Читать книгу "Сэнгоку Дзидай. Эпоха Воюющих провинций"

Глава 13

У того не иссякают возможности, кто умеет ими пользоваться.

Сунь-цзы

– Мои доблестные воины! – Я скачу вдоль строя кричащих и машущих оружием самураев и произвожу накачку полков перед битвой. – Проснулся бог войны Бисямон! На нашу землю пришли враги. Тайком, по-воровски убит мой отец, дайме Сатоми Ёшитака. И я, его сын Сатоми Ёшихиро, поклялся отомстить убийцам. Сегодня после победы мы не просто насадим головы врагов на наши пики и мечи – мы откроем себе путь к богатствам Эдо и всего Кванто! Но наша цель – не презренные деньги. Наш путь – вернуть Японии честь самурая. Пока страной богов правят жадные дайме, готовые ради власти отдать мечи любому прокаженному, в Японии не будет мира и процветания!

Разворачиваю кобылу и останавливаюсь у крайнего тайдана тибовских мечников. За мной пристраивается свита. Вижу, как на меня напряженно смотрят знакомые мне глаза – самурай-рубанок, обоерукий боец Танэда Цурумаки, и еще сотни вояк…

– Я стою здесь, перед вами и перед лицом моих боевых товарищей клянусь! – Вы бы видели, как вытянулись лица у самураев. Еще бы, никогда ни один дайме не давал им клятв. – Даю вам пять священных обещаний. Первое! Наша война не закончится в Мусаси. Не закончится она и в землях Ходзе. Мы идем на Киото!

Потрясенные солдаты вскидывают мечи и копья, но я не останавливаюсь:

– Второе! Мы идем на Киото, чтобы вернуть императору власть. Время бесчестных сёгунов и дайме заканчивается, страной богов должен править потомок богини Аматерасу[50]50
  Богиня солнца, одно из главенствующих божеств всеяпонского пантеона синто, согласно синтоистским верованиям, прародительница японского императорского рода.


[Закрыть].

Мои слова тонут в громком вопле восторга солдат Сатоми. Я жду минуту, поднимаю руку, призывая к тишине.

– Третье! Любой дайме или сёгун, отказавшийся отдать власть императору, – наш враг, и мы заберем его жизнь и его земли. Четвертое! Отжившие методы и обычаи будут уничтожены, и нация пойдет по великому Пути Неба и Земли. И последнее, пятое. Познания будут заимствоваться у всех народов мира, и Империя достигнет высшей степени расцвета.

Самураи приходят в экстаз, и от их безумного рева моя кобылка Тиячи садится на задние ноги, а я чуть не вываливаюсь из седла. Рву поводья и побыстрее скачу к следующему полку, где выдаю ту же самую речь с тем же, если даже не с бо́льшим эффектом.

Идея устроить революцию Мэйдзи[51]51
  Революция Мэйдзи – реставрация императорской власти после падения сёгуната Токугавы в 1868 году.


[Закрыть] на триста лет раньше мне пришла в голову в тот момент, когда армия огигаяцу начала замедлять свое движение, а умудренный опытом генерал посоветовал мне, пока есть время, произнести речь перед войсками.

Только вот не думал Хиро, что я выдам на-гора целую политическую программу обновления Японии. Надо было видеть его лицо, когда я первый раз озвучил клятву из пяти пунктов. Дайме готов добровольно отдать власть?! Да еще императору… И требует этого от остальных князей!.. Расширенные зрачки, открытые рты… Шок. Вот правильное слово, чтобы описать лица моих военачальников. На эту-то реакцию я и рассчитывал!

Если в теле дайме я надолго, и если надо капитально обустраиваться в Японии – а уж ехать на какие-нибудь Сейшельские острова и проводить жизнь в неге я не хотел, – значит, нужна программа действий. И в первую очередь – идея! Простая и доступная всем. Такая идея, которая бы захватила каждого японца безотносительно его происхождения и социального статуса. Нужен был вызов всей японской нации. Я подумал: а зачем изобретать велосипед, если нечто подобное в истории Страны восходящего солнца уже случалось? Не в прошлом, а в будущем. В будущем островной народ сплотится вокруг идеи реставрации власти императора. Ведь это сакральная для всех японцев фигура. Потомок богов, хранитель страны, символ единства нации.

Сейчас правит император Го-Нара, тридцати двух лет отроду, пять лет как взошел на престол. И можете ли вы поверить, но микадо до сих пор не коронован. А знаете почему? Сёгун не дает денег. Вернее, не сам сёгун, а регенты, которые правят от имени малолетнего Асикаги Ёсихару. Императорский двор так нуждается в средствах, что рассылает всем дайме письма с просьбами пожертвовать средства на коронацию Томохито Го-Нары. Подобное послание хранится и в семейном архиве Сатоми. Насколько я понял, мой отец выделил две тысячи коку, которые, однако, не дошли до адресата и канули, попав в загребущие руки регентов.

Основных регентов семь человек. От северных кланов в совет входят – Такэда Сингэн, Уэсуги Кэнсин, Имагава Ёсимото и Ходзе Уджиятсу. От южных кланов – Мори Тэрумото, Тёсокабэ Мототика (остров Сикоку) и Симадзу Такахиса (остров Кюсю, христианин). Как ни странно, центральная Япония не представлена никем – вокруг Киото живет много мелких дайме, имеющих во владении по одной провинции и постепенно попадающих под власть религиозного клана Икко-Икки, который в свою очередь соперничает практически со всеми существующими крупными родами. Регенты собираются в столице два раза в год – летом и зимой. Все решения принимаются простым большинством на тайном голосовании.

На это-то я и решил сделать ставку. Центральной власти в Японии практически нет, все временные правители на ножах друг с другом, их свары и войны разоряют страну, а народ не безмолвствует. То тут, то там происходят крестьянские восстания. Популярность набирают фанатичные Икко-Икки, которые обещают японцам народовластие под религиозным соусом и избавление от тирании дайме. Самое время предложить альтернативу. Мало избавить острова от беспредела князей – нужна внятная и понятная большинству вертикаль власти с социальными лифтами и обратным перераспределениям богатств. Вот ее строительством я и собирался заняться.

Анонс «Революция Мэйдзи» прошел более чем удачно, мой вброс стразу стал новостью дня у приближенных, плюс я планировал разослать голубиной почтой свою речь всем, до кого дотянусь. Во-первых, двумстам пятидесяти дайме страны (ага, пусть готовятся), во-вторых, в сотню крупнейших буддистских и синтоистских монастырей и храмов. И, конечно, я собирался проинформировать сёгуна с императором отдельным письмом.

Ну, а пока у меня были дела поважнее. Меня вызывали на переговоры. Огигаяцу выстрелили в нашу сторону стрелой с белой повязкой. Так тут принято приглашать парламентеров. Ну что ж. Языком болтать – не мешки ворочать. Отчего же не пообщаться. От вражеских отрядов отделяются две фигуры и скачут к нам. Навстречу им, пришпорив лошадей, галопом несемся по дороге мы с генералом. Встречаемся посредине. Приглядываемся друг к другу. Справа гарцует Нориката Огигаяцу. Я его никогда не видел, но судя по тому, что у его спутника нет глаза, – это Ходзе Цинанари. Фактический правитель Мусаси. Нориката мне сразу не нравится. Крысиная мордочка, бегающие глаза, на голове плешь. Сам весь какой-то скользкий, безликий. Зато второй парламентер – личность! Отсутствие глаза и черная повязка совершенно не портят мужественного облика Цинанари. Открытое лицо, взгляда не отводит – с таким можно иметь дело. Оба военачальника одеты в красные доспехи, на головах шлемы с рогами. У пояса мечи в дорогих ножнах.

– Коничива, – первым начинает разговор Цинанари. – Вы, наверное, Сатоми Ёшихиро, а вы Симодзумо Хиро, тайсе клана.

– Дайме Сатоми Ёшихиро! – я интонацией выделяю первое слово. – Кто вы будете, и что вам нужно в наших землях?

– Пусть будет дайме, – согласно наклоняет голову одноглазый – Я – Ходзе Цинанари, сын и наследник дайме Ходзе Уджиятсу. А это, – небрежный кивок в адрес хорька, – Нориката Огигаяцу. Сюго Мусаси.

Ага, Нориката-то всего лишь сюго, то есть управляющий. Типа главного менеджера. Генерал манагер. Как в том анекдоте. Когда СССР распался, и наши безъязычные новые русские начали вести деловую переписку на английском, они долго удивлялись, почему разные деловые письма из Штатов и Англии приходят за подписью одного и того же Генерала Манагера (General Manager). Блин, лезет же в голову всякая ерунда. Это наверное, от нервов.

– …А нужны нам ваши земли, – прямо ответил на мой второй вопрос Цинанари.

– А по какому праву?

– По праву сильного!

– Где права сила, там бессильно право, – отвечаю японской пословицей.

– Ишь ты, какой образованный, – шипит мне в лицо Нориката. – Твой отец тоже был шибко грамотный. Где он теперь? Червей кормит!

Я хватаюсь за меч, но Хиро стискивает мою руку, не давая вынуть клинок. Огигаяцу пугается и подает лошадь назад. А вот Цинанари – наоборот, поднимает пустые руки вверх, демонстрируя свои мирные намерения.

– Если это что-то поменяет, то я был против вылазки гвардейцев Бокудена, – пожимает плечами Одноглазый. – Но обезглавить ваш клан перед началом войны…

– …Которую вы даже не потрудились объявить, – вставляю свои пять копеек.

– Но обезглавить ваш клан перед началом войны… – гнет свое Цинанари, – показалось моему отцу правильным ходом.

– Передайте своему отцу, что, посеяв подлость, пожнешь предательство. Остальное скажут наши мечи.

Я разворачиваю лошадь и слышу в спину удивленный возглас Одноглазого:

– А как же условия вашей капитуляции?! Вы действительно собираетесь сражаться с нами? Эй! Постойте. У нас одной тяжелой конницы больше, чем все ваши войска, вместе взятые…

Но мы не слушаем возгласов Цинанари, а скачем в ставку. Теперь все решит хладное железо. И люди, конечно. По пути меня пытается перехватить Бэнкэй, что-то кричит, но мне некогда, огигаяцу уже выдвигают вперед лучников, и стрелы начинают втыкаться в землю. В ставке я первым делом даю команду на ответный огонь. Рявкают пушки, выплевывая в противников первые ядра. Натягивая тетиву на луки, вперед выбегают люди Касахары Мотосуги. Как же их мало! И как хорошо, что два дня назад я приказал сколотить большие щиты. Теперь за ними прячутся и сохеи, и самураи от смертельного дождя из стрел.

Я вижу, что на левом фланге под прикрытием лучников скапливается конница огигаяцу. Судя по флагам, три – четыре тысячи. Каких только сасимоно нет – тут и шесты с навершием в виде солнца и луны. Плоды, сделанные из дерева или папье-маше. Медные диски, бунчуки с приколотыми иероглифами. Каждый отряд хочет выделиться и показать символикой, какой он крутой. Ядра пока не достают до кавалерии, зато несколько удачных выстрелов попадают в лучников, и в ставке врага тут же гудят трубы.

– Это чешуя рыбы? Или кольцо дракона? – гадает вслух о перестроениях огигаяцу генерал. – Нет, это, должно быть, крылья журавля. Посмотрите, господин, конница на левом фланге, пехота на правом, лучники уходят во вторую линию… Надо ответить головой тигра! Нет, лучше крутящееся колесо.

Ага, щаз! Я не буду играть с Цинанари в эти огромные шахматы. Садиться за стол с гроссмейстером можно только в одном случае – если ты под конец можешь взять доску и отхреначить ею зарвавшегося «мастера». Лошадью ходи, лошадью! Вспоминаем фильм «Джентльмены удачи». Цинанари и К° заведомо лучше меня двигают фигурки отрядов по этой доске. Умеют отдавать в нужное время правильные сигналы, имеют опытных генералов и полковников. А меня людей с гулькин нос.

– Стоим, как я приказал. Никаких перестроений.

Генералу это не нравится, но он проглатывает.

Конница начинает свой разбег, а я подзываю к себе Хосе Ксавьера:

– Весь огонь – на кавалерию! Выбивайте военачальников. Они рядом со знаменосцами.

Эффективность стрельбы постепенно увеличивается. Я вижу, как ядра начинают прокладывать целые просеки в плотном строю конницы. И вот кавалерия Огигаяцу влетает на чесночное поле. Слышится дикое ржание, лошади встают на дыбы, падают, задние ряды влетают в эту кучу-малу. Образуется громадная давка, в которую раз за разом влетают артиллерийские снаряды. Ядра устраивают настоящее опустошение, каждое убивая десятки вражеских солдат, отрывая конечности и головы. Небольшой отряд конных самураев все-таки прорывается через поле с ежами и пытается сходу ударить по копейщикам. Но те не лыком шиты и уже выставили стену из пик. Лошади отказываются идти на эту фалангу, а лучники начинают последовательно расстреливать остатки кавалерии огигаяцу. Довершает дело артиллерия. Весь левый фланг усеян трупами людей и коней. Очень много раненых с ампутированными руками и ногами. Даже здесь, на холме, я чую солоноватый запах крови и слышу крики о помощи.

Бледный генерал подходит ко мне и пытается что-то сказать, но только машет рукой и качает головой. Спасибо, что не устраивает мне проповеди а-ля айн про честь самураев и плохое оружие гайдзинов. Видимо, понимает, что убивают не пушки и не мечи, а люди.

Однако сражение еще далеко не законченно. Раздается бой барабанов, и пешие тысячи огигаяцу разворачиваются для фронтальной атаки. Три или четыре тайдана направляются прямиком на холм. Впереди идут аркебузиры. За сто шагов от сохеев они останавливаются и дают залп. Не очень точный и весьма жидкий. Теппо у Норикаты всего человек пятьсот, но даже их огонь причиняет ущерб сохеям. Щитов не хватает, и я вижу, как на землю падают десятки монахов в первых рядах. Если бы Цинанари и Нориката придерживались этой тактики и дальше, а не бросили своих мечников в рукопашную, – я не знаю, как бы дальше сложилось сражение. Однако над вражескими военачальниками продолжала довлеть идея численного превосходства. Пусть кавалерия потеряна, но воинов же больше! И в ход пошла элита элит – самураи ходзе с нодати. Тысяча отборных бойцов в красных доспехах и с огромными мечами сломя голову бросаются в атаку на сохеев.

Над полем боя слышны свирепые крики «банзай». Печально, что крик-пожелание долголетия (десять тысяч лет!) используется как подспорье в радикальном сокращении этого долголетия. Но вопли самураев совсем не испугали сохеев. Они запели какой-то гимн и сами бросились вперед. Красные фигуры захлестнули белых и тут же откатились волной обратно. Выяснилось, что боевые монахи бились в плотном строю и использовали уникальную технику. Блокируешь нагинатой удар меча от фронтального соперника – и тут же делаешь выпад вправо. Не трогай самурая перед собой, коли человека справа от тебя, когда он поднимет руку для удара. Подмышка – самое незащищенное место в доспехе, поэтому такая тактика хорошо работает против правшей (коих большинство в любой армии). А твой товарищ слева, если повезет, убьет стоящего перед тобой врага.

Полчаса длится схватка, и я вижу, что сохеи побеждают. В их порядках появляются бреши от самоубийственных атак ходзе, но самих самураев с нодати становится все меньше и меньше. Зато тайданов простых мечников огигаяцу значительно прибавляется. Они обходят тысячу монахов и справа, и слева.

– Танэда Цурумаки прислал гонца, – докладывает генерал. – Просит разрешения ударить слева по порядкам огигаяцу.

– Нет! – запрещаю я выход из строя. – Армия Норикаты еще не полностью втянулась в бой. У него значительные резервы.

Две тысячи свежих самураев стискивают солдат Бэнкэя справа и слева. Сохеи перестраиваются и отвечают вражеским солдатам встречным натиском. Мелькают нагинаты, я вижу, как размахивает своим молотом гигант Ясуи. Каждый его удар просто плющит доспехи противника.

Нориката продолжает бросать в пекло все новые и новые полки. Белая цепочка монахов мельчает и мельчает под приливными волнами самураев. Опять появляются ходзе с нодати. Их мало, но действуют они более эффективно. Наскакивают тройками, кидаются в ноги, подныривая под нагинаты. Просветы в рядах сохеев все увеличиваются, и от Бэнкэя прибегает посыльный.

– Господин! Тайсе просит срочно помочь свежими бойцами. Мы держимся из последних сил!

Поздно! Мечники огигаяцу окончательно прорывают строй монахов и бегут по направлению к редуту. Открывают огонь мои аркебузиры. Первый же залп воинов Яцуфусы отшвыривает назад с полсотни самураев. Враги валятся на землю как снопы, но продолжают напирать.

– Картечь! – кричу я Хосе Ксавьеру. – Стреляй картечью!

Португальцы закладывают в стволы порох, затем мешочки с железным дробом, закрепляют все пыжом. Быстро наводят, залп. Расстояние до полков огигаяцу – самое оптимальное, метров семьдесят. Я вижу, как коса смерти проходит по порядкам японцев. Сотни убитых. Еще выстрелы. Еще сотни погибших и раненых. Но, к моему ужасу, это не только не останавливает врагов, а еще больше ожесточает. Они продолжают бросаться к редуту. Вот уже бой идет возле пушек. Самураи огигаяцу, подсаживая друг друга, взбираются на бруствер и бросаются в сечу.

– Трубите общую атаку, – машу я рукой генералу.

Надо срочно спасать артиллеристов, или их перережут мечники. Пока самураев сдерживают выстрелы аркебузиров Абэ, но те постепенно накапливаются на бруствере и скоро пойдут на штурм. К фасам редута подходят все новые силы противника, я вижу личные моны Ходзе Цинанари и Норикаты Огигаяцу. Неужели я слишком промедлил с вводом подкреплений?! А послушные капитаны ждали моего сигнала. Делать нечего, надо выиграть время. Я достаю свой тати Мурасамэ и с не менее громким криком «банзай» увлекаю гвардию в атаку.

Часть вторая

Глава 1

От тигра остается шкура, а от человека – имя.

Японская пословица

Киото, Золотой павильон, шестой месяц минадзуки седьмого года Тэнмона

– Господин! Прилетел голубь из Эдо. – Пожилой сокольничий в сером кимоно, низко кланяясь, протянул Ходзе Уджиятсу по прозвищу Дракон Идзу трубочку с посланием.

Надо сказать, повелитель трех богатейших провинций Японии мало походил на дракона. Полненький, плюгавенький, с большим носом и губами, любитель пьес театра, но и сладостей – в общем, Уджиятсу никак не попадал под стандарты самого могущественного дайме Страны восходящего солнца. Только властный и проницательный взгляд да ранняя седина на висках выдавали в этом человеке много чего повидавшую незаурядную личность.

– Почему из Эдо? – прихлебывая чай из пиалы, поинтересовался Дракон. – Где письма от Цинанари?

– От вашего сына ничего нет, – еще ниже поклонился сокольничий.

Дайме Идзу, Сагами и Мусаси сломал печать и одной рукой раскатал послание. После чего, забыв про чашку в руке, погрузился в чтение. Дело происходило в одном из малых залов Золотого павильона – увеселительного дворца одного из предыдущих сёгунов династии Асикага. Терем в виде золотой пагоды все еще числился за сёгунатом, на давно использовался регентами для собственных нужд. Вот и сейчас, приехав в Киото, Уджиятсу первым делом направился в павильон. Красота окружающего парка и пруда, изысканность обстановки – расписные ширмы, лаковая мебель – все это успокаивающе и умиротворяюще действовало на Дракона Идзу.

А успокаиваться ему было отчего. Пять покушений за последние семь лет, предательство одного из сыновей, постоянные войны и заговоры. Жизнь дайме совсем не походила на сахар. Уджиятсу пожил немало, в прошлом году стукнуло пятьдесят два года, и понимал как никто другой, что чем выше заберешься, тем больнее падать. Но, как говорится, власть – это как езда на тигре: если уже сел, слезть не получится. Съедят. И первые – бывшие друзья и сторонники.

Раздался громкий хруст пиалы, и осколки сосуда впились в руку Дракона. Но дайме не чувствовал боли, и даже после того как из кулака закапала кровь на белоснежное татами, Уджиятсу продолжал потрясенно вглядываться в текст письма. Охрана, сидевшая вокруг помоста, заметила неладное, вскочила на ноги, но, не зная, что делать, замерла.

– Мацукэ ко мне, – хрипло произнес Уджиятсу. – Быстро!

Через минуту в зал вбежала… женщина. Молодая, стремительная, с румянцем на щеках. Одета в яркое разноцветное кимоно. Красивой ее назвать было трудно, но что-то неуловимое в лице и фигуре привлекало внимание. То ли необычные для японцев зеленые глаза, то ли широкие скулы.

– Уджи-сан! Что случилось? – еще с порога вскрикнула девушка.

– Что случилось?! – вскакивая, проревел дайме.

Уджиятсу отбросил осколки пиалы и окровавленной рукой схватил женщину за волосы.

– Не ты ли мне, Кико, советовала первым напасть на Сатоми? Не ты ли придумала план, как убить Ёшитаку у озера Сакано, плела козни с его братом Ёшитойо?! А теперь тайсе Эдо мне пишет, что армия сына разбита, Цинанари пропал без вести, Нориката Огигаяцу убит, Мусаси вот-вот будет захвачено войсками этого выскочки Ёшихиро. Эдо готовится к осаде. На, почитай.

Дайме валит девушку на пол и утыкает ее лицом в валяющееся на татами письмо. Кико начинает сопротивляться, вырываться из рук Уджиятсу, но тот сам остывает, отпускает девушку, после чего садится обратно на помост. Самураи охраны в смятении от такой потери лица дайме, низко кланяются. Пока слуга перевязывает руку Дракона, Кико, плача, пытается привести себя в порядок. Перезакалывает волосы, вытирает с глаз слезы.

– Зря, дочка, я тебя назначил мацукэ клана, – глядя в окно, говорит Уджиятсу. – Ты всегда была очень умной, с отличной памятью и фантазией. Ах, какие красивые комбинации ты выдумывала. Необычная вербовка вако, умелая игра на слабостях Ёшитойо. О том, как ты раскрыла Цугару Гэмбана во время нашего визита к Яманоути, можно целый трактат написать. Ты была мне верной советчицей и опорой. Но мужской мир жесток и непредсказуем. И цена моей отцовской слабости – это же надо девушку назначить мацукэ, всем соседям на смех – смерть наследника!

– Цинанари точно погиб? – быстро придя в себя, деловито спросила Кико. – Его труп видели?

– Нет, но надежды мало. Потери ужасные. Десять тысяч отборных самураев, тяжелая конница. Вся северная ударная армия, целью которой было не только захватить земли Сатоми, но и сковать их союзника Сатакэ. Вот, полюбуйся, – Дракон достал из рукава другое письмо. – Ёсиацу Сатакэ объявляет мне войну.

Дочь Уджиятсу берет послание и внимательно его читает.

– Странно. Всего две недели прошло с момента смерти Ёшитаки Сатоми – и такая оперативность…

– Готовились! Иначе как объяснить, что у этого парня Ёшихиро оказались пушки гайдзинов, какие-то дьявольские железные ежи, через которые не может идти конница? Все твои шпионы ни черта не стоят! Проглядеть такие новшества в военном деле… Зачем вообще мы платим тысячу коку в месяц этому легендарному синоби Хандзо из Иги, если он в нужный момент не может спасти моего сына? Столько сил, столько денег и все впустую!

– Я хочу напомнить, отец, что благодаря Хандзо мы узнали день охоты Ёшитаки Сатоми, кроме того, он спаивал начальника охраны, подмешивая галлюциногенные травы в его сакэ.

– И что толку?! Тигр мертв, а тигренок убивает моего наследника! Я хочу отомстить. Лично! Сейчас же напиши этому Хандзо, чтобы…

– Господин дайме! – в зал вбежал слуга и пал ниц. – Прибыли регенты.

Все присутствующие, включая охрану, кланяясь, покидают зал. Малая встреча регентов проходит по заранее заведенном порядку. Во-первых, никакой охраны ни с одной из сторон. Посторонним под страхом смерти запрещено присутствовать на Совете. Во-вторых, никакого оружия. Не позволяются даже личные мечи и кинжалы. Наконец самое сложное. Дайме северных кланов – Такэда, Имагава, Уэсуги и Ходзе перед встречей обмениваются заложниками. Мать Дракона Идзу отправилась в провинцию Такэда Кай погреться на теплых источниках. Сын Такэды Сингэна решил взять несколько уроков кэндо у мастеров Ходзе. Жен, дочерей, братьев и сестер родов Имагава и Уэсуги также внезапно обуяла тоска по дальним родственникам и чужим городам.

Первым в парадную комнату Золотого павильона вошел прославленный полководец Такэда Сингэн. Это, пожалуй, самый известный военачальник Японии с огромным количеством побед. Весь его вид – потертое черное кимоно, наручи на запястьях, мощные плечи и низкий лоб, шрамы на лице – все говорит, что Сингэн воевал всю свою жизнь. Прожил дайме клана Такэда ровно шестьдесят лет, родил троих детей, которые принесли ему уже пятерых внуков.

Вслед за Сингэном в зале появляется очень худая и тонкая, как палка, фигура сорокалетнего Уэсуги Кэнсина. Князь самой протяженной провинции Японии – также прославленный военачальник. Только с Такэдой Кэнсин воевал пятнадцать раз! Причем четыре последние битвы происходили на одном и том же месте – ровном участке земли в провинции Синано, называемом Каванакадзима. В ходе последнего сражения дайме Уэсуги лично с группой самураев прорвал порядки Такэды и вступил в схватку с Сингэном. Уникальный случай. И закончился он любопытно. Отразив удар меча железным веером, Сингэн прокричал свое знаменитое хокку:

 
На осеннем поле брани
Трава от росы намокает.
Неужели мне спать одному?
 

Японские поэты долго гадали, что именно хотел сказать Сингэн. Роса – это слезы, спать одному – явно намек на смерть во время схватки. Но почему роса во второй строке, а спать – в третьей?

Потрясенный красотой стиха Кэнсин опустил свой меч и приказал самураям отступить.

Особые взаимоотношения двух дайме иллюстрирует еще одна история. Когда в провинциях Такэды случился неурожай, Кэнсин приказал послать своему давнему сопернику несколько тысяч коку риса и на вопрос, зачем помогать врагу, ответил: «Я воюю не рисом, а мечом».

Четвертый персонаж мизансцены – владетель провинций Суруга, Тотоми и Микава – Имагава Ёсимото. Коротышка-дайме, самый молодой из присутствующих, но и самый опасный, не просто входит, а вбегает в зал. Волосы растрепаны, косичка свисает набок, дорогое кимоно с накрахмаленными белыми плечами покрыто пылью.

– Господа, нет, вы посмотрите на это! – Ёсимото в правой руке держит большое серое полотнище, на которым черными буквами сверху вниз написано много иероглифов. – Моим самураям пришлось разгонять толпу крестьян и торговцев на площади возле храма Реан-дзи, чтобы снять прокламацию.

– Клятва пяти обещаний, – первым реагирует Уджиятсу, отбирая у Ёсимото матерчатую листовку. – Ну-ка почитаем.

Дайме толпятся вокруг Дракона Идзу и про себя читают послание. Чем дальше они его читают, тем мрачнее становятся их лица. А сам Уджиятсу, пробежав глазами иероглифы, краснеет от ярости и рвет листовку на несколько частей. В зале воцаряется напряженное молчание. Дайме рассаживаются на подушки, обмахиваются веерами.

– Ёшихиро Сатоми, Ёшихиро Сатоми… это не сын ли Ёшитаки Сатоми, дайме Симосы и Кадзусы? – морщит лоб Сингэн. – С каких это пор он стал дайме?

– С тех пор, как люди нашего Дракона убили его отца, – ядовито улыбается Ёсимото.

Кэнсин и Сингэн вопросительно смотрят на Уджиятсу. Тот, поколебавшись, достает письмо из Эдо.

– Вы и так все узнаете рано или поздно. – Уджиятсу хмуро взглянул на Ёсимото. – Скорее, рано. Так что скрывать нет смысла. Вы помните нашу тайную договоренность на прошлой встрече?.. Мы разделили всю северную и центральную Японию между четырьмя кланами и поклялись положить конец взаимной вражде. Земель вокруг – полно, зачем Великим домам воевать друг с другом? Имагаве достались земли клана Ода – Овари, Мино и центральные области вокруг Киото. Такэда получил восток – провинцию Хида, земли Икко-Икки. Уэсуги – северо-запад. Это острова Садо, провинция Фукусима и все, что за ней. Нам, Ходзе, досталась равнина Кванто и весь северо-восток.

Мои генералы составили план молниеносной войны против Сатоми. У этого клана – сильный союзник: дайме Сатакэ. Ёсиацу Сатакэ и Ёшитаки Сатоми даже своих детей поженили, чтобы скрепить дружбу. Я не мог затягивать кампанию и пошел на убийство Ёшитаки, после чего войска под командованием сына тут же вторглись в Симосу. Обезглавленный клан должен был упасть в мои руки, как зрелое яблоко с яблони.

– Но не упал, – хмыкает Ёсимото.

Дракон Идзу делает глубокий вдох, и его лицо принимает бесстрастное выражение.

– Северная армия разгромлена. По сведениям командующего гарнизоном в Эдо, вдвое меньшие войска Сатоми наголову разбили десять тайданов самураев Цинанари. Мой наследник пропал без вести. Погибло около десяти тысяч человек. Лишь нескольким конным копейщикам удалось добраться до Эдо. Ёшихиро применил в битве железные ежи, пушки южных варваров.

– А теперь выясняется, что он еще и выстрелил в нас здесь, в Киото, – немедленно влезает в рассказ Дракона ехидный Имагава. – По всему городу монахи развешивают прокламации о реставрации власти Го-Нара, народ бурлит. Мы только-только подавили крестьянское восстание в в Сэкигахаре – и тут на тебе! Долой власть дайме! В императорском дворце оживление, эти крысы забегали от радости. Такой подарок к пятой годовщине воцарения Го-Нара. И от кого! От потомка Минамото[52]52
  Группа родов древней и средневековой Японии, происходивших от детей императоров, которым было отказано в статусе принцев, и переведённых в разряд подданных путем предоставления фамилии Минамото («слуга династии»).


[Закрыть] Ёшишиги!

– Я тут посмотрел дворцовые записи, – продолжал Ёсимото вкручивать нож в рану Дракона Идзу. – Сатоми-то не простые выскочки. Ведут свой род от императора Кэёко эпохи Яёи.

– Ну и что?! – грубо оборвал Имагаву Сингэн. – Какая разница, кто выпустил демона из преисподней?! Да будь Ёшихиро хоть потомком самого Дзимму, что это меняет?!

– Господа, господа, не ссорьтесь, – примирительно произнес Кэнсин. – Разгром северной армии и смерть сына Уджиятсу – это сильный удар по нашему союзу и нашим планам. Но не смертельный. Имагава прав. Сильнее по нашей власти бьет доктрина прямого правления страной императором. Го-Нара молод и амбициозен, он явно оскорблен политикой экономии, которую проводит сёгунат в отношении двора. Кроме того, Го-Нара состоит в переписке с полусотней мелких дайме, которые, чувствуя наше давление, вполне могут сплотиться вокруг фигуры Божественного!

– Нам еще заговора в Киото не хватает, – бурчит Сингэн.

– Надо натравить на императора сёгуна! – задумчиво произносит Ёсимото. – Ёсихару пятнадцать лет. Он смел и порывист, как любой подросток. Если ему показать эту прокламацию, правильно расставить акценты, а также ввести в его окружение наших верных людей, которых там и так немало…

– Да как твой поганый рот может такое говорить, – вскочил на ноги Сингэн. Такэда безуспешно ищет возле пояса меч, не находит его и, сжимая кулаки, пытается добраться до коротышки. Военачальника перехватывают Ходзе и Уэсуги, и пока они удерживают разгневанного дайме, Ёсимото быстро тараторит ему в лицо:

– Сингэн-сан, остынь, не кипятись, мы об этом уже много раз говорили, спорили. Если можно менять сёгунов, как перчатки, то чем император лучше?! Прошлого сёгуна, Асикагу Ёсидзуни не ты ли выгнал из Киото, отрубив головы всем его приближенным? Если будут доказательства заговора Го-Нары против нашей власти, то чужими руками мы вполне…

– Император – божественная фигура! – кричит Такэда. – Боги отвернутся от Японии, если прервется линия микадо!

– А никто и не призывает прерывать его линию: у Го-Нары есть сын.

– Малолетний! Ритуалы синто кто будет исполнять?

– Жрецы. Как и всегда.

– Господа, я вновь призываю вас не ссориться. – Кэнсин встал между испуганным, но решительным Имагавой и свирепым Такэдой. – Давайте вернемся в практическое русло. В час лошади у нас встреча Большого совета регентов. На него придут Мори, Тёсокабэ и Симадзу. Нам нужна единая позиция по ситуации с прокламацией.

Все потихоньку успокаиваются, рассаживаются обратно на подушки. В комнате повисает молчание. Дайме напряженно думают. Вдруг Уджиятсу щелкает пальцами: