Читать книгу "Понятие преступления"

Как уже было отражено выше, пространство и время являются общими характеристиками развития преступления: и действие, и бездействие, и их определенные способы, и субъективные элементы осуществляются в конкретные промежутки времени и в определенном пространстве. Тем не менее, несмотря на их всеобщий характер, время и пространство имеют абсолютно разное правовое значение. Время – категория абсолютно никому не подвластная, оно живет само по себе, не зависит от человека и не подчинено ему. Время – независимая категория. Именно потому говорить о его уголовно-правовом значении весьма не просто. Пространство в отличие от времени – категория менее независимая. Человек, сталкиваясь с ним, стремится обособить часть пространства, присвоить его (пещеру, огород, город, латифундию, государство, часть воздушного пространства, часть моря, «начало» космоса), легализуя это присвоение, оградив его законами. Разумеется, человек остается частью среды обитания как ограниченного пространства, но очень уж своеобразной частью – собственником, господином, на все имеющим право. Человек в определенной степени начинает подчинять себе пространство. И то, чего не удалось человеку проделать со временем, он успешно реализовал относительно пространства.

Отсюда отношение человека со временем весьма своеобразно: человек в определенной степени познал время, научился измерять его и соизмерять со своей жизнью, в том числе и со всякого рода деятельностью. Благодаря этому, он связывает время со своим бытом, искусственно выделяет те или иные этапы, присваивая им наименование «времени» (время действия закона, время совершения преступления и т. п.), тогда как на самом деле здесь нет временного обособления применительно к отдельному человеку, обществу или государству: в одно и то же время действуют все законы всех государств, существуют все общества, существуют все люди и т. д. Время не подвластно. Именно поэтому человек использует не само время, а свое представление о нем, условное измерение его, он только соотносит со временем свой быт. И именно поэтому время не может выступать в качестве уголовно-правовой категории, поскольку оно нейтрально. Законодатель правильно делает, что почти не использует термин «время» в качестве конструирующего или квалифицирующего признака. Правда, иногда он все-таки это допускает. Например, в ч. 1 ст. 334 УК регламентированы насильственные действия в отношении начальника, «совершенные во время исполнения им обязанностей военной службы…» По существу, время как динамическая категория здесь значения не имеет, речь в законе идет о состоянии определенных должностных полномочий у конкретного лица, и пока это состояние сохраняется, возможно применение ст. 334 УК при посягательствах на таких лиц. В целом в таких ситуациях уголовное право не использует анализируемый термин, пользуется более точной фразой «при исполнении», исключая тем самым обращение к категории «время». То же самое мы имеем и в ст. 336 УК. О состоянии, а не времени, войны идет речь и в ч. 3 ст. 331 УК.

Опосредованное условное измерение времени уголовный закон использует достаточно широко: это и время действия закона, и время совершения преступления, и давностные сроки, и сроки наказания, и сроки погашения судимости, и испытательные сроки.

Применительно к первому из указанного более точным является выражение «действие закона во времени», что показывает непреклонное течение времени, неподвластное никому, и сопутствовавшее ему действие конкретного закона определенного государства, т. е. опять-таки речь идет не собственно о времени, а о состоянии закона – действует он или нет. К предмету нашего рассмотрения это имеет очень отдаленное отношение, поскольку касается вопроса только о том, отражено ли в законе то или иное преступление или нет, а это возможно только применительно к действующему закону.

Главным для нас здесь является «время» совершения преступления, которое выступает в уголовном праве в двух аспектах. Первый заключается в том, что необходимо установить преступление как определенное состояние, как нечто цельное вне зависимости от динамики его развития. Особенно важное значение имеет подобное в случаях изменения уголовного закона и решения вопроса о наличии или отсутствии обратной силы закона. И не случайно время совершения преступления закон устанавливает не в понятии преступления (ст. 14 УК), а применительно ко времени действия закона (ч. 2 ст. 9 УК). Действительно, именно в такой ситуации состояние преступления следует максимально точно установить, чтобы точно определить, какой закон (старый или новый) применить. Здесь время как динамичная категория лишь запутывает решение вопроса и потому законодатель сделал попытку однозначно решить проблему.

Однако этому предшествовали долгие теоретические дискуссии по анализируемому вопросу. Одни авторы утверждали, что временем совершения преступления следует признавать только совершение последнего действия, поскольку последствие уже лежит за пределами человеческих возможностей, виновный уже не может их ни изменить, ни предотвратить.[784]784
  Кузнецова Н. Ф. Значение преступных последствий. М., 1958. С. 14–15; Блум М. Вопросы действия уголовного закона во времени // Учен. зап. Латв. гос. ун-та. 1962. Т. 44. Вып. 4. С. 18; Тилле А. А. Время, пространство, закон. М., 1965. С. 64; и др.


[Закрыть] По мнению других, временем совершения преступления следует признавать при необязательности последствий для закона – с момента последнего действия, а при обязательности последствий для закона – момент наступления общественно опасных последствий, т. е. окончание преступления.[785]785
  Дурманов Н. Д. Советский уголовный закон. М., 1967. С. 261–262; Ковалев М. И. Советское уголовное право: Курс лекций. Вып. 2. Свердловск, 1974. С. 114–116; и др.


[Закрыть] Эту позицию позже высказывал А. В. Наумов, который предпринял попытку законодательно ее оформить. В результате в Теоретической модели Уголовного кодекса появилось две нормы, регламентирующие время совершения преступления: ч. 2 ст. 14 временем совершения преступления считала «время исполнения предусмотренного уголовным законом общественно опасного действия или бездействия, если ответственность не связывается по закону с наступлением определенных последствий», а ч. 3 ст. 14 признавала им «время наступления предусмотренных законом последствий, наступивших в результате совершения общественно опасного действия или бездействия, если ответственность связывается по закону с наступлением таких последствий».[786]786
  Уголовный закон: опыт теоретического моделирования. М., 1987. С. 37–38.


[Закрыть] Последняя позиция более отвечает действительности, менее фиктивна хотя бы потому, что учитывает различные формы выражения преступления в законе и что довольно часто мы вообще не можем определиться с тяжестью преступления и, соответственно, с его квалификацией только по действию (особенно наглядно проявляется подобное при причинении вреда здоровью различной тяжести одинаковыми действиями). Недостатка, на наш взгляд, здесь два. Во-первых, речь идет о времени совершения преступления, тогда как ни законодателя, ни практику, ни теорию уголовного права вовсе не интересует время совершения как динамическая категория; главное – установить наличие преступления, состояние преступления. Скорее всего, именно о нем и нужно говорить. Во-вторых, предложена слишком громоздкая формула определения такого состояния, тогда как все можно было свести к юридическому окончанию преступления: преступление считается совершенным, если оно юридически окончено. Применительно к действию закона во времени это означает, что действует закон окончания преступления. К сожалению, данная достаточно простая формула не работает в ситуациях, когда речь идет об обстоятельствах, устраняющих преступность и, в частности, при необходимой обороне, которая связана в целом не с преступлением, а с посягательством – категорией, более широкой по объему, нежели преступление; причем необходимая оборона возможна и после юридического окончания преступления, но до фактического завершения посягательства. Следовательно, закон, устраняющий преступность, будет связан не с преступлением, а с посягательством, которое будет включать в себя преступление или его часть. Поэтому проблема несколько усложняется, возникает необходимость установить не только состояние преступления, но и состояние посягательства. Отсюда и необходимое усложнение вышеприведенной формулы: «Преступление считается совершенным, если оно юридически окончено; посягательство считается совершенным, если оно фактически завершено». Посягательство применительно к понятию преступления особого значения не имеет, поэтому в дальнейшем мы о нем говорить не будем.

В отличие от этого возникает еще два вопроса по поводу состояния преступления и применения соответствующего закона. Дело в том, что до сих пор мы говорили об оконченном преступлении, совершенном одним лицом. Но довольно часто возникают проблемы установления действия закона относительно неоконченного преступления и при соучастии, поэтому необходимо коротко остановиться и на состоянии преступления в указанных случаях. С неоконченным преступлением предельно ясно: коль скоро при нем преступление прерывается навсегда помимо воли или по воле лица, то совершением преступления следует признавать момент прерывания преступления. При соучастии несколько сложнее, поскольку действуют несколько лиц в разное время, однако и здесь ситуация упрощается тем, что действия всех лиц направлены к достижению общего для них результата. Поэтому достижение общего результата и будет являться состоянием преступления при соучастии. Если общий результат не достигнут, действуют правила неоконченного преступления. Отсюда вышеприведенная формула состояния преступления должна быть дополнена фразой «или неокончено»: «Преступлениесчитается совершенным, если оно юридически окончено или юридически не окончено».[787]787
  Российское уголовное право: Курс лекций. Владивосток, 1999. Т. 1. С. 182.


[Закрыть]

Тем не менее Уголовный кодекс РФ 1996 г. в ч. 2 ст. 9 поддержал первую из указанных позиций и признал временем совершения преступления «время совершения общественно опасного действия (бездействия) независимо от времени наступления последствий», что, естественно, не сняло проблем и не исключило продолжения дискуссий по данному поводу,[788]788
  Курс уголовного права. Т. 1. М., 1999. 103–105; Уголовное право России. Т. 1. М., 1998. С. 28.


[Закрыть] поскольку закон закрепил условность, фикцию, деформируя тем самым действительность.

Закрепление в законе под видом времени действия определенного состояния преступления вовсе не означает, что динамичного измерения временем не существует в уголовном праве вообще. Ведь само преступление, как правило, динамичная категория, оно динамично и во времени, т. е. начинается с какого-то периода времени и завершается на каком-то отрезке времени. Развитие преступления во времени полностью соответствует тем стадиям, которые проходит преступление: началом совершения преступления служит момент возникновения замысла, конечным отрезком времени является момент окончания или прерывания преступления.[789]789
  Подробнее см.: Козлов А. П. Неоконченное преступление. Красноярск, 1999. С. 21–71.


[Закрыть] Однако именно эта сторона преступления, наиболее жестко связанная со временем, обычно и правильно не признается криминально значимой, хотя остается значимой с позиций уголовного процесса и криминалистики.

В отличие от времени категория пространства более тесно связана с уголовным законом и правом. Значение пространства начинается с того, что на определенной территории Земли действует только уголовный закон Российской Федерации: то ли в полном объеме (на всей территории России), то ли избирательно (например, применительно к континентальному шельфу, где вопреки утверждению ч. 2 ст. 11 УК уголовный закон России распространяется не также, а несколько иначе, чем на всей территории государства, хотя бы потому, что континентальный шельф не является территорией государства).

Однако и в пределах отдельно взятого государства влияние пространства на уголовный закон продолжает дифференцироваться; оно начинает выступать либо в качестве конструирующего или квалифицирующего признака преступления, либо в качестве места исполнения наказания. Значительно чаще место совершения преступления остается нейтральным применительно к уголовному праву, хотя по-прежнему остается одним из главных доказательственных факторов относительно уголовного процесса и криминалистики.

До сих пор речь шла о внешнем выражении преступления, о преступлении как объективно существующем поведении человека, связанном с вредом тем или иным общественным отношениям. Однако только внешними элементами нельзя ограничить преступление. Еще в древности было отмечено важное значение внутреннего мира человека. Платон в своей работе «Законы» по этому поводу писал, что необходимо делить несправедливые поступки на добровольные и невольные,[790]790
  Платон. Соч. Т. 3 (2). М., 1972. С. 347.


[Закрыть] что «одни из них причиняются невольно, другие – в состоянии ярости, третьи – под влиянием страха, четвертые – с сознательным умыслом»,[791]791
  Там же. С. 365.


[Закрыть] что невольный поступок «есть невольная несправедливость. Но я вовсе не стану относить этот вид причинения вреда к несправедливости вообще, все равно в каких бы размерах и кому бы ни был он нанесен».[792]792
  Там же. С. 349.


[Закрыть] Мы видим, как здесь огромное значение придано внутреннему миру преступника вплоть до существенной дифференциации ответственности.

В последующие тысячелетия эта идея укрепилась. По мнению Г. С. Фельдштейна, «сначала человечество реагировало на любое нарушение прав и свобод вне зависимости от вины, затем начало делить все действия на умышленные и случайные, не вменяя последствий, и только позже получилось более глубоко дифференцировать виды вины».[793]793
  Фельдштейн Г. С. Природа умысла. М., 1898. С. 1–2.


[Закрыть] Правда, нужно отметить, что иногда человечество делало зигзаги в сторону, забывало о внутреннем мире преступника, наказывало только за сам факт проступка вне зависимости от того, как сам человек относился к нему, вплоть до «наказания» животных или даже неодушевленных предметов (всем специалистам известно вырезание языка у церковного колокола и ссылка колокола в Тобольск). Тем не менее рано или поздно, но оно возвращалось к идее учета внутреннего мира преступника, пока не пришло к отрицанию объективного вменения и закреплению виновного причинения вреда и субъективного вменения. С XII в. в Европе возникают и широко разрабатываются теории более углубленного субъективного вменения, связанного не только с желанием, но и с осознанием возможности последствия своего противоправного поведения, что в конечном счете получает название непрямого умысла.[794]794
  Там же. С.3.


[Закрыть] В последние столетия именно в этом направлении развивались наука уголовного права и уголовное законодательство. Внутреннюю сторону преступления выделяли С. Будзинский, Н. С. Таганцев и другие криминалисты.[795]795
  Будзинский С. Начала уголовного права. Варшава, 1870. С. 70; Таганцев Н. С. Курс русского уголовного права. Т. 2. СПб., 1878. С. 6–125; и др.


[Закрыть] Так, Н. С. Таганцев, анализируя историю развития русского уголовного права, приходит к выводу, что еще в некоторых судебниках были заложены зачатки субъективного вменения, а достаточно серьезно они были отражены в Уложении Алексея Михайловича. Соответственно, он констатирует, что «ввиду же современного воззрения на преступление как на выраженную вовне виновность лица, при изложении учения о преступном деянии необходимо рассмотреть оба его элемента, фактический – действие и психический – виновность, начиная при том этот анализ с последнего условия, сообразно с тем процессом, по которому развивается правонарушение».[796]796
  Таганцев Н. С. Указ. соч. С. 5.


[Закрыть]

Советское уголовное законодательство с первых лет своего существования опиралось на объективное вменение. Особенно заметно это было в Руководящих началах по уголовному праву РСФСР 1919 г., где определение преступления было сформулировано без какого-либо указания на субъективное отношение преступника к им содеянному, без учета вины (ст. 5, 6). Однако уже в УК 1922 г. наряду с объктивированным определением преступления (ст. 6), введена норма о наказуемости только при наличии умысла или неосторожности (ст. 11), т. е. вины. В последующем советский уголовный закон от этого не отходил, что можно признать закреплением в нем субъективного вменения. Теория уголовного права в целом, естественно, исходила из заложенных законом основ субъективного вменения.

Однако все это было максимально далеко от практики. Как справедливо замечает В. В. Лунеев, «вместе с тем невиновная ответственность существовала и существует. Она “реализуется” путем установления уголовно-правовых запретов на социально полезную деятельность, создания “каучуковых” составов преступлений, фактической аналогии, предубежденного толкования законов, идеологического обоснования вины, тенденциозной или ошибочной оценки доказательств, неправомерных действий для получения признания в “вине” и т. д.»[797]797
  Лунеев В. В. Предпосылки объективного вменения и принцип виновной ответственности // Государство и право. 1992. № 9. С. 54.


[Закрыть] При этом автор забыл об одной из главных причин существования объективного вменения в советском уголовном праве – презюмирование вины, отсутствие на практике ее доказывания вообще. Указанные предпосылки объективного вменения сводили на нет законодательные положения о вине и их значение в уголовном праве.

В действующем уголовном законодательстве уже сама по себе закреплена идея субъективного вменения: «Объективное вменение, то есть уголовная ответственность за невиновное причинение вреда, не допускается» (ч. 2 ст. 5 УК РФ). Нужно отдать должное законодателю, который все-таки сформулировал в законе принцип субъективного вменения, хотя, надо признать, и весьма двусмысленно. Прежде всего, субъективное вменение законодатель отражает в форме отрицания объективного вменения, тогда как следовало отразить указанный принцип напрямую, без опосредуемого обращения к отрицаемому объективному вменению, ведь правоприменителю проще работать с категориями, институтами прямого уголовно-правового значения, когда они сами по себе отражены в законе. Кроме того, на наш взгляд, странно определено само объективное вменение как недопустимость ответственности за невиновное причинение вреда. Ведь нельзя исключить случаев, когда вина лица ни судом, ни следствием не установлена, хотя реально и существует, но лицо привлечено к уголовной ответственности. Можно ли приравнивать такие ситуации к невиновному причинению вреда? По существу, объективное вменение существует в двух вариантах: а) при невиновном причинении вреда и б) при виновном причинении, когда вина не установлена. Очень похоже на то, что законодатель отразил только первый вариант, по крайней мере, жесткое терминологическое толкование закона должно быть таковым. Оно может быть иным только при широком или узком анализе закона. Однако подобное всегда чревато неоднозначным подходом практики и, соответственно, возможным судебным произволом, при котором второй вариант объективного вменения не будет таковым признаваться, и суды, как всегда, не будут доказывать вину, не считая это объективным вменением. Здесь же прямо закреплено положение о необходимости устанавливать вину (ч. 1 ст. 5 УК). В результате действующее уголовное законодательство завершило оформление субъективного вменения.

Означает ли это, что практика правоприменения станет идеальной или хотя бы максимально приближенной к закону. Отнюдь. Во-первых, суды по-прежнему довольно часто не учитывают степени вменяемости лица и, соответственно, не в полной мере осуществляют субъективное вменение. Так, в Постановлении Пленума Верховного Суда РФ по делу Б. было установлено, что виновный отставал в умственном развитии, учился во вспомогательной школе-интернате, рос в неполной семье (мать одна воспитывала восьмерых детей), тем не менее Б. находился под арестом, в чем не было никакой необходимости.[798]798
  Бюллетень Верховного Суда РФ. 2000. № 6. С. 19.


[Закрыть] По уголовному делу в отношении С. вообще возникла странная ситуация. Судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РФ констатировала, что «С. хроническим психическим заболеванием не страдает, обнаруживает последствия органического поражения центральной нервной системы сложного генеза с умственными эмоционально-волевыми нарушениями… Следует считать вменяемым. Как обнаруживающий признаки органического поражения центральной нервной системы с эмоционально-волевыми нарушениями, склонностью к аутоагрессивным и агрессивным реакциям в личностно-значимых конфликтных ситуациях (курсив мой. – А. К.) С. нуждается в амбулаторном принудительном наблюдении и лечении у психиатра по месту отбывания наказания». На фоне сказанного С. вменено умышленное убийство с особой жестокостью, и суд не воспринял жалобу о наличии аффекта.[799]799
  Там же. 1998. № 7. С. 23.


[Закрыть] Странность ситуации заключается в том, что суд, установив нарушения психики, счел их не существенными для наличия аффекта, тем более что не было длительной психотравмирующей ситуации либо противоправных или аморальных действий потерпевшей, тем не менее назначил ему принудительное лечение. Ведь проблема решается просто: либо человек вменяем – и тогда ни о каком принудительном психиатрическом лечении не может быть речи, либо такое лечение назначено – и тогда о полной вменяемости следует забыть, и существующая ограниченная вменяемость требует осмотрительного отношения к субъективному вменению (например, изменению вины, исключению особой жестокости, возникающей на основе психических нарушений – склонности к аутоагрессивным и агрессивным реакциям; существования аффекта, базирующегося на нарушениях психики – эмоционально-волевых нарушениях, – и оскорблениях со стороны потерпевшей, которые виновный мог и гиперболизировать в силу имеющихся психических расстройств).

Во-вторых, ярким примером остающихся в силе идеологических обоснований вины выступает ст. 145¹ УК.

В-третьих, существует оформление видов вины, сориентированных на осознание общественной опасности, на что указывал В. В. Лунеев[800]800
  Лунеев В. В. Указ. соч. С. 57.


[Закрыть] и что имеет место быть до сих пор.

В-четвертых, налицо законодательное оформление небрежности,[801]801
  Там же. С. 59–61.


[Закрыть] которое напрямую выводит на объективное вменение.

В-пятых, по-прежнему, даже в теории уголовного права сохраняется тенденция к презюмированию вины. Так, М. П. Редин пишет, что «умысел в отношении конечного результата лишь презюмируется»;[802]802
  Редин М. П. Понятие оконченного и неоконченного преступлений в уголовном законодательстве Российской Федерации // Правоведение. 1997. № 1. С. 118.


[Закрыть] и это мнение адвоката.

В-шестых, уголовный закон, правоприменитель, доктрина уголовного права и сегодня не способны точно и однозначно определиться с мотивами преступления.[803]803
  Лунеев В. В. Указ. соч. С. 57–59.


[Закрыть] Отсюда следует, что субъективному вменению в уголовном праве только предстоит стать реальностью.

При анализе субъективной стороны преступления с самого начала возникла проблема наполнения внутренней стороны содержанием, проблема объема элементов, которые должны входить в структуру субъективной стороны. По мнению С. Будзинского, внутренняя сторона преступления включает в себя субъекта преступления, волю и сознание, предвидение, вменяемость, вину.[804]804
  Будзинский С. Указ. соч. С. 70–172.


[Закрыть] Главным недостатком данной позиции выступают сумбурность в изложении структурных составляющих анализируемой стороны преступления, выделение в качестве самостоятельных родовых (субъекта, вину) и видовых (вменяемость, волю, сознание, предвидение) элементов, смешение их в одну массу однопорядковых элементов. Но центральной проблемой является все-таки введение автором в структуру внутренней стороны субъекта преступления. Подобного уже не делали к тому времени иные криминалисты. Так, Н. С. Таганцев выводил за пределы самого преступного действия, рассматриваемого как с внутренней, так и с внешней стороны, виновника преступления – лицо действующее и объект преступления, т. е. в преступлении были выделены три основных элемента.[805]805
  Таганцев Н. С. Указ. соч. Т. 1. С. 5.


[Закрыть] Эту же позицию автор отстаивал и позднее.[806]806
  Таганцев Н. С. Русское уголовное право: Лекции. Т. 1 (СПб., 1902). М., 1994. С. 142.


[Закрыть] По существу, он заложил то отношение к структуре преступления, которое бытует в праве СССР и России последние десятки лет и которое лишь чуть усовершенствовало данную классификацию, разделив внешнюю (объективную) и внутреннюю (субъективную) стороны. Однако нельзя считать, что подобное мнение было господствующим в начале XX в. Например, С. В. Познышев относил к структуре преступления четыре элемента: субъекта, объект, противозаконность деяния и вменяемость,[807]807
  Познышев С. В. Основные начала науки уголовного права. М., 1912. С. 127.


[Закрыть] что также логически не совсем выдержано. Но главным для нас сейчас является то, что Н. С. Таганцев, С. В. Познышев и другие криминалисты выделяли субъекта за пределы внутренней стороны (вменения) в самостоятельный элемент. Ставшая традиционной позиция по обособлению субъекта в самостоятельный элемент преступления вроде бы не вызывает сомнения в силу своей «аксиоматичности». На самом деле это не так.

При анализируемом подходе остаются без ответа или с ненадлежащими ответами некоторые «неудобные» вопросы:

1) как соотносятся между собой вменяемость и вина? Четкого и однозначного ответа на данный вопрос в теории уголовного права не существует;

2) разве вменяемость как способность осознавать характер своего поведения и руководить своим поведением не есть психическое отношение к своему поведению?

3) при положительном ответе на этот вопрос возникает следующий: почему вменяемость выведена за пределы субъективной стороны, содержанием которой и является психическое отношение?

4) с какой стати единый неделимый субъект преступления с его сознанием начинает выступать в двух ипостасях, в качестве двух самостоятельных элементов преступления: как собственно субъект с его признаками и как субъективная сторона преступления, тем более, что и вменяемость, и элементы субъективной стороны (вина, мотив, цель) суть психическое отношение?

Можно привести и другие вопросы, однако и так ясно, что ответы хотя бы на поставленные вопросы, изложенные в определенной системе, должны изменить традиционно существующие представления о структуре субъективной стороны.

В этом плане, на наш взгляд, близок был к надлежащему решению С. Будзинский, мнение которого было приведено выше, но с некоторой коррекцией, поскольку несколько точнее иное представление о соотношении субъекта и субъективной стороны, т. е. субъект преступления со всеми своими признаками является носителем субъективной стороны преступления, именно в его психике содержатся все ее элементы. Только поэтому субъективная сторона включает в себя субъекта.

Разумеется, логичнее было бы поступить наоборот, включив субъективную сторону преступления в структуру субъекта преступления, что реально имеет место. Однако с позиций уголовного права подобному подходу препятствует одно немаловажное обстоятельство: субъект преступления как всякий нормальный человек характеризуется и массой очевидно социальных или социально-нейтральных признаков (об этом свидетельствует даже сегодняшняя характеристика субъекта с позиций его возраста и вменяемости: ваш покорный слуга достиг возраста 14–16 лет и вроде бы пока вменяем, но преступными данные признаки не готов признать). И лишь незначительная часть признаков субъекта, его субъективных характеристик (криминологи обычно используют термин «личность» преступника, обходя тем самым скользкий вопрос о включении внутренней стороны преступления в структуру субъекта) имеют непосредственное отношение к преступному поведению. И поскольку уголовное право в плане учения о преступлении интересует лишь та часть характеристик субъекта, которая носит очевидно криминальный характер, постольку основной для него остается субъективная сторона преступления; только поэтому мы включаем условно субъекта преступления с его традиционными признаками возраста и вменяемости в субъективную сторону, хотя признаем, что более истинным и логичным было бы рассмотрение субъекта преступления с позиций его физических и психических, биологических и социальных свойств, включив туда и чисто криминальную субъективную сторону преступления. Однако на такой суперрадикальный поступок автор пока не готов да и особого смысла в рамках рассмотрения структуры преступления в этом не видит. Отсюда, стремясь хоть в какой-то части сохранить уголовно-правовые традиции, автор признает субъекта преступления носителем антисоциального психического отношения лица к им содеянному с общепризнанными характеристиками его – возрастом и вменяемостью.

Но при этом нельзя забывать, что мы говорим о внутреннем мире человека, совершившего асоциальный поступок, что именно данный конкретный человек является носителем психического отношения к им содеянному. А это свидетельствует о том, что нельзя разделять субъекта и его внутренний мир из-за их неразрывного единства. Существующее традиционное разделение субъекта и субъективной стороны абсолютно некорректно, поскольку субъективная сторона устанавливается в рамках признаков субъекта: имеется законом допускаемый возраст субъекта – есть смысл устанавливать психическое отношение данного лица к им содеянному, нет такого возраста – и сразу исчезает необходимость в доказывании психического отношения; то же самое можно сказать и о вменяемости, наличие которой требует выяснения психического отношения, а отсутствие делает бесперспективными всяческие разговоры о психическом отношении.

Как ни странно, данная позиция господствует в российском уголовном праве. Так, А. М. Трухин пишет: «Субъективная сторона преступления представляет собой отражение в сознании субъекта объективных признаков совершаемого им деяния и характеризуетотношение к ним субъекта (курсив мой. – А. К.)».[808]808
  Трухин А. М. Вина как субъективное основание уголовной ответственности. Красноярск, 1992. С. 9.


[Закрыть] По мнению А. А. Пионтковского, «быть субъектом преступления – значит быть виновным в совершении преступления».[809]809
  Курс советского уголовного права. Т. 2. М., 1970. С. 206.


[Закрыть] Почти все новейшие курсы и учебники определяют субъекта в неразрывной его связи с субъективной стороной: «субъектом преступления по уголовному праву может быть человек, совершивший умышленно или неосторожно (курсив мой. – А. К.) общественно опасное деяние…»;[810]810
  Курс уголовного права. М., 1999. С. 257.


[Закрыть] «субъектом преступления является физическое вменяемое лицо, достигшее определенного возраста, виновно совершившее (курсив мой. – А. К.)…»; «лица, совершившие преступление, являются субъектами… субъективная сторона – это элемент состава преступления, дающий представление о внутренних психических процессах, происходящих в сознании и воле лица, совершающего преступление (курсив мой. – А. К.)»;[811]811
  Уголовное право: Общая часть. М., 1998. С. 167, 181.


[Закрыть] «субъектом преступления и уголовной ответственности является… лицо, умышленно или по неосторожности (курсив мой. – А. К.)…»[812]812
  Российское уголовное право: Курс лекций. Т. 1. Владивосток, 1999. С. 339.


[Закрыть] Данный перечень определений, объединяющих субъекта и субъективную сторону, можно продолжать до бесконечности, но ясно и так, что «от Москвы до самых до окраин» авторы, определяющие то ли субъекта, то ли субъективную сторону, не рискуют разорвать их, объединяют их в нечто целое. Именно поэтому лица, не достигшие требуемого возраста, и невменяемые автоматически признаются невиновными. Именно поэтому возраст и вменяемость субъекта являются носителями психического отношения (виновного или невиновного). Именно поэтому криминальную сущность субъект приобретает только на фоне своего антисоциального психического отношения к им содеянному. Именно поэтому субъект является носителем антисоциального психического отношения к своему антисоциальному поведению. Именно поэтому был в определенной части прав С. Будзинский, который считал, что субъект преступления входит во внутреннюю сторону преступления. И это правильно, потому что без субъективной стороны субъект становится с позиций уголовного права категорией незначимой, не несущей в себе ничего криминального.