Читать книгу "Хиты Буктока. Ана Хуан. Комплект из 4 книг"

Глава 23

Ава

Когда мы с Алексом закончили, я совершенно обессилела и знала, что наутро все будет болеть, но мне было плевать. Алекс не сдерживался, а я хотела именно этого. Остро нуждалась.

Я полностью отдалась ему, но почему-то никогда не чувствовала себя столь могущественной. Сила в слабости, контроль в подчинении.

– Ты не устал? – зевнула я, глядя на Алекса из-под полуприкрытых век. По ощущениям, прошло уже много часов, и я была готова отключиться, но он казался бодрым и оживленным, как всегда.

– Если ты спрашиваешь, утомлен ли я, то пожалуй, – ответил он непривычно игривым тоном. – Но хочу ли я спать – нет.

– Как такое возможно? – пробормотала я в подушку.

– Бессонница, солнце. Ночью я сплю лишь несколько часов – если повезет.

Я нахмурилась.

– Но это… – еще один зевок, – нехорошо.

Людям нужен сон. Как Алекс выживает, если спит всего по несколько часов за ночь?

– Нужно как-то это исправить. Ромашковый чай. Медитации. Мелатонин…

Мой голос стих. Если бы голова не была такой тяжелой, а кровать такой удобной, я бы сделала ему чай или нашла руководство по медитации на «Ютубе».

– Обсудим позже. Ты очень устала, – он погладил меня по голове, и я замурлыкала, наслаждаясь прикосновением. – Спокойной ночи.

Мое дыхание замедлилось, и я провалилась в забытье. Мне показалось, я почувствовала, как меня обнимает за талию и притягивает его рука, но, возможно, это уже был сон.

В ту ночь, впервые за долгое время, я спала спокойно, без кошмаров.

Глава 24

Ава

Остаток выходных мы с Алексом провели в номере, чередуя заказы еды с оргазмами и осеняя каждую поверхность – впрочем, не уверена, что «осенять» подходящее слово, если учесть, сколь развратны были наши действия.

У меня никогда не было такого секса, как с Алексом. Грубого. Животного. Опустошающего в самом лучшем смысле. Он разбивал на кусочки все мои субъективные представления о себе, пробуждая нечто более темное и извращенное. Он называл меня солнцем, а через мгновение – своей шлюхой.

И мне это нравилось.

Даже в самые холодные моменты за пределами спальни Алекс всегда обращался со мной уважительно, но в спальне я стала его игрушкой. Он трахал и использовал меня как хотел – в душе, прижимая к окну, положив на стол, – и я желала этого не менее страстно, чем он.

Я закричала, и мое нутро сжалось вокруг его члена – кажется, в тысячный раз, – когда меня охватил очередной оргазм, разбивая на тысячи осколков экстатической агонии.

Когда туман наслаждения наконец рассеялся, я обнаружила, что Алекс смотрит на меня с ухмылкой.

– Что? – пробормотала я, не в силах произнести ни одного лишнего слова.

– Люблю смотреть, как ты кончаешь, – он властно обхватил мои бедра. – Только для меня, солнце. Не забывай.

– А если я вдруг забуду?

Я хотела его поддразнить, но глаза Алекса опасно заблестели, а пальцы сжали мою плоть.

– На твоей совести будет убийство человека. Хочешь этого? – Он провел носом по моей коже, прежде чем вцепиться зубами в шею – одновременно наказывая меня и помечая.

Я застонала от боли и удовольствия и выдохнула:

– Осторожнее. Ты рискуешь репутацией сторонника бесчувственного секса.

– Никто меня таким не увидит. Только ты.

Прежде чем я успела усмирить затрепетавших в животе бабочек, в дверь постучали.

– Кто это? – спросила я, по-прежнему пытаясь осознать его слова. Никто меня таким не увидит. Только ты.

Я не могла сдержать улыбки.

– Принесли еду. Мы заказали ее прежде, чем ты зажала меня в углу и мной воспользовалась.

Алекс вылез из кровати и мягко рассмеялся, когда я с деланым возмущением глянула на него со своих чудесных мягких подушек.

– Несмотря на якобы «безупречную» память, кажется, ты забыл, что именно ты разбудил меня со срочным… делом.

Я подняла бровь, вспоминая собственное пробуждение сегодня утром, когда он обхватил ладонями мою грудь и прижался членом к попе.

– Правда? – Он лениво улыбнулся, и я мгновенно растаяла. Я никогда не уставала от улыбок Алекса. Прости, милое, но все кончено, сказала я своему бедному сердцу. Ты мне больше не принадлежишь. – Как неосмотрительно с моей стороны.

Только когда он вернулся с завтраком, я поняла, что умираю от голода.

Секс – мой любимый вид физической активности, решила я, впиваясь зубами в круассан.

Но какими бы потрясающими ни были выходные, завтра нам предстояло возвращение в реальность, и некоторые вещи еще предстояло обсудить.

– Алекс…

Он вздохнул и опустил чашку с кофе.

– Знаю.

– Что скажем Джошу?

Я поморщилась, представляя реакцию брата. Нужно будет купить полный доспех, на всякий случай.

– Мы оба взрослые. И сами решаем, как нам жить. – Тем не менее Алекс скривился. – Скажем ему лично, когда он вернется на Рождество.

Я кивнула. Ладно, значит, у нас больше месяца на подготовку – хотя я сомневалась, что можно подготовиться к реакции Джоша на новость о сексуальных отношениях его младшей сестренки и лучшего друга. И сразу возникал следующий вопрос…

– А что именно мы ему скажем? В смысле… – я взяла клубнику, ненавидя себя за подобные разговоры в столь чудесный день, но осознавая: следует обсудить происходящее, пока мы не погрузились в водоворот недопонимания и неуверенности. – Мы друзья с привилегиями? Встречаемся? У нас эксклюзивные отношения или нет?

Алекс взял меня за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.

– Что я сказал? Ты моя, солнце. И не вздумай прикоснуться к другому мужчине, если не хочешь, чтобы он оказался в могиле. Так что да, у нас чертовски эксклюзивные отношения.

Плохо ли, что его слова меня ужасно возбудили? Наверное, но мне было плевать.

– То же касается тебя и других женщин, – я нахмурилась, вспомнив Мадлен. – И неважно, как они за тобой бегают или… насколько похожи на супермоделей. Кстати, сколько у тебя было женщин?

Он ослабил хватку и ухмыльнулся, снова заставляя меня трепетать.

– Ревнуешь, солнце? – промурлыкал он. – Мне это нравится.

– Ты не ответил на вопрос.

– Это неважно, – Алекс перевернул меня, и я вновь оказалась под ним. – Важно лишь то, что теперь я сплю только с одной женщиной.

– Значит, вот как? – Я резко выдохнула, когда он провел стремительно твердеющим членом по моей влажной щели. – Мы делим постель?

– Помимо прочего. – Он вытащил презерватив из стремительно иссякающего запаса – вчера ему пришлось сбегать за упаковкой – и зажал мои запястья над головой, прежде чем войти. – Если ты хочешь трахаться, будем трахаться. Если хочешь встречаться, будем ходить на свидания. Хочешь называть меня своим парнем, я буду называть тебя своей девушкой. Но сейчас позволь мне позаботиться о твоей маленькой бедной киске, ммм?

И он позаботился.

Комнату наполнили бесстыдные стоны, пока Алекс вколачивал меня в матрас, двигаясь так резко, что кровать скрипела, а ее изголовье билось об стену.

Внизу живота разлилось свербящее чувство. Я потянулась к своим соскам, тяжело и часто дыша. Я была близка. Так близка. Еще немного, и…

Резкий и неприятный звук нежданного звонка прервал нашу самозабвенную симфонию стонов и вздохов, а затем послышался хладнокровный голос:

– Алекс.

Я распахнула глаза. И изумленно глянула на Алекса, который спокойно смотрел на меня сверху вниз, слушая собеседника в трубке. Пылкий, игривый Алекс исчез; его место занял Алекс-бизнесмен.

– Нет, я могу говорить. Что случилось с «Уилбур Девелопмент»?

Может говорить? Он по-прежнему внутри меня!

Он не двигался, но я ощущала между ног каждый сантиметр его твердого члена.

Я открыла рот, собираясь возмутиться, но он бросил предостерегающий взгляд и сжал пальцами свободной руки мое бедро, сигнализируя о молчании.

– Ублюдок, – прошептала я. Я знала: Алекс амбициозен, но все-таки не ожидала деловых разговоров прямо во время секса.

К тому же я собиралась кончать и теперь извивалась от возбуждения, пока он обсуждал квадратные метры и планы строительства.

Я изогнула бедра, отчаянно желая фрикций. У Алекса загорелись глаза, и его хватка усилилась, но потом он из меня вышел. Отключил микрофон и стащил меня с кровати, держа в другой руке телефон.

– Что ты делаешь? – Я обхватила его ногами за талию, пока мужчина на другом конце провода вещал что-то о правилах городского зонирования.

Алекс поставил меня рядом с диваном.

– Наклонись и разведи ноги.

От его приказного тона меня накрыла новая волна похоти. Я задрожала, но подчинилась – положила руки на подлокотник, изогнула спину и развела ноги, открывая его взору каждый сантиметр моего тела.

Живот наполнился удовлетворением, когда я услышала его резкий вдох.

Мужчина умолк, и Алекс включил микрофон, чтобы ответить на вопрос.

Я видела собственное отражение в огромном стеклянном окне напротив дивана. Раскрасневшаяся и распутная, с растрепанными от нашего секс-марафона волосами и отяжелевшей, полной грудью. Сзади меня стоял Алекс, гордый, словно статуя бога, и с искаженным от брутальной страсти лицом сжимал мои ягодицы.

Мой мягкий стон превратился в писк, когда он ворвался в меня так резко, что диван продвинулся вперед на добрый сантиметр.

– Ни звука, – предупредил он. – Важный звонок.

Пламя желания разгоралось все жарче. Мне следовало расстроиться, что он разговаривает по работе, пока меня трахает, но я так возбудилась, что не могла ясно мыслить. Было нечто особенно развратное и восхитительное в занятии сексом под болтовню ничего не подозревающего собеседника Алекса.

Алекс задвигался в ровном, изнурительном темпе, и я уже не держалась за подлокотник – я лежала на диване, уткнувшись лицом в подушки, а мои твердые как камни соски и набухший клитор терлись о ткань, пока он трахал меня с такой силой, что ноги отрывались от пола.

И все это время он продолжал разговор, включая динамик только на время ответов. Его голос оставался спокойным и ровным, хотя я слышала тяжелое дыхание в перерывах. Я уже не следила за разговором, погрузившись в туман страсти, и не различала отдельных слов и фраз.

У меня из горла вырвался невольный крик, и я резко выгнула спину, когда он коснулся особой точки.

Алекс схватил меня за волосы и потянул назад, а другой рукой взял за горло. Предупреждение и напоминание одновременно. Ни звука.

Я старалась изо всех сил. Правда. Но я потеряла контроль – это было видно в окне: мокрое от слез лицо, остекленевшие глаза, приоткрытый рот. Оргазм за оргазмом накрывали меня в бесконечной, раскаленной волне ощущений. Можно ли умереть от избытка наслаждения? Если да, происходило именно это. Я умирала миллионом крошечных смертей, каждая из которых рвала меня на части и собирала вновь, чтобы меня уничтожила следующая.

Очередной всхлип наслаждения, и Алексу пришлось отпустить волосы, чтобы закрыть мне рот и заглушить стоны.

Одна рука зажимает мне рот, другая держит за горло.

Я снова кончила, задрожав всем телом от извержения.

Алекс трахал меня все сильнее и глубже, и диван протестующе скрипел – он уже проделал по полу немалый путь, и его остановила только стена, – когда я поняла, что беседа стихла.

Разговор закончился.

– Я думал, ты лучше умеешь исполнять указания, солнце, – вкрадчиво сказал он. – Разве я не велел тебе молчать?

Я ответила невнятным бормотанием – проваленной попыткой извиниться.

– Нет слов? – Алекс провел рукой по моему горлу к соскам. Сильно ущипнул их, один за другим, спровоцировав очередной исступленный стон. – Я что, вытрахал тебе все мозги, моя роскошная шлюшка?

Если учесть, что я не помнила даже собственного имени, – возможно.

За стремительно летящие минуты – часы – я растворилась в нем. В нас.

В сладком, грязном, развращенном забытьи.

Глава 25

Ава

Подруги отреагировали на новый статус наших с Алексом отношений по-разному. Джулс пришла в восторг, воскликнула, что знала о чувствах Алекса ко мне, и потребовала рассказать, каков он в постели. Я отказалась, но густо покраснела, и другого ответа ей уже не требовалось. Наверное, Джулс бы умерла от разочарования, если бы Алекс оказался не столь хорош в постели, как обещала его сногсшибательная внешность.

Стелла же, наоборот, встревожилась. Обрадовалась за меня, но встревожилась. Она предупредила меня не спешить и не влюбляться слишком сильно и быстро. Я не решилась признаться ей, что поезд давным-давно ушел. Ну, не считая слова «быстро» – Алекс Волков похищал мое сердце все эти годы, кусочек за кусочком, когда я даже не подозревала, что он мне нравится. Но «слишком сильно»? Сердце, познакомься со свободным падением.

Бриджит отреагировала нейтрально. Видимо, дипломатия у принцесс в крови – она сказала, что если я счастлива, она тоже счастлива.

На горизонте замаячил призрак Джоша – я жутко нервничала во время последнего созвона, и он потребовал рассказать, что стряслось. Я сказала, у меня болит живот из-за месячных, и он сразу заткнулся. Месячные отстой, но с их помощью очень удобно пресекать мужские расспросы.

Но сегодня моя голова была занята другим членом семьи.

Я попрощалась с Бриджит и Бутом, которые довезли меня до дома отца – полтора часа от Хазелбурга, – чтобы мне не пришлось ехать на поезде или автобусе, и открыла входную дверь. В доме пахло хвойным освежителем воздуха, и мои кроссовки скрипели о полированный пол, пока я искала отца.

Во вторник у него был день рождения. Но из-за учебы, работы и назначенной на тот день фотосессии я решила сделать ему сюрприз сегодня и привезти его любимый торт.

Я услышала какие-то звуки из комнаты отдыха, отправилась туда и обнаружила папу за заваленным бумагами столом в углу.

– Привет, пап, – я сбросила с плеча лямку кожаной сумки и позволила ей упасть к ногам.

Он поднял взгляд и посмотрел на меня с большим удивлением.

– Ава. Не знал, что ты приедешь на этих выходных.

Майкла Чена нельзя было назвать красавцем в привычном смысле этого слова, но мне он всегда казался привлекательным – все маленькие девочки считают своих пап красивыми. Черные волосы с сединой на висках, широкие плечи и легкая щетина на подбородке. На нем было полосатое поло и джинсы – обычная для него одежда, а на переносице виднелись тонкие проволочные очки.

– Я и не планирую. Ну, не на все выходные, – я смущенно улыбнулась. – Просто решила заскочить и поздравить тебя с наступающим днем рождения, – я опустила на стол коробку с тортом. – Прости, что мы с Джошем не сможем приехать на сам день рождения, но вот твой любимый чизкейк.

– Ой. Спасибо.

Он посмотрел на коробку, но к ней не прикоснулся.

Я в неловком молчании переминалась с ноги на ногу.

Мы никогда не умели друг с другом говорить. К счастью, у нас был Джош, который заполнял пустоту болтовней об учебе на медицинском, спорте и его последнем адреналиновом приключении. Скайдайвинг, банджи-джампинг, зиплайн – он пробовал все.

Но сейчас Джош был в Центральной Америке, и я осознала, как мало у нас с папой общих тем. Когда мы в последний раз разговаривали наедине по душам?

Возможно, когда мне было четырнадцать, и он рассказывал мне, что случилось с мамой.

– Не понимаю, – нахмурилась я. – Ты же говорил, мама умерла из-за проблем с сердцем.

Я не помнила маму. Я вообще ничего не помнила из раннего детства – лишь мимолетные мгновения, возникающие в голове в самые неожиданные моменты, – отрывок колыбельной, плеск воды, крики и смех, поцарапанная после падения с велосипеда коленка. Но фрагменты прошлого были слишком короткими и обрывочными.

Разумеется, еще были мои кошмары, но о них я старалась думать лишь в кабинете у психотерапевта, и то вынужденно. Фиби, мой доктор, считала кошмары ключом к подавленным воспоминаниям. У меня не было психологического образования, но иногда мне хотелось огрызнуться, что, возможно, я бы предпочла вообще не вспоминать. Мозг избавился от воспоминаний по какой-то причине, и не стоило возвращать те ужасы к жизни.

Но иногда мне хотелось самостоятельно раскопать в своем запутанном разуме ключ и раскрыть правду, раз и навсегда.

Отец положил руки на колени и наклонился вперед с пугающим напряжением.

– Это не совсем так, – проговорил он своим низким голосом. – Мы так сказали, чтобы тебя не травмировать, но я посоветовался с Фиби, и мы решили: теперь ты достаточно взрослая и можешь узнать правду.

Сердце предостерегающе заколотилось. Оно знало. Приближался ураган, готовый перевернуть всю мою жизнь.

– К-какую правду?

– Твоя мать умерла от передозировки. Она… приняла слишком много таблеток, и у нее остановилось сердце.

Забавно. Мое сердце сделало то же самое. Всего на пару мгновений – недостаточно, чтобы меня убить. Впрочем, мама тоже умерла не от этого.

Потому что «остановилось сердце» – эвфемизм для слова «умерла», а «приняла слишком много таблеток» – эвфемизм для «совершила самоубийство».

У меня задрожала нижняя губа. Я вонзила ногти в бедро, пока на теле не отпечатались полумесяцы.

– Зачем она это сделала?

Зачем бросила нас с Джошем? Она нас не любила? Нас было мало?

Родители должны быть рядом с детьми, но она выбрала легкий путь и свалила.

Я понимала: я рассуждаю несправедливо и даже не представляю, через что ей пришлось пройти. Но все равно злилась. У меня не было не только мамы, но даже воспоминаний о ней.

Если бы она осталась жива, мы создали бы новые воспоминания, и отсутствие старых было бы не столь важно.

Отец провел рукой по лицу.

– Она не оставила записки.

Разумеется, нет, с горечью подумала я.

– Но, думаю, она чувствовала себя… виноватой.

– Из-за чего?

Он вздрогнул.

– Из-за чего, папа?

Я повысила голос. В ушах так шумела кровь, что я едва расслышала его ответ.

Едва.

Но все же расслышала, и когда я осознала его слова, вкусила яд их правды, в груди чуть не разорвалось сердце.

– Из-за того, что случилось на пруду, когда тебе было пять. Когда ты чуть не утонула. Когда она толкнула тебя.

Я сделала глубокий вдох, отчаянно нуждаясь в кислороде.

В тот вечер в спальне папа разрушил мой мир. Именно поэтому я была так счастлива уехать в колледж. Я ненавидела вспоминать тот разговор и то, как его слова впитались в стены. Я слышала их шепот каждый раз, когда шла по коридорам, они терзали меня, искажали прошлое, создавая новую правду.

Твоя мать тебя не любила. Твоя мать пыталась тебя убить.

Я сморгнула внезапные слезы и натянула улыбку. Улыбки помогали мне пережить самые тяжелые времена. Как я читала, просто физический акт улыбки – даже если ты несчастен – может поднять настроение, заставляя мозг вырабатывать гормоны счастья. Поэтому подростком я постоянно улыбалась, и меня, наверное, считали сумасшедшей, но это было лучше погружения в глубокую тьму, из которой можно никогда не вылезти.

А когда улыбаться просто так становилось слишком сложно, я начинала искать другие причины быть «счастливой» – красота радуги после дождя, сладкий вкус идеально приготовленного печенья или роскошные фотографии сверкающих городов и великолепные пейзажи со всего мира. Это работало… чаще всего.

– …торта?

Голос отца вырвал меня из погружения в воспоминания.

Я моргнула.

– Прости, что?

Он поднял бровь.

– Хочешь кусочек торта? – повторил он.

– А, да, конечно.

Он взял коробку, и мы молча пошли на кухню, где молча отрезали себе по куску и принялись молча жевать.

Неловко с большой буквы Н.

Я размышляла, когда у нас все пошло не так. Отец всегда без проблем разговаривал и смеялся с Джошем. Почему он так странно вел себя со мной? Он же мой папа, но я никогда не могла полностью перед ним раскрыться.

Отец оплачивал мои счета, и я жила в его доме до поступления в колледж, но все эти годы моей истинной опорой всегда оставался Джош, и именно к нему я обращалась, когда хотела обсудить прошедший день или если возникали проблемы – со школой, друзьями или, к его большому отвращению, с мальчиками.

И причина заключалась не только в том, что отец был авторитетной фигурой, а Джош – ближе ко мне по возрасту. У меня не возникало проблем в общении с преподавателями или родителями друзей.

Было нечто еще. Я не могла сформулировать.

Наверное, это особенность азиатских родителей определенного поколения. В нашей культуре не принято выражать привязанность открыто. Мы не говорили «я тебя люблю» и не обнимались, как в семье Стеллы. Китайские родители выражают любовь действиями, а не словами – тяжело работают, чтобы обеспечить детей, готовят еду, ухаживают во время болезни.

Я росла в достатке и благополучии, и отец полностью оплатил мне недешевую учебу в Тайере. Конечно, он не одобрял мой выбор карьеры, и оборудование приходилось покупать самостоятельно. И да, Джош явно был его любимчиком, возможно из-за традиционного для Китая предпочтительного отношения к сыновьям. Но, по большому счету, мне повезло. Нужно быть благодарной.

Правда, все равно хотелось бы иметь возможность нормально поговорить с собственным отцом, не погружаясь в неловкое молчание.

Я ела торт, задаваясь вопросом, можно ли придумать еще более жалкий сюрприз накануне дня рождения, когда по коже побежали мурашки.

Я подняла взгляд и похолодела.

Оно.

Возможно, именно поэтому я никогда не открывалась перед папой – иногда он смотрел на меня таким взглядом.

Словно он меня не знал.

Словно он меня ненавидел.

Словно он меня боялся.