вертикальном положении. При этом синоби умудрялся что-то еще писать на специальной подставке.