Читать книгу "Понятие преступления"

Иначе должен решаться вопрос с окончанием кражи из производственных помещений (с конвейера, из хранилища и т. д.). Здесь мы сталкиваемся не с конечным этапом продвижения продукции в ее общественном назначении: изготовленная и хранящаяся продукция должна найти своего потребителя. Именно поэтому снятая с конвейера или изъятая из обычного места хранения и спрятанная здесь же на складе вещь с целью завладения ею сразу выводит ее из владения собственника, уничтожая возможность ее дальнейшего продвижения к потребителю. Указанная реальная невозможность собственника владеть, пользоваться и распоряжаться имуществом свидетельствует об окончании кражи. Ничего не меняет в этом плане и хищение иных материалов или инструмента как имущества собственника, поскольку они не могут быть использованы в производственном процессе после завладения ими, изъятия их из владения потерпевшего.

Однако Верховный Суд несколько иначе разрешает данную проблему. Так, Постановление Пленума Верховного суда СССР от 11 июля 1972 г. «О судебной практике по делам о хищениях государственного и общественного имущества» в п. 10 признало хищение оконченным, «если имущество изъято и виновный имеет реальную возможность им распорядиться по своему усмотрению или пользоваться им».[618]618
  Бюллетень Верховного Суда СССР. 1972. № 4.


[Закрыть] Эта же позиция была подтверждена Верховным Судом и позже в постановлении Пленума от 5 сентября 1986 г. № 11 «О судебной практике по делам о преступлениях против личной собственности»[619]619
  Сборник постановлений пленумов Верховного Суда Российской Федерации (СССР, РСФСР) по уголовным делам. М., 2000. С. 186.


[Закрыть] и в новейшем Постановлении от 27 декабря 2002 г.[620]620
  Бюллетень Верховного Суда РФ. 2003. № 2. С. 2–3.


[Закрыть] В результате момент окончания кражи был перенесен на пользование и даже распоряжение имуществом. Вполне понятно, почему возникло указанное решение – общим фоном для него послужили все тот же обвинительный уклон, желание более жестко наказать охранников, вахтеров, пропускающих похищенное через проходные, поскольку при таком решении возникает возможность квалификации их действий как соучастия, а не прикосновенной деятельности. На наш взгляд, ни с позиций логики, ни с позиций общей социальной приемлемости невозможно обосновать подобное «передвижение» момента окончания.

Выше уже приведены доводы в пользу признания изъятия имущества окончанием кражи в изложенной ситуации. Мало того, предложенное Верховным Судом решение противоречит духу закона применительно к хищениям. Общеизвестно, что хищение – преступление против собственности; преступными последствиями, составляющими часть объективной стороны преступления-хищения, служит вред, причиненный отношениям собственности, которые также общеизвестны: отношения владения, отношения пользования, отношения распоряжения имуществом; ведущим из них является владение, поскольку, как правило, при его наличии становятся возможными дальнейшее пользование и распоряжение. Вывод имущества из владения собственника исключает последующее пользование и распоряжение им данным собственником. Таким образом, вред собственности причиняется самим изъятием имущества из владения собственника. Поскольку причинение вреда общественным отношениям свидетельствует о завершенности преступления, с момента изъятия имущества следует признавать, по общему правилу, хищение оконченным. Последующие действия с позиций преступных последствий хищения безразличны. Передвижение момента окончания хищения с изъятия на возможность распоряжения и пользования деформирует данное общее правило, поскольку переносит значимость последствий с интересов потерпевшего на интересы виновного – пользование и распоряжение изъятым имуществом безразлично для собственника, так как он имуществом уже не владеет, зато не безразлично для виновного, который реально им владеет. Рассмотрение последствий и, соответственно, окончания хищения с позиций их значимости для виновного – нонсенс.

Но судебная практика идет именно в этом направлении. Так, Президиум Московского городского суда указал в своем постановлении, что действия Гунчева нельзя признать оконченным преступлением, поскольку он «не имел возможности реально распорядиться похищенным имуществом» и потому его действия квалифицированы по ч. 3 ст. 30, п. «б» ч. 3 ст. 161 УК РФ. Суть дела такова. Гунчев похитил из магазина шубы стоимостью 129 725 деноминированых рублей и вышел из магазина, был обнаружен свидетелем, за виновным погнался сотрудник милиции, виновный бросил по дороге похищенное, но был задержан.[621]621
  Там же. 2000. № 2. С. 22–23.


[Закрыть] Похожий случай приведен и в другом судебном решении.[622]622
  Там же. 1998. № 6. С. 22–23.


[Закрыть] У вашего покорного слуги возникает вопрос, сколько должен бегать за виновным работник милиции, чтобы преступление стало оконченным, при условии, если бы преступник не бросил похищенную вещь, – километр, два или день, два, неделю. Не трудно представить себе ситуацию с непрерывной погоней, в том числе на автомашинах, когда собственник давно лишился вещи, она погибла при перестрелке, в результате случайного пожара и т. п., однако преступление все еще не окончено, поскольку виновный так и не смог распорядиться имуществом и потерпевшему фактически нечего требовать, поскольку преступление неокончено, т. е. вред не причинен. Замечательная позиция. Еще хуже ситуация возникает с неосторожной утратой имущества виновным во время бегства с места преступления, когда стоимость его не достигает 250 тыс. руб.; в таком случае действия виновного останутся покушением на завладение чужим имуществом, поскольку виновный не смог распорядиться им (утрата имущества или его выбрасывание не есть распоряжение, типичное для хищения. Не случайно Судебная коллегия вменяет покушение даже на фоне того, что виновный выбросил имущество; и с точки зрения анализируемого господствующего представления об оконченном хищении это следует считать верным) и потерпевший не только не получит своей вещи, но с правовой точки зрения при непричинении вреда не может даже и претендовать на его возмещение. Разумеется, все эти рассуждения ведутся с позиций точного и ясного понимания того, что только при оконченном преступлении возникает вред, который и должен быть возмещен, а при неоконченном преступлении такого быть не может. Следовательно, сегодняшнее толкование момента окончания хищения не выдерживает критики и его нужно менять; думается, что в приведенном примере был прав суд, признавший в действиях Гунчева оконченное преступление.

В тех ситуациях, когда кража с охраняемых территорий признавалась бы оконченной с момента изъятия имущества, действия вахтеров могли бы иметь двоякую квалификацию: либо в качестве соучастия (при наличии предварительного сговора), либо в виде укрывательства (при отсутствии предварительного сговора), поскольку вахтер, не выполняющий своих обязанностей по выявлению похищенного имущества при соответствующем умысле, становится, естественно, лицом, укрывающим его. Если же перенести момент окончания кражи на момент распоряжения (возможности его), то любое поведение вахтера (с предварительным сговором либо без него) необходимо рассматривать как соучастие в краже; мало того, как групповое соучастие со всеми вытекающими из этого последствиями, в частности, с решением вопроса о квалификации и назначении наказания лицам, действующим в группе лиц без предварительного сговора (такие действия не являются элементарным соучастием – все-таки мы сталкиваемся с действиями лиц на месте и во время исполнения преступления). Данная проблема расширяется в связи с тем, что должны быть признаны в таких случаях исполнителями группового без предварительного сговора преступления и те лица, которые помогли донести уже изъятое виновным имущество до проходной завода. Так ли социально необходимо искусственное завышение статуса обыкновенного укрывателя до соучастия и искусственное расширение пределов группового преступления, с которым, кстати, мы не знаем, что делать? Позицию Пленума можно было бы понять, если бы действия вахтера при признании моментом окончания изъятия имущества оказались вообще за рамками уголовно-правового воздействия; однако реально закон объявляет их преступлением (укрывательством) с наказуемостью едва ли меньшей, нежели пособничество в преступлении. Ради чего же нагромождать сложности и проблемы, искусственно их создавая? Может быть, гораздо проще предоставить все естественному ходу событий: традиционно признавать кражу оконченной с момента завладения имуществом; действия иных лиц, совершаемые после этого, считать либо соучастием (при наличии предварительного сговора или группы лиц без предварительного сговора), либо укрывательством (при отсутствии таковых). Думается, подобное является аксиоматичным, безусловным, не фиктивным и только упростит и теорию, и практику. Примерно такая же ситуация складывается и при переносе момента окончания кражи на пользование имуществом.

4. Много ошибок в судебной практике связано с вредом и окончанием продолжаемых преступлений. В целом судебная практика верно связывает вред в них с достижением общей цели. Однако максимально унифицировать общие правила квалификации и назначения наказания за такие преступления судам всех инстанций не удается. Достаточно сопоставить продолжаемые кражи и убийства. В продолжаемых кражах суды будут квалифицировать отдельные акты преступления как одно либо в целом оконченное, либо неоконченное преступление в зависимости от достижения или не достижения общей цели. Но при убийстве суды постоянно поступают наоборот. Так, очевидно, что п. «а» ч. 2 ст. 105 УК предусматривает либо продолжаемое, либо с двумя последствиями преступление, что не исключает их единой природы как преступления с единым умыслом и общей целью. Совершение, например, одного завершенного убийства, входящего составной частью в продолжаемое преступление, и второго незавершенного убийства, также являющегося составной частью продолжаемого преступления, квалифицируется судами и в теории уголовного права по-разному. Так, в своем Постановлении Пленум Верховного Суда сначала признал необходимой квалификацию содеянного в таком случае непосредственно по п. «з» ст. 102 УК 1960 г. без ссылки на ст. 15 УК РСФСР, т. е. без дополнительной квалификации преступления как покушения.[623]623
  Постановление Пленума Верховного Суда СССР «О некоторых вопросах, возникших в судебной практике по делам об умышленном убийстве» от 3 июля 1963 г. № 9 // Сб. постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924–1970. М., 1970. С. 451.


[Закрыть] Данная позиция была поддержана и в теории уголовного права.[624]624
  Аниянц М. К. Ответственность за преступления против жизни. М., 1964. С. 48; Бородин С. В. 1) Квалификация убийств по действующему законодательству. М., 1966. С. 105; 2) Квалификация преступлений против жизни. М., 1977. С. 146–147; и др.


[Закрыть] Были высказаны и иные точки зрения, в частности, предложение о квалификации таких действий как оконченного и неоконченного убийства с назначением наказания по совокупности.[625]625
  Постановление Пленума Верховного Суда СССР «О судебной практике по делам об умышленном убийстве» от 27 июня 1975 г. № 4 // Сб. постановлений Пленума Верховного Суда СССР 1924–1977. М., 1978. С. 190.


[Закрыть] Это отражено и в последнем (1999 г.) постановлении Пленума Верховного Суда РФ.[626]626
  Постановление Пленума Верховного Суда РФ «О судебной практике по делам об убийстве (ст. 105 УК)» от 27 января 1999 г. № 1 // Бюллетень Верховного Суда РФ. 1999. № 3. С. 3.


[Закрыть] Очевидно, Верховный Суд шарахается из стороны в сторону, не знает точного решения проблемы, а все потому, что игнорирует положения общей теории уголовного права. Подобный подход нам представляется абсолютно неприемлемым по следующим основаниям. Во-первых, продолжаемое преступление – это категория Общей части уголовного права, которая одинаково должна распространяться на все виды преступления, и убийство здесь не должно быть исключением. Во-вторых, отдельные акты продолжаемого преступления не могут выступать в качестве самостоятельных преступлений, в противном случае теория продолжаемого преступления, насчитывающая уже свыше ста лет и не подвергающаяся пока сомнению или критике, будет разрушена и вместо намечающейся конкретизации и точности квалификации в зависимости от различных видов единичных преступлений возникнет размытость и неясность формулировок и определений. В-третьих, если мы сталкиваемся с одним завершенным, а другим незавершенным убийствами, составляющими части продолжаемого преступления (п. «а» ч. 2 ст. 105 УК), то в целом это следует квалифицировать как неоконченное продолжаемое преступление, поскольку последствие, характерное для продолжаемого преступления, виновным не достигнуто.[627]627
  Куринов Б. А. Научные основы квалификации преступлений. М., 1984. С. 165; Феоктистов М., Бочаров Е. Квалификация убийств: некоторые вопросы теории и практики // Уголовное право. 2000. № 2. С. 66; и др.


[Закрыть]

Изложенное – лишь надводная часть всего айсберга деформаций законодательного и правоприменительного отношения к вреду и его значению, деформаций общеправовых подходов, признанных аксиом. Очень похоже на то, что в ближайшее время без таких деформаций мы и обойтись не сможем, поскольку в теорию закладываются все новые и новые сомнения по поводу значимости вреда: «Таким образом, очень много значения придается преступным последствиям. Оправдан ли этот подход?»[628]628
  Тарасов А. О причинно-следственной связи в современном уголовном праве // Уголовное право. 2000. № 2. С. 62.


[Закрыть] Автор ответа на свой вопрос не дает, но то, что сомнение здесь возникает, означает многое, в том числе и возможную ревизию уголовно-правовой аксиомы главенствования вреда.

Общепризнанным в уголовном праве является тот факт, что действие причиняет вред, отсюда не проходящий интерес к причинению, причинной связи, причине.

Причинная связь как категория объективного мира уже не одно тысячелетие занимает человеческий ум, заставляя задуматься о возникновении и изменении мира и его составных – биологической сферы, человека, общества. Однако существует мнение о снижающемся интересе к вопросу о причинности в уголовном праве, о его приемлемой практической ясности: «Уже много лет не возникало острой полемики, и практика в основном правильно решает эту проблему применительно к конкретным делам».[629]629
  Ковалев М. И. Проблемы учения об объективной стороне состава преступления. Красноярск, 1991. С. 92.


[Закрыть] Мы не готовы согласиться с такой позицией. На наш взгляд, практика постоянно «спотыкается» о проблемы причинности; достаточно перечислить только некоторые заголовки решений Верховного Суда в последние 10–15 лет, т. е. фактически времени указанного мнения, как станет очевидным его неоправданный оптимизм: «При отсутствии причинной связи между действиями лица и наступившими вредными последствиями эти последствия не могут быть вменены ему в вину»;[630]630
  Бюллетень Верховного Суда СССР. 1986. № 4. С. 6.


[Закрыть] «Наступившие тяжкие последствия могут быть поставлены в вину подсудимому, если они находились в причинной связи с допущенными нарушениями правил техники безопасности или охраны труда»;[631]631
  Там же. 1988. № 2. С. 24.


[Закрыть] «Лицо не может нести уголовную ответственность за последствия, не находившиеся в причинной связи с его действием или бездействием»;[632]632
  Там же. 1989. № 2. С. 7.


[Закрыть] «Приговор отменен ввиду необоснованности вывода о наступлении тяжких последствий в результате небрежного хранения огнестрельного оружия»;[633]633
  Там же. С. 17.


[Закрыть] «Нарушение судом требований ст. 20 УПК РСФСР, выразившееся в непринятии мер к установлению механизма нанесения телесных повреждений, ставших причиной смерти потерпевшей, повлекло отмену приговора».[634]634
  Там же. 1998. № 3. С. 20.


[Закрыть] Данный перечень ошибок судов первой инстанции по установлению причинной связи можно было бы продолжить, но, думается, и так ясно, что их довольно много. А ведь приведены лишь выборочные решения и только верховных судов. Если же принять во внимание всю совокупность рассмотренных верховными судами спорных применительно к причинной связи уголовных дел, учесть, что не все спорные уголовные дела доходят до Верховного Суда, значительная часть их остается в судах первой инстанции, будучи неверно решенными, что не всегда и Верховный Суд правильно решает проблемы причинной связи, то проблема причинной связи становится едва ли не самой главной в уголовном праве. Совершенно верно по этому поводу пишет В. Б. Малинин: «Несмотря на огромное, почти необозримое количество работ, посвященных проблеме причинной связи, научно обоснованного и ясного решения этого вопроса все еще не достигнуто».[635]635
  Малинин В. Б. Причинная связь в уголовном праве. СПб., 2000. С. 3.


[Закрыть]

Мало того, довольно часто в уголовном деле проблемы причинности так причудливо переплетаются с другими проблемами, чаще всего вины, что их довольно сложно вычленить. Например, М. и В. избивали незнакомого им Ш. руками и ногами, затем М. ударил ножом потерпевшего в плечо, а В. этим же ножом ударил Ш. в левую половину груди, «причинив проникающее ранение в левую плевральную полость, отнесенное к тяжким телесным повреждениям». Верховный Суд делает вывод: «Нанесение ножом удара, не повлекшего смерти потерпевшего, при отсутствии доказательств, свидетельствующих об умысле на лишение жизни потерпевшего, не расценено как покушение на убийство», аргументируя это тем, что удар В. был нанесен с незначительной силой (глубина раневого канала 1,5 см) и дальнейших действий в направление лишения жизни он не предпринимал.[636]636
  Бюллетень Верховного суда Российской Федерации. 1997. № 8. С. 9.


[Закрыть] Здесь мы видим, как причудливо переплелись проблемы причинности, вины и неоконченного преступления. И проблемы причинности в указанном примере не столь и просты, поскольку тот факт, что нож проник в грудную клетку в области сердца, но до него не достал, не может исключать причинной связи действия с лишением жизни потерпевшего, вопрос лишь в причинах подобного; а то, что лицо не продолжило действия по лишению жизни Ш., вообще не может служить основанием исключения причинности в уже совершенных действиях. На наш взгляд, причинная связь между поведением В. и возможной смертью Ш. была. Другое дело, что в данной ситуации она не предрешала вопроса о виде вины и квалификации содеянного; однако в любом случае, на наш взгляд, возможная смерть потерпевшего должна быть отражена в квалификации.

Данное смешение имеет место и в теории уголовного права. Многие авторы ищут особенности причинной связи в неосторожных преступлениях.[637]637
  Дагель П. С. Причинная связь в преступлениях, совершаемых по неосторожности // Вопросы борьбы с преступностью. М., 1981. № 34. С. 28–38; Прапестис Й. Причинная связь в делах о халатности // Teise. 18. Вильнюс, 1983. С. 33–38; Нерсесян В. Особенности установления причинной связи в составах преступлений, совершенных по неосторожности // Уголовное право. 2000. № 3. С. 31–34; и др.


[Закрыть] Некоторые пытаются найти истину в смешении причинности и вины.[638]638
  Тарасов А. Указ соч. С. 59–62.


[Закрыть]

Таким образом, вопрос о причинной связи не столь бесспорен и прежде всего на практике. Да это и понятно, поскольку теоретически он остается весьма сложным по многим параметрам и, естественно, практика без достаточной теоретической базы просто не способна абсолютно верно и точно разрешать проблемы причинности. Именно поэтому мы вынуждены вернуться к ним.

Проблемами причинной связи, естественно, занималась философия как всеобщая наука об окружающем нас мире, в то же время их усиленно разрабатывали и в отдельных отраслях знаний, сталкиваясь прежде всего с одним вопросом: имеет ли причинность какие-либо отраслевые особенности или же она в целом есть философская категория, которая лишь применяется в той или иной отрасли знания.[639]639
  Церетели Т. В. Причинная связь в уголовном праве. М., 1963. С. 75–79.


[Закрыть] Похоже, что в настоящее время вопрос так остро не стоит, поскольку в учебниках уголовного права новейшего времени причинная связь прямо рассматривается как философская категория.[640]640
  Уголовное право Российской Федерации. Общая часть / Под ред. Б. В. Здравомыслова. М., 1996. С. 147; Российское уголовное право. Общая часть / Под ред. В. Н. Кудрявцева и А. В. Наумова. М., 1997. С. 109; Уголовное право. Общая часть. Под ред. И. Я. Козаченко и З. А. Незнамовой. М., 1998. С. 156–163.


[Закрыть] Тем не менее рецидивы стремления к созданию собственной теории причинности возникают и сегодня. Так, З. Б. Соктоев пишет: «Исходя из единства онтологического и гносеологического смысла категории каузальной связи, делается вывод, что успешное разрешение проблемы причинности в уголовном праве возможно только в рамках особой уголовно-правовой теории (курсив мой. – А. К.)».[641]641
  Соктоев З. Б. Причинность в дорожно-транспортных преступлениях: уголовно-правовая характеристика: Автореф. дис… канд. юрид. наук. Красноярск, 2001. С. 14.


[Закрыть] И это на фоне того, что «уголовно-правовая наука в анализе причинных отношений основывается на философском понимании каузальности и не создает своего “особого” понятия причинности».[642]642
  Соктоев З. Б. Указ. соч. С. 14.


[Закрыть] Указанное противоречие возникло потому, что автор пытается развести «причинную связь» как философскую категорию и «учение о причинности» как систему положений о каузальности и совокупности методологических и методических правил (иначе – практических выводов и предложений) ее установления».[643]643
  Там же.


[Закрыть] А данное учение базируется на специфике уголовно-правовых отношений: «с одной стороны, в частности – преступное деяние человека, с другой – общественно опасные последствия, то есть явления социально-правового уровня организации материи».[644]644
  Там же. С. 19.


[Закрыть] Таким образом, мало того, что искусственно разорваны причинность и учение о причинности, так еще причинности придан политический окрас, словно ситуации причинения радикально отличается в зависимости от того, правомерно или противоправно действует тот или иной человек. В этом плане совершенно прав А. И. Плотников: «Однако реальность должна исследоваться такой, какая она есть в действительности. Последней нет и не должно быть никакого дела до человеческих слабостей и предпочтений».[645]645
  Плотников А. И. О сущности причинной связи и критериях ее установления // Публичное и частное право: проблемы развития и взаимодействия, законодательного выражения и юридической практики. Екатеринбург, 1999. С. 283.


[Закрыть]

Думается, с критикуемым подходом однозначно не следует соглашаться, поскольку имеются положения о причинности, разработанные фундаментальной наукой (философией), из которых и следует исходить в специально-отраслевых исследованиях. Другое дело, когда фундаментальные науки не дают четкого ответа на вопросы специальных отраслей знаний или несколько отстали в своем развитии; в таком случае, разумеется, следует подкорректировать положения, но опять-таки фундаментальной науки, не пытаясь создать своего собственного узко специального представления о предметах, относящихся к сфере рассмотрения фундаментальными науками. Именно с таким подходом применительно к причинной связи нужно согласиться, поскольку законы объективного мира одни и те же вне зависимости от отраслевой принадлежности явления – нет разницы между падением яблока на голову Ньютона и скатыванием камня с горы на лежащего внизу человека, и там и здесь действует сформулированный Ньютоном благодаря случаю закон всемирного тяготения, хотя и с разными возможными социальными последствиями. Именно поэтому необходимо разобраться с философским представлением о причинной связи.

Издавна в философии существовало противоборство между двумя основными течениями – идеалистическим с признанием причинной связи субъективной категорией и материалистическим, которое определяло ее как объективный фактор. Данное противостояние относят еще к Аристотелю и Платону. В относительно недавнем прошлом яркими представителями первого признавали Д. Юма и И. Канта, позиции которых исследованы в многочисленных работах.

Согласно Д. Юму, причинность есть лишь привычка нашего сознания считать, что за одним явлением следует другое явление. При этом об их причинной связанности человек узнает из своего предыдущего опыта: ранее между подобными явлениями существовала связь, значит, и в настоящее время между такими же явлениями существует причинная связь. «Идея причины и действия имеет своим источником опыт, который учит нас, что такие-то определенные объекты во всех предыдущих случаях постоянно были сходны друг с другом».[646]646
  Юм Д. Трактат о человеческой природе. Кн.1. Юрьев, 1906. С. 85.


[Закрыть] Отсюда естественное отрицание априорного (до опыта) характера причинности – причинность вне опыта существовать не может, т. е. она зависит от объективных явлений. И тем не менее причинность не есть объективная связь: «Между объектами связи нет доступной нашему наблюдению необходимой связи…»[647]647
  Там же. С. 100.


[Закрыть] И поскольку действительно мы часто не наблюдаем необходимую связь, о наличии причинной связи человек заключает из действия привычки (опыта) на воображение, что вырабатывает привычку сознания: «И только при помощи действия на воображение привычки, а не иного какого принципа, можем мы вывести из существование одного объекта заключение о существовании другого».[648]648
  Там же.


[Закрыть] Отсюда вроде бы субъективное понимание причинной связи: она есть, поскольку мы ее осознаем; отсутствие осознания причинной связи говорит о том, что ее нет. Однако отнесение Д. Юма к идеалистам на этой основе представляется малоприемлемым. Дело в том, что автор исследовал человеческую природу, связь человека с окружающим миром; отсюда основу его анализа составляла человеческая психика, ее связь через восприятие с внешним миром и последующий выход на внешний мир через действие. Признание указанного идеализмом было бы равносильно признанию идеалистами сегодняшних психологов. На этой базе он изучал и причинную связь как связь между двумя объектами – мотивами и действиями, называя первые причинами, не касаясь вовсе объективных связей окружающего мира: «Делая из причин вывод о действиях, мы должны установить существование этих причин».[649]649
  Юм Д. Трактат о человеческой природе. М., 1995. Кн. 1. С. 152.


[Закрыть] Думается, это совсем не идеалистический подход к изучению проблемы.

И. Кант, анализируя причинную связь, относил ее к «явлениям» и «природе», однако под первыми он понимал наши ощущения, наше восприятие окружающего нас мира, а под второй – совокупность подобных «явлений», т. е. совокупность наших ощущений. На этой основе совершенно естественным для него был и его вывод о причинности, которая существует постольку, поскольку она отражается в нашем сознании. При этом причинность не носит опытного характера. «Рассудок не черпает свои законы (а приори) из природы, а предписывает их ей».[650]650
  Кант. Соч. Т. 4. М., 1965. С. 140.


[Закрыть]

Параллельно с идеалистическим представлением о причинной связи развивалось и материалистическое понимание ее. Так, Т. Гоббс определял причинность как объективную связь между предметами материального мира, как проявление действия тел друг на друга. «Причина же есть сумма или агрегат всех тех акциденций как действующих факторов, так и подвергнутого действию объекта, сочетание которых производит указанное действие».[651]651
  Гоббс. Избр. соч. М., 1926. С. 55.


[Закрыть] И поскольку акциденции – нечто случайное, несущественное,[652]652
  Философский энциклопедический словарь. С. 17.


[Закрыть] причина представляет собой совокупность случайностей, каждая из которых для причины необходима. Необходимой является и вся причина: «Всякое действие, когда-либо наступившее, происходит от необходимой причины. Ибо наступившее действие имело, поскольку оно наступило, достаточную причину, именно все то, чем действие необходимо вызывается».[653]653
  Гоббс. Указ. соч. С. 86.


[Закрыть] Объективной связью признавал причинность и П. Гольбах. Однако на уголовно-правовую теорию причинности конца XIX – начала XX в. в большей мере повлиял Д. С. Милль, который считал: «Причина есть сумма всех условий положительных и отрицательных вместе взятых, совокупность случайностей всякого рода, наступление которых сопровождается неизменно следствием».[654]654
  Милль Д. С. Логика. Т. 1. СПб., С. 382.


[Закрыть]

Указанные два философских течения исключали друг друга, признавали в чистом виде либо только субъективное как оценки происходящего со стороны, либо только объективное понимание причинности. Думается, эти два представления о причинности до сих пор находятся в состоянии противопоставления.

На наш взгляд, первым, кто попытался объединить, свести вместе объективное и субъективное в причинности, но с несколько иных позиций, был А. Шопенгауэр. «Причиной, в теснейшем смысле слова, я именно называю то состояние материи, которое, вызывая необходимо другое, само испытывает перемену…»,[655]655
  Шопенгауэр А. Избранные произведения. М., 1993. С. 44.


[Закрыть] т. е. он исходил из объективного основания причинности. Вместе с тем такой прямолинейный взгляд его не удовлетворяет, поскольку «причина движения у камня механическая, у человека – мотив: но не быть она не может».[656]656
  Там же. С. 49.


[Закрыть] Понимая, что «каждое движение, хотя оно постоянно – проявление воли, имеет тем не менее причину, из которой его можно объяснить по отношению к известному месту и времени, то есть не вообще по его внутреннему существу, а как отдельное явление»,[657]657
  Там же.


[Закрыть] А. Шопенгауэр сводит причину к мотиву, признавая его причиной человеческого поведения, в итоге объявляя ее субъективным фактором. Это нужно ему для того, чтобы на фоне бесконечного и безначального развития причин и действий[658]658
  Там же.


[Закрыть] прийти к воле, их образующей.[659]659
  Там же. С. 57–59.


[Закрыть]

Можно спорить по вопросу о всеобщей воле, конструирующей и изменяющей окружающий мир (речь не идет о воле человеческой предприимчивости, создающей экологические бедствия), особенно с позиций атеиста и материалиста; можно не признавать мотива как причины человеческого поведения, поскольку мотив сам по себе выступает лишь проявлением потребности, а последняя – это субъективное отражение объективных предметов окружающего мира, нужды в них, т. е. причиной поведения выступает в итоге объективный мир. Нельзя не признать огромной значимости попытки А. Шопенгауэра объединить в причине объективное и субъективное начала.

На первый взгляд, причинная связь действительно выступает как объективная категория, характеризующая цепь событий окружающего нас мира, возникающую на основе созидания одного явления другим. Но здесь возникает одна проблема. Материалисты и идеалисты в философии разделяются в зависимости от того, признают ли они бытие (материю) или сознание первичным, при этом сознанию придается идеальный (нематериальный) характер. Как нам представляется, граница между материальным и нематериальным (сознанием) очень подвижная, если существует вообще. Разумеется, мы привыкли к тому, что сознание обозначает «человеческую способность идеального воспроизведения действительности в мышлении. В марксистской философии сознание рассматривается как осознанное бытие, как свойство высокоорганизованной материи, как субъективный образ объективного мира, как идеальное в противоположность материальному…»[660]660
  Советский энциклопедический словарь. М., 1980. С. 1248.


[Закрыть] Ощущается стремление авторов связать сознание и бытие вплоть до признания первого свойством высокоорганизованной материи, и тем не менее сознание остается идеальной категорией. Однако на этом фоне мы сталкиваемся с непознанным гипнозом. Почему, каким образом лицо, не совершая никаких телодвижений, действуя только сознанием, заставляет другое лицо говорить или вести себя требуемым образом? Не является ли сознание как результат химических процессов, происходящих в мозгу, не до конца познанной формой материи (а не свойством ее), излучением сродни магнитному полю или радиации? Что такое вообще телекинез, разновидностью которого, похоже, является гипноз? Насколько он субъективен или объективен? Даже без ответов на поставленные вопросы, а точнее – на основе очевидности их (ответов) автору данной работы представляется, что сознание не только продукт материального мира, оно само материально. Поэтому традиционное деление на материальное и идеальное и приписывание сознанию идеального характера едва ли оправдано; просто, говоря о сознании, мы сталкиваемся с непознанной до конца категорией; и это отсутствие знания мы признаем истиной. Не исключено, что сознание обладает даже причиняющим свойством, может выступать в качестве причины возникновения другого явления. Достаточно вспомнить «Воспламеняющую взглядом» Стивена Кинга – насколько фантастична ситуация, отраженная в романе. Но не секрет, что во времена Г. Д. Уэллса все, созданное им, считалось фантастикой; не многое из этого осталось таковой на сегодняшний день.

Не исключаем, что именно из этой позиции исходили основоположники марксизма-ленинизма, развивая теорию причинности как универсального взаимодействия поведения человека и его психического отношения к данному поведению и его результату. Указанный подход нашел широкую поддержку в теории советского уголовного права. «С этой точки зрения трактовка роли причинности в уголовном праве, традиционно замыкающаяся в рамках исследования только объективной стороны преступления, не имеет под собой достаточных оснований. Не меньшее значение имеет категория причинности и в анализе субъективной стороны. Не случайно в судебной практике оба эти аспекта причинения рассматриваются в неразрывном единстве».[661]661
  Черненко А. К., Ременсон А. Л. Категория причинности и ее применение в уголовно-правовых и криминологических исследованиях // Проблемы причинности в криминологии и уголовном праве. Владивосток, 1983. С. 13; см. также: Гринберг М. С. Случайные (вероятностные) процессы и уголовное право // Советское государство и право. 1986. № 1. С. 129; и др.


[Закрыть] Подобное объединение объективного и субъективного как двух сторон преступного поведения в причинности едва ли у кого-либо вызовет сомнение, по крайней мере – у сторонников субъективного вменения, поскольку действительно человеческое поведение, как правило, возникает не само по себе, а под определенным воздействием сознания, которое создает телодвижение человека. Вполне понятно, что между вожделением предмета материального мира и реальным его получением имеется цепочка причинности субъективного характера: предмет материального мира вызывает нужду у человека; нужда создает мотивацию; побуждение вызывает к жизни принятие решения; последнее – конкретное действие по реализации потребности. Безотносительно к предмету нашего исследования К. Е. Игошев признавал мотив побуждением, «которое является внутренней непосредственной причиной (курсив мой. – А. К.) преступной деятельности…»[662]662
  Игошев К. Е. Типология личности преступника и мотивация преступного поведения. Горький, 1974. С. 66.


[Закрыть] Такая цепочка объективно-субъективного причинения имеется во всяком целенаправленном поведении (применительно к уголовному праву – в преступлениях с прямым умыслом). В ином поведении ее нет (относительно уголовного права – в преступлениях с косвенным умыслом и неосторожных), т. е. здесь причинность носит чисто объективный характер.