Читать книгу "Авианосцы адмирала Колчака"

Глава восьмая

– Стало быть, они это, ваше высокоблагородие. Извольте глянуть в перископ.

Капитан «Акулы» Гарсоев прижался лицом к черному наглазнику. К северо-востоку от лодки проступили множественные дымы. Вероятно, тот самый американский конвой, что проследовал неделю назад через Ирландское море, движется в створ между западным британским побережьем и скалами острова Скеррис, отмеченными белоснежным маяком.

Осталась мелочь – всплыть, остановить пушечным выстрелом американскую эскадру из двенадцати вымпелов и потребовать выдачи короля. Сюда бы Императорское Величество да к перископу, пусть бы выдали монарший совет – как Георга достать и американцев не пощекотать. Допустим, король и премьер здесь, разведка не ошиблась. А на каком борту? По логике – на головном линейном крейсере «Айова». Либо на втором номере в колонне, менее крупном, но достойные королевских условия можно и там сочинить.

Семь бед – один ответ. И на субмарине формой того ответа начинается выход на цель, сопровождаемый открытием торпедных аппаратов в носовой части корпуса.

– Средний вперед! Приготовиться к торпедной атаке!

Однако через несколько минут пришлось дать отбой. Корабли не сунулись в фарватер шириной около полумили между Скеррисом и берегом, обходя рифы по широкой дуге гораздо мористее. Чертыхнувшись, капитан приказал дать полный подводный ход, не щадя заряд аккумуляторов, и погнал лодку влево на перехват эскадры.

До войны ливерпульские моряки знали два пути в Атлантику – вокруг северной оконечности Ирландии мимо острова Мен и через пролив Святого Георга. Но к северу от Белфаста сплошные минные поля, оттого и в Дублин, и к устью реки Мерси, где англичане удерживают последний значительный морской порт Ливерпуль, ныне одна дорога – южная. В самом узком месте между Ирландией и Британией около пятидесяти миль. Каперанг Ильинский установил там зону патрулирования для двух лодок на пороге Кельтского моря, а «Акулу» выдвинул к мелководью близ устья Мерси, где зимой плавает ледяная крошка и в случае опасности больше чем на полтораста футов не нырнешь.

Гарсоев велел всплыть, прикрывшись Скеррисом от американцев и возможно более забрав на запад. Однако стоило выскочить в открытое море за остров, как дымы возникли на правом траверзе. Утешает одно – чем западнее, тем глубже. Ближе к цели капитан велел снизить обороты, дабы не греметь винтами на все Ирландское море.

Предосторожность правильная, но зачастую избыточная. Субмарина шумит погремушкой на дизельном ходу. Два мотора изрядно трясут корпус, да и сам корабль «глохнет». Ушли в прошлое паровые машины, тихо шелестевшие поршнями. И у охотников за подлодками схожее положение. При команде «Стоп, машина!» акустик способен не только услышать вражьи винты, но и пеленг на них засечь. На ходу – вряд ли. Потому эсминцы, гоняя лодку, часто машины стопорят. В эскадре идут полным ходом, зигзаг выписывая и молясь богам, чтобы не выскочить прямо на торпеды.

С высоты птичьего полета цепочка американских кораблей, не ведая того, стремилась к необозначенной, но совершенно определенной точке, где курс подводного крейсера пересекался с их маршрутом. Лодка тоже видна черной тенью на темной воде.

Впрочем, вряд ли чайки и прочие морские пернатые заинтересовались бы приближающейся трагедией. Зато пилот русского гидроплана правильно рассмотрел положение, нарезая широкие виражи над американским строем и не опускаясь ниже трех тысяч футов.

– Вот и «Айова». – В те секунды, когда перископ высовывался из метущихся зимних волн, капитан рассмотрел трубы и орудийные башни большого корабля, неотвратимо наползающего справа. Он поманил старпома: – Петр Сергеич, эсминцы суетятся. Вы ж минный специалист. А ежели торпеды настроить на предельную глубину хода да стрельнуть, опустившись футов на девяносто, может, проскочат под килем эсминца?

– Пробовали, ваше высокоблагородие. Через кабельтов всплывает, а то и раньше. Так что эсминца не миновать.

– Досадно. Выходит, работаем по старинке.

«Акула» нырнула перед миноносцем, прикрывавшим левый борт крейсера, выскочила на перископную глубину, чуть не выставив рубку над волнами, и дала залп сразу шестью торпедами с каких-то полутора-двух кабельтовых.

– Срочное погружение! – рявкнул Гарсоев, опасаясь, что облегченная на нос субмарина всплывет и на всем ходу вмажется в «Айову». – Право руля!

Барабанная дробь противоминных пушек «Айовы» ударила в корпус «Акулы». Зная про действенность атак из-под воды, американцы отчаянно пытались попасть в торпеды и в пустившую их лодку. Их подвела слишком малая дистанция, сыгравшая на руку русским.

С такого расстояния промазать невозможно. В реальном бою подлодки столь близко не пропускают. Но американцев сгубила излишняя уверенность. Не только русские и итальянцы, воюющие с Англией и нейтральные к США, даже германцы не смеют топить боевые корабли со звездно-полосатым флагом.

Противоминная сетка поймала лишь часть торпед. Два их взрыва слились с грохотом детонации погреба под кормовой башней. «Акулу» швырнуло, будто она попала под глубинные бомбы, но «Айове» пришлось куда хуже.

Колоссальный взрыв приподнял кормовую башню, а когда она грохнулась вниз, палубы там уже не было. Пятую часть корпуса вместе с кормой снесло напрочь.

Лопнули котлы, отчего гибнущий корабль скрылся в облаке пара. Форштевень взлетел вверх, показав наросты на передней части днища, потом рухнул в волны, взметнув фонтаны брызг. Пробитый во множестве мест корпус крейсера в мгновение ока принял тысячи тонн забортной воды. Через пару минут лишь мусор кружился в воронке на месте его гибели.

«Акула» также проваливалась в глубину, опережая «Айову». Гарсоев скомандовал малый ход и плавное погружение, рискуя удариться кораблем о дно. Через пару минут лодка аккуратно легла на грунт.

– Полная тишина! Слушать в отсеках!

В тусклых огнях аварийного освещения – основное погасло от взрыва линейного крейсера – капитан всмотрелся в напряженные лица подводников. Капает вода, где-то даже журчит. Выходит, поврежден прочный корпус, и долго на дне не придется залеживаться. А главное – даже через изрядную толщу воды слышны винты. Много винтов.

Первая партия глубинных бомб встряхнула субмарину, потом вторая. Жуткая последовательность звуков, сводящая подводников с ума: сначала винты эсминца приближаются, усиливается их хлопанье, затем удаляются, и пятьдесят шесть человек судорожно сжимают кулаки в ожидании взрывов. На небольшой глубине, бывает, слышны даже всплески от бомб, падающих за корму охотника за подлодкой.

«Акулу» накрыло лишь с шестого захода. Гарсоева сбило с ног, прямо из рубочного колодца хлынула ледяная вода. Свет погас, по ноздрям резануло хлором – очевидный признак попадания забортной соли в аккумуляторную яму. Погасли и светляки дожигания водорода.

– Не-ет! Я не хочу умирать! – стеганул по ушам мальчишечий голос. Капитан неким седьмым чувством уловил движенье в кромешной тьме, услышал звук поворачиваемого маховика. – Не-ет! К солнцу! Наверх!

– Отставить, гардемарин! Я запрещаю всплывать!

Стальной настил под ногами, по щиколотку залитый водой, вдруг дрогнул, а в систернах главного балласта забурлил воздух.

– Боцман! Отставить всплытие! Слышите?

Нет ответа.

Гарсоев на ощупь двинулся к посту управления глубиной и наткнулся руками на худое тело юного офицера.

– Подгорецкий! Отставить истерику!

– Мы погибаем, капитан! Всплывем и сдадимся! Я не хочу умирать.

Выстрел в малом объеме центрального поста ударил пушечным громом. Командир отпихнул тело гардемарина и вцепился в вентили. Продувку – долой, открыть захлопки. Освобожденный воздух устремился из глубины, звучно булькнув на поверхности и подсказав эсминцам точное место укрытия субмарины.

– Откройте продувку, капитан! – донеслось из темноты глухое рычание.

Невидимые тени подступили с двух сторон. Ледяные пальцы вцепились в запястье с револьвером, руки другого моряка обхватили за шею.

– Братцы! Мы не можем всплывать! Мы утопили американский боевой корабль! – прохрипел Гарсоев. – Увидев русских, они объявят войну!

Кавторанга оторвали от вентилей. В обнимку с кем-то из подводников он упал, нырнув лицом в перемешанную с грязью воду, с трудом поднял голову. От боцманского места донеслись звуки борьбы. Невидимый в темноте подводник хотел отворить продувку и поднять лодку к поверхности, другой член экипажа его удерживал. Их упорное сражение происходило в затапливаемом отсеке, в чернильной тьме, под аккомпанемент взрывов глубинных бомб, журчания вливающейся воды и в нестерпимой хлорной вони!

Кавторанг попал рукой на что-то твердое и тяжелое. Не разбирая, он ударил удерживающего его моряка, потом снова и снова, надеясь попасть в голову. Удалось ли – неведомо, но стальные объятия разжались, и командир лодки опять упал в воду.

Стихла возня у боцманского поста. Что там произошло – не видно, однако шума воздуха не слышно и корпус не шевелится. То бишь лодка по-прежнему лежит на дне и ждет своей незавидной участи.

Нащупав руками переборку, кавторанг выпрямился. Ноги в ледяной жиже быстро начали терять чувствительность. Вода прибывала, скоро затопив центральный пост по пояс.

Кромешная тьма, хлорное удушье и ледяные объятия внизу. Всему конец, жизненный поезд преодолел последний поворот и несется в бетонную стену, до которой остались считаные секунды…

Точку поставил американский эсминец, вываливший глубинные бомбы ровно в то место, откуда поднялся пузырь. Гарсоева подбросило, под нечеловеческим давлением на него обрушился поток воды, залившей нос, рот, заполнившей легкие… Увидел ли он свет в конце тоннеля или остался в черноте вечной ночи, неведомо.

Гидроплан передал об успешной атаке на американский крейсер. Ильинский скомандовал пропустить эскадру через пролив Святого Георга – не топить же остальные корабли вроде как нейтральной страны.

Затяни Георг V бегство на какую неделю, он бы оказался отрезан от Ливерпуля. Есть, конечно, воздушный путь, но при обилии в воздухе германских и русских аэропланов риск неоправданно велик.

Русская армия разделилась. Две пехотные и две кавалерийские дивизии двинулись на Уэльс, танковые части, кавалерия и артиллерия без особого сопротивления взяли Оксфорд и вышли в тыл британским соединениям, оборонявшим в Лондон.

Со стороны или с воздуха крайне интересно наблюдать за танковой атакой, когда мощные пятнистые машины неодолимым потоком несутся на врага, иногда останавливаясь и извергая пламя из стволов. Пехотинцу несравнимо легче бежать за танком, нежели голой грудью рвать проволочные заграждения. Совершенно другие чувства раздирают обороняющих рубеж, на который накатывается железная армада.

Сначала издали доносится непонятный гул, постепенно перекрывающий канонаду. Будто надвигается стая исполинских жуков. Потом возникают облака пыли или летят комья грязи – бронированные машины крайне нечистоплотны. К гулу примешивается лязг гусеничных траков, особенно зловещий, когда их выступы звякают о бетон или брусчатку.

С расстояния ярдов пятьсот танк виден отчетливо. В него можно стрелять или пытаться отсечь от него пехоту. По самым ярым стрелкам танкисты тут же бьют в ответ, и из этого места больше пули не летят.

Иногда по танку попадают из артиллерийского орудия, перешибают гусеницу или даже подбивают. Но от этого не легче пехотинцу! Самый большой, самый грозный из них продолжает ползти на его окоп.

В десятках ярдов от танка дрожит земля. Рокот двигателей наполняет пространство, принуждая внутренности солдата трястись в такт злого железного сердца. Пулемет выкашивает любого неосторожного, высовывающегося из-за бруствера хоть на дюйм. Наконец, грохот становится нестерпимым. Широкие, обляпанные глиной гусеницы нависают над головой, грозясь раздавить, расплющить… Танк ухает на противоположную сторону окопа, засыпая сжавшихся, оглушенных и перепуганных людей комьями земли. Пространство заполняется вонью выхлопа. После этого уже никаких сил встать, стрелять, бороться, а сверху наваливается вражеская пехота, размахивая блестящими штыками…

Как только артиллерийские тягачи выкатили шестидюймовые гаубицы на линию Гринфорд – Уэмбли и оттуда посыпались фугасы на центральные кварталы, от командующего столичным гарнизоном фельдмаршала Джона Френча поступило предложение о прекращении огня. В переводе на русский или немецкий язык – о капитуляции.

Победители не отказали себе в удовольствии прокатиться танковой колонной – русскими Б-3 и Б-4, а также германскими «Панцервагенами» через покоренный город. Петр Николаевич занял место командира в одной из головных машин, прогнав колонну мимо наиболее известных достопримечательностей центра. Он хмуро глянул на Биг-Бен, когда голова процессии выехала на Вестминстерский мост.

Танки среди города – событие чрезвычайное, если только это не военный парад. Танковый удар и орудиями сдержать трудно, а катящиеся стальные громадины среди жилых домов, автомобилей и мирных жителей потрясают несоразмерностью между бронированными, сильно вооруженными машинами и покорной уязвимостью цивильных объектов.

Члены экипажей чувствуют себя чрезвычайно сильными, эдакими сверхлюдьми на непобедимой технике. И одновременно не могут избавиться от ощущения ненависти горожан, просачивающейся через вентиляцию и смотровые щели. Не то что открывать люки и вылезать – останавливаться не тянет.

Лондонцев на улицах не было вообще. Ни радующихся – это понятно, ни протестующих. Чопорная старая Англия изволила проигнорировать акт ее завоевания.

На мосту генерал подумал даже тормознуть танк, развернуть башню и сделать пару отметин на Вестминстере. Может, этим пробьется показное равнодушие. Он сдержался – мы же не дикари, чтобы без повода рушить аббатство.

Почему-то до глубины души задела глупая выходка Джейн. Мысленно он вернулся в минуту, когда пылающая гневом женщина лихорадочно щелкала ударником по пустым барабанным гнездам.

– Дорогая, неужели вы хоть на секунду подумали, что я проведу ночь в опочивальне с малознакомой леди, оставив револьвер заряженным, или не попытаюсь отвести его от своего лба?

Англичанка отшвырнула бесполезное оружие и заплакала.

– Давайте прекратим этот шекспировский театр о Клеопатре, казнившей наутро любовников. Я не буду поднимать шум. Одевайтесь и проваливайте. Вас пропустят.

Слезы высохли, как по волшебству. Женщина шагнула к окну, за которым свистел безжалостный промозглый ветер. Другого не бывает в Бристоле в конце декабря.

– Куда мне идти… Среди ночи…

– Это уж вам решать. Или хотите остаться?

О дальнейшем барон не любил вспоминать, пусть эта история вполне подошла бы к числу рассказываемых в компании старых приятелей по конной гвардии. Почему-то произошедшее невероятно его возбудило. Злость на себя, чуть-чуть поверившего, что английская шлюшка нуждается в его обществе, жесткое разочарование при виде щелкающего у носа «нагана», покорная фигура в белом… Он вскочил, схватил ей поперек талии, бросил на кровать. Белую длинную сорочку в кружевах не задрал и не снял, как давеча, а грубо порвал. Так же резко вогнал в женщину своего гусара, будто вонзаясь танковой дивизией в центр Альбиона. Никаких церемоний! Минутная слабость может стоить жизни. Мы – завоеватели, они – покоренный народ. Нам плевать, отчего стонут их бабы, от боли или наслаждения.

Наутро он таки выпроводил Джейн, а сегодня, проезжая мимо Ватерлоо-роуд, почему-то устыдился той ночи. Столица, как и вся Англия, лежала перед ним, раскинув в стороны ноги на кровавых простынях, побежденная, изнасилованная, но не сдавшаяся. Отчего-то показалось, что он, генерал танковых войск, барон и кавалер большинства существующих орденов Российской империи, ничем не лучше того интендантского поручика. И дело совершенно не в блуде с вдовой. Подобные случаи нередки у офицеров сухопутных армий на оккупированных территориях, им мало кто придает значение. Но сотворенное с Англией в соучастии с кайзером явно превысило грехи британской короны и ее спесивых джентльменов. По-хорошему надо вывести войска и предоставить островным народам самим решить, сколько государств сохранится на этой земле. Германцы и слушать подобное не захотят.

Так закончилась Британская война. Кто-то погибал в окопах, другие горели в танках, третьих разрывало на куски фугасом, некоторые прощались с жизнью в затопленных отсеках. А кому-то достались слава и даже любовные утехи. При этом фон Врангель, проведший экспедиционный корпус через весь юг страны, добился успеха при наименьших жертвах, развлекся с леди и получил высшие императорские награды. Александр Гарсоев, жизнь отдавший, дабы не раскрыть американцам русскую принадлежность субмарины, причислен к без вести пропавшим, как и его экипаж.

Подвиг подводников остался неоцененным по двум причинам: российское командование отказалось признать атаку на «Айову», а королевская семья с ведущими министрами благополучно добралась до американского материка на подлодке.

Наконец, выведав, что в те дни не вернулась в порт лишь одна подводная лодка – русская «Акула», американцы сложили два плюс два и вычислили, кто стоял за потоплением линейного крейсера. Посему 5 февраля 1917 года президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон заручился поддержкой конгресса и объявил войну Российской империи.

Часть третья
Война через океан

Глава первая

Когда в Санкт-Петербурге начались волнения, Государь Император гостил в Берлине, обсуждая с Вильгельмом пути разрешения конфликта с США, в котором теперь увязла и Россия. Не то чтобы американский вызов удивил политиков – антирусская истерия за океаном прочно примешалась к антигерманской. Но у Николая Второго имелась странная черта: ежели он чего-то ждал и верил в возможность получения желаемого, крах надежды заставал его врасплох. Почему американцы посмели начать войну, если внутри себя он уговорил их не делать этого?

В мировой истории много раз бывало, что войны вспыхивали из-за потопленных кораблей. Столь же часто подобные казусы не приводили ни к чему. Атака Гарсоева также могла обойтись без последствий, заяви российское командование о самовольстве капитана или его ошибке, по близорукости спутавшего британский флаг с американским. Достаточно было при этом занять позицию: не желаем дальнейшей войны и «настойчиво рекомендуем» кайзеру покинуть остров, а там сесть за стол переговоров с США – новый виток мировой бойни, вероятно, и не случился бы.

Однако русское чиновничество сработало в привычном стиле. Император повелел Григоровичу считать, что флот не получал приказа на атаку «Айовы». Стало быть, и не признает ее. Дипломаты услышали от Морского министерства эту версию и дисциплинированно пересказали ее американцам, когда извинения и посыпание головы пеплом вполне могли бы исправить положение.

Российская столица, пытавшаяся испытать воодушевление от картинок с танками Б-4 на фоне Биг-Бена, взорвалась возмущением, что вместо окончания ненужной войны империя вляпалась в дурацкую ссору с далекой, но весьма могучей державой. Врангель и Колчак, получив дозволение в Ставке у Брусилова, бросились в Санкт-Петербург, не дожидаясь оттуда криков о помощи.

Через неделю после начала первых выступлений в городе бастовало не менее двухсот пятидесяти тысяч рабочих. Они не просто бросили работу, а шастали по Питеру толпами, пугая, а иногда и избивая прохожих, носили плакаты, митинговали, перекрывали улицы.

Аэроплан Балтийского флота доставил генерала и адмирала прямо к набережной у Зимнего дворца. Императорский кабинет в Зимнем, ныне занятый Александром Михайловичем, напоминал армейский штаб. Причем той армии явно приходилось туго.

– Душевно благодарю за скорое прибытие, господа, но решительно не знаю, на какое дело вас направить. Бунт выплеснулся за пределы столицы, поднялась Москва. С мест в провинции также вести неутешительные.

– Куда смотрела жандармерия, Ваше Императорское Высочество? – нейтральным тоном спросил Колчак.

– Да смотрели, смотрели мы в оба! – досадливо ответил за князя граф Татищев. – Нету у бунтовщиков единого штаба. Как недовольства да волнения начались, треклятые Советы пошли баламутить народ.

– Выходит, ваша светлость, что Советы как главный бунтовской корень были у вас перед глазами, а вы не выкорчевали его загодя? – презрительно бросил Врангель. – На кой дьявол такая полиция с жандармерией? Ежели они не справляются с усмирением, пора выводить войска на улицы. Ваше Императорское Высочество, прошу полномочий. Введем танки в Питер, дадим пару залпов по баррикадам, чернь враз успокоится.

– Не торопитесь, барон, – осадил его Колчак. – Действовать нужно решительно, но с умом. Граф, в чем главные претензии стачечников?

– Политические уже. Долой самодержавие, конец войне, всеобщие, понимаете ли, выборы. Нелепица!

– Вы не поняли меня. Это не первопричины, а меры, которых требует толпа, подзуживаемая левацкими политиканами. Что вначале было?

Татищев чуть утратил пафоса.

– Ничего значительного. Перебои с хлебом, топливом, удлинение рабочего дня на заводах, где казенный военный заказ. Так война на дворе, понимание надобно.

Адмирал обернулся к Александру Михайловичу:

– Вот и корень проблем, великий князь. Война два с половиной года идет, нет ей конца и края. Англия за Каналом, Америка и вовсе за Атлантикой. Кто объяснил питерскому рабочему, что бойня в тысячах верст от России несет ему пользу? Ради чего он должен сидеть без хлеба?

Вопрос застал князя врасплох. Судя по недоумению в глазах, он вовсе не задумывался над тем, что народу вообще хоть что-то требуется разъяснять. Испокон веку высочайшего повеления хватало более чем в достаточной мере.

– А господа левые в Думе и в Советах, смею предположить, денно и нощно подстрекательством занимаются. Народ годами к бунту готовился, настроения созревали. Никогда не забуду, как я в Севастополе флот принимал. Верите ли, до германской войны каждый второй матрос или революционный был, или наслушавшийся бредней. Ваше Императорское Высочество, помните, как за первыми спусками «сикорских» на авиаматку смотрели с кормы «собачки»? Так в том экипаже один матрос готовился вас прикончить.

– Возмутительно! Но мы уклонились от предмета.

– Ничуть. Я к тому докладываю, что армия и флотские экипажи далеко не благонадежны.

– Ну, тут вы, милостивый государь, загнуть изволили, – покровительственно пророкотал Татищев.

– Рад бы ошибиться. – Колчак сдержал желание потереть разнывшееся от нервов колено. – Петр Николаевич, вы – национальный герой. А не посетить ли вам Ораниенбаумскую танковую бригаду и какую-нибудь расквартированную в городе часть? Вот и узнаем о солдатских настроениях из первых рук. Дозвольте, Ваше Императорское Высочество?

Великий князь дергано кивнул. Ему больше действий хотелось, нежели выяснений. На фронте проще – послал разведывательный аэроплан, и как на ладони видно, где и какой противник. Потом на карту вражьи войска нанести, сразу становится ясно, что предпринять. А здесь-то и линии фронта нет.

– А покуда предлагаю заслушать представителей думских фракций и Петросовета. Узнаем их требования и козыри. Тогда и поймем, куда дальше двигать.

Высокая резная дверь отворилась, в императорский кабинет грузно протопал НикНик.

– Александр Михайлович, докладывайте Государю. Лейб-гвардия рвется немедленно очистить город от смутьянов. Петропавловка и Шлиссельбург готовы принять хоть тыщу арестантов. Нельзя ни секунды терять!

Великий князь вдруг с невероятной отчетливостью понял, что наступила секунда выбора, от которого зависит судьба России. Он высочайшим повелением наделен полномочиями ввести военное положение и дать НикНику команду «фас». Лукавый предпринял сей демарш, чтобы подчеркнуть в очередной раз о неприятии верховенства Александра Михайловича и проявить готовность самому одолеть неприятность. Послушаться родственника, и он выведет гвардию на улицы без промедления. Или попробовать гибкость, приняв резоны Колчака.

Как часто бывает, на принятие решения повлияли случайные вещи, особого значения, казалось бы, не имеющие. Врангель и Колчак, жесткие, подтянутые, свежеопаленные войной, стояли посреди залы, окруженные кабинетными генералами. Флотоводец начисто выбрит, у танкиста только короткие усы торчком. Питерские же как один – заросшие лицом, бакенбарды с плеч перетекают на грудь, превращаясь в бороды-веники, оттеняющие брюшко. Мужчину генералом делают не эполеты и волосяные намордники, а умение командовать армией.

– Введение чрезвычайного положения приказываю отложить до завтра. Александр Васильевич, вас прошу немедленно ехать в Кронштадт. Оттуда жду рапорта – рассчитывать на помощь Балтфлота или готовиться к удару в спину. На вечер приглашаем думцев и Петросовет.

Великий князь уловил гримасу НикНика. Непременно побежит отбивать телеграмму Императору, кляузничать о нерешительности. Пусть его. Надо страну спасать, а не думать об удовольствии для Лукавого.

В распоряжении адмирала имелся трехмоторный «Григорович-12». Поэтому, не теряя ни минуты времени, Колчак сделал короткий телефонный звонок, после чего сбежал к набережной. Прямо у парапета, считай, под самыми окнами императорской резиденции, толпилось человек сто с плакатами «Долой самодержавие!» и «Долой царское правительство!».

Самолет, подпрыгивая на лыжах на неровном невском льду, прополз под Дворцовым мостом и поднялся над Васильевским островом, тут же снизившись к Галерной гавани. Там адмирал Макаров, скользя по льдинам неверными старческими ногами, с трудом забрался внутрь при помощи летчиков.

– Право же, неожиданно, Александр Васильевич. Вы – победитель Грандфлита, эдакий Ушаков с Нахимовым в одном лице. Неужто Балтфлот вас ослушается?

– Увы, Степан Осипович. Экипажи, с которыми я ходил в бой, ныне в Черном, Эгейском да в Северном морях. Здесь остатки флота, славой обойденные. Потому вас и прихватил. Нет в России моряка, который не уважил бы адмирала Макарова.

На Котлине сбылись нехорошие предчувствия. Оставшиеся в тылу офицеры совершенно не так хороши, как топившие британские линкоры в Ла-Манше. Рядовые матросы и унтеры не то чтобы на грани бунта, но распропагандированы вовсю, избрали Совет Балтфлота, позже переименованный в Центробалт, в котором первую скрипку играют даже не эсдеки и эсеры, а неуправляемые революционеры-анархисты. Особенно неблагополучны экипажи старых додредноутных крейсеров «Диана» и «Аврора».

– Вывести бы их в бой и вздернуть на рее анархистскую сволочь за первое же неисполнение приказа, – вздохнул отставной адмирал. – Да нельзя. Прошли те времена. Я вам так скажу, любезный Александр Васильевич. Останусь на недельку при Кронштадском адмиралтействе, пригляжу, а вы прямиком в Зимний. Александр Михайлович наш – отнюдь не гений политики, но хоть одна трезвомыслящая голова. Рядом с ним процветают НикНик и прочие зоологические существа. Поддержите князя, голубчик. На вас надежда.

Столь же тревожные вести из питерских лейб-гвардейских полков привез и Врангель. В Ораниенбаум он не рискнул отправиться из-за забастовки на железной дороге. Вердикт барона: столичные части выполнят аптекарски точные команды с разъяснением их причин. От грубых демаршей в духе НикНика взбунтуется даже гвардия, не говоря о запасных полках.

Вечером в Таврический дворец Александр Михайлович зазвал представителей противоборствующих сил. Увидев это «новгородское вече», Врангель и Колчак тихо выругались. Вместо кулуарного совета с несколькими положительно мыслящими оппозиционерами великий князь устроил сборище, которое неизбежно повело себя по улично-митинговым законам, где ораторы от разных фракций тщились перекричать друг друга и толпу.

Самая многочисленная команда высших имперских чиновников держала круговую оборону. Военный и Морской министры, которым здесь делать откровенно нечего, смотрели на бушующие страсти чуть отстраненно и свысока. Они только что выиграли войну и непременно победят в следующей, как только чернь перестанет путаться под ногами. Министр внутренних дел Протопопов молчал и закатывал глаза, будто ему открыто недоступное другим сакральное знание. Татищев и начальник охранного отделения Глобачев не лезли поперек начальника, однако золотыми плечами создавали численность генеральского корпуса.

Рядком восседал взвод государевых родственников. За монументальным НикНиком проглядывали более тщедушные Петр Николаевич и великий князь Михаил Александрович, официальный наследник Императора на случай кончины цесаревича. НикНик метал глазами молнии – дай мне волю, и я разгоню проходимцев; малокалиберные князья выглядели на редкость безучастными. Александр Михайлович нарочито отстранился подальше от других Романовых. Его родной брат Николай Михайлович, считавшийся самым левым по убеждениям из семьи, вообще не присутствовал.

Далее кучковались основные министры во главе с князем Голицыным и генералы, среди которых поместились Врангель с Колчаком.

Лагерь, так сказать, оппозиции выглядел куда более разномастно. Правых и сравнительно преданных правящему дому возглавил щекастый толстяк Родзянко. Когда он надевал цилиндр, то напоминал классический образ буржуя с революционных карикатур. Рядом с ним тряс аристократической бородкой князь Львов, больше кабинетный ученый, нежели политик; в Думу его занесло случайным ветром. Ему что-то нашептывал на ухо скандальный октябрист Гучков, личность подлая и энергическая.

Среди левых трудовик Керенский с любопытством вращал клювастой головой, рассматривая «вече». От социал-демократов явился Брилинг, по-товарищески переговаривавшийся с депутатами Петросовета, меньшевиками и эсерами. Как-то посредине затерся Бонч-Бруевич, обиженный Государем генерал для поручений, иными словами – вестовой в эполетах. По соседству с ним пристроился его родной брат, единственный здесь большевик.

Из собрания можно было извлечь пользу, даже создать некий межпартийный комитет общественного спасения, который лавировал бы между императорской властью и недовольными ею. Но подобные мероприятия нужно планировать и вести их к намеченной цели, ласками, угрозами и компромиссами убеждая противную сторону. Нет, Александр Михайлович решил выслушать разные мнения, хоть достаточно было почитать газеты. И наслушался. Аж уши разболелись от многоголосого рева.

После собрания для всех собравшихся, даже для полусонного Протопопова, стало очевидно, что существующим в России порядком крайне недовольны даже кадеты и октябристы, не говоря о левых. Однако в разных людских головах вызрели весьма различные выводы.

Врангель предпочел бы введение военного положения и жесткой диктатуры. Но с нынешним настроением столичных войск он сознавал невозможность такого шага, как и крайне нежелательное усиление правых консерваторов, того же НикНика.