Читать книгу "Авианосцы адмирала Колчака"

Кайзер отказался от нападения на Шаньдунский полуостров в этом году. Экономика-де перенапряжена, в стране революционные волнения, а на Западе приходится держать изрядную армию на случай европейской операции США. Все, что удалось русской дипломатии выжать из союзничка, – внушительный займ в виде поставок боеприпасов под стандарты российской армии да пожелание успехов в борьбе. Кроме того, британское стрелковое и артиллерийское оружие, до того мертвым грузом лежавшее на трофейных складах, по КВЖД и далее к Сеулу потекло на переоснащение единственного восточного союзника.

Удивительный патриотизм явили заводчики. Двухмоторный легкий бомбардировщик-торпедоносец С-25 Игоря Сикорского и усовершенствованный биплан Григоровича для морской авиации Г-16 они согласились выделывать в кредит, предоставив рассрочку казне за год. Растроганный Император предложил выкупить им в частное владение Путиловский и другие заводы, прежними правителями изъятые в казну. Мало того, что на выплаты бывшим собственникам потрачены солидные средства, так и в частных руках заводы работали куда лучше, а забастовок на них случалось заметно меньше. Оттого лозунг большевиков о передаче заводов рабочим, читай – государству, правящему якобы от имени рабочих, решительно вреден, ибо таким образом промышленность непременно развалится.

Пытаясь удержать Японию от войны, русское правительство направило несколько более чем щедрых предложений, включая бонус в виде возврата островов в Корейском проливе. Токио отреагировало молчанием. Русский военный атташе донес, что с июня на Шаньдунский полуостров и на Хонсю начали прибывать американские войска, сделав дальневосточную фазу войны неизбежной. Руководить русскими войсками Император отправил проверенного человека.

Товарищ Военного и Морского министра командующий Дальневосточным фронтом генерал Врангель, второе лицо в военной иерархии Империи, сохранил в целостности манеры гвардейского штаб-ротмистра, чьи цветастые выражения понимали не только кавалеристы, но и лошади.

– Александр Васильевич, друг мой любезный, какого моржового члена ты допустил американскую эскадру в Циндао? И как, растакую твою мать, ее оттуда выколупать?

Интеллигентный Колчак ощутил, что его интеллигентности хватит еще минут на пять, не более. Потом он ответит или вмажет командующему по лицу.

– В пятый раз объясняю, если до сих пор не понятно. Американцы прошли под японским флагом. У меня безусловный приказ за подписью Императора и письмо Милюкова – самураев не трогать! Даже для досмотра не останавливать!

– А мне положить на Милюкова и… Только на Милюкова, – опомнился барон. – Ты можешь посоветовать хоть что-то предметное, а не всхлипывать, как беременная гимназистка?

– Предложил. До вступления Японии в войну от трех до семи дней. Объявить ее первыми и минировать Циндао.

– Ну?

– Я тебе не гвардейская кобыла, Петр Николаевич. Может, в поезде ехавши, последних событий не знаешь? В Питере очередные волнения. Не может Государь в новую войну ввязываться. Вот если бы самураи сами напали – другое дело.

– И нападут! Но тогда и там, где им выгодно! Приказываю: придумай пакость, чтобы Тихоокеанский флот мог отражать японское нападение, не ожидая команды «ату его» из Питера. От меня письменный приказ нужен? Или так соизволишь срамное место приподнять? Действуй!

Врангель вышел, хлопнув дверью. Его место не в Порт-Артуре, а в Мукдене. Неизвестно, где американцы надавят сильней – на юге Маньчжурии или у Владивостока. Адмирал промокнул пот на лице. Хуже нет, когда все над тобой – высокие начальники, рвут на части и требуют взаимоисключающих вещей. Император прав по форме и политически, грубиян барон – по-военному. Но через неделю здесь будет не до политики. Нужна война – будет вам война.

– Полковника Арцеулова ко мне!

Константин Константинович, счастливым совпадением бывший поблизости и даже слышавший через дверь отзвуки адмиральско-генеральской перебранки, явился незамедлительно.

– «Ока» готова к выходу в море?

– Практически, ваше высокопревосходительство. Дополнительные опыты с устройством ориентации…

– Некогда даже выслушивать, не то что опыты ставить. Ежели вводная – враг в трехстах милях, корабль готов?

– Так точно.

– Стало быть, выходите на закате. К полудню быть здесь. – Карандаш адмирала ткнулся в точку на карте у Шаньдунского полуострова к северо-востоку от Циндао. – Поднимаешь С-22 с фотоаппаратом и четверку С-25 с торпедами. Разведка доносит: завтра ожидается большой конвой из Нагасаки.

– Виноват. Ежели флаг японский…

– Делаешь видимость боевого захода. А там – у кого нервы крепче. Мне нужно фото дымящегося нашего самолета, подбитого с корабля под японским флагом. Как только на вас нападут, вы вправе ответить. И меньше вопросов задавай.

Авиатор на секунду замер, потом разродился мыслью:

– Пару субмарин бы туда, ваше высокопревосходительство. Тройку-другую кораблей мы точно утопим. С них часть экипажа спасти, наверняка же по-английски заговорят. А коптящий самолет не сложно сделать. Пакля с мазутом знатно дымит.

– Избавь меня от подробностей. – Колчак подошел к двери и крикнул вестовому: – Объявляйте срочный сбор командиров кораблей Порт-Артурского отряда!

Пока офицер суетился, Александр Васильевич черкнул телеграмму командующему Владивостокским отрядом – быть готовым к выходу в море, топить все под американским флагом, а по дополнительной команде и под японским. Войну заказывали? Получите и распишитесь.

В одном поругавшиеся адмирал и генерал не ошиблись. Историю войн пишут победители. Удастся разбить врага – официальной станет русская версия. А коли выйдет трагедия, то мелочь вроде повода для начала стрельбы не сыграет большой роли.

Примерно эту же мысль Колчак попытался донести до капитанов эскадры, корабли которых на рассвете обогнули восточную оконечность оккупированного китайского полуострова. Командующий флотом вынужден был остаться в Порт-Артуре для координации с владивостокцами. А душа рвалась на мостик из-за письменного стола…

Вице-адмирал Казимир Порембский, принявший от командующего деликатное поручение, о приближении американо-японского конвоя узнал из доклада воздушного разведчика. Надо же, каких-то четыре года назад и не мечтали, что впереди флагмана непременно будет крутиться аэроплан с передатчиком, расширяя поле зрения до сотни миль.

– Передайте пилоту: рассмотреть наименования первых номеров в ордере.

Услышав новый доклад, адмирал не знал, радоваться ли своей интуиции либо удивляться беспечности врага. Линкор «Огайо» с базой приписки Перл-Харбор под японским флагом – нечто невиданное на море. Получив подтверждение от Колчака, командир эскадры приказал поднимать в воздух торпедоносцы и бить на поражение безо всяких фокусов с дымящейся паклей.

Авианосец «Ока» в лучшие годы служил бронепалубным крейсером в Стране восходящего солнца. Попав в Порт-Артур в составе трофеев из Чемульпо, он лишился большей части брони, кроме пояса у ватерлинии, башен и артиллерии. Трубы, мачта и палубная надстройка уехали на правый борт, а лишенная каких-либо высоких сооружений палуба превратилась в летное поле, на носу и корме далеко выдвинувшаяся за прежние габариты, с небольшим трамплином впереди. Облегченный крейсер на старых машинах обрел невиданную и в молодости скорость в двадцать два узла. Отныне его вооружение составили десять двухмоторных С-25, а также бипланы С-22, за какие-то два военных года изрядно устаревшие. Что делать, кровопролитие – лучший двигатель прогресса.

Воздушная эскадра Арцеулова отклонилась к югу и набрала высоту до трех тысяч метров, обрушившись на конвой со стороны нещадно палящего солнца. Может, на кораблях кто и услышал гуденье авиационных моторов, приняв их за приближение очередного русского разведчика. Десятка торпедоносцев плавно спикировала, выровнялась примерно в миле от головного корабля и ринулась в атаку, разбившись на группы – по три машины на линейные корабли и по две на крейсера.

Самолет с экипажем в три человека позволяет одному из них заняться наведением торпеды, учитывая расстояние до цели, скорость, высоту, угол сближения. Оттого С-25 отлично отстрелялись с полумили, тогда как одномоторные аэропланы на пуск торпеды прижимались к вражескому борту чуть ли не на кабельтов.

«Казнь у Циндао», как потом обозвали этот бой журналисты, началась при полной неожиданности происходящего для экипажей американских «японских» кораблей. Со времени, когда «сикорские» выровнялись на высоте сброса, и до отделения торпед прошло секунд двадцать, более чем достаточно, чтобы навести орудия и выстрелить. Но пока вахтенный доложил, что замеченные самолеты явно атакуют, капитан сообразил, что игра в нейтральный флаг закончилась, и объявил тревогу, темные длинные цилиндры уже нырнули в волны. Вдобавок миноносцы сопровождения, имевшие возможность обстрелять противника или корпусами прикрыть более ценных тяжеловесов, также замешкались. Поэтому до американцев дошло, что увеселительная прогулка превратилась в войну, лишь при взрывах четырех основных кораблей эскорта, каждый из которых поймал одну или две торпеды.

Безнаказанно отстрелявшиеся в первый раз, летчики Арцеулова больше не атаковали линкоры и крейсера, развозя торпеды по беззащитным транспортам. Разумеется, среди них метались эсминцы, пытаясь достать нападавших трехдюймовыми зенитками. Но чтобы добиться результата, просто не хватило опыта. С самой Гражданской войны американская армия не воевала ни на суше, ни на море. Стычки с испанцами и с филиппинцами правильней назвать карательными акциями, обе армии не смогли оказать сопротивления янки, привив последним иллюзию непобедимости. А уж с воздушным врагом американцы не сталкивались ни разу. За час у Циндао они потеряли больше людей, чем в тех двух «войнах».

С гибелью командующего на флагмане началась неразбериха. Сравнительно небольшое число боевых кораблей для сопровождения целых сорока транспортов объяснялось просто: две предыдущие проводки обошлись без малейшего противодействия русских, хотя их корабли и самолеты часто маячили в пределах видимости. Американцы решили собрать сразу большой караван, пока японский флаг считается безопасным, и немного просчитались.

Через час после начала бойни, когда на горизонте вот-вот должна была прорезаться суша и укрытая бухта Цзяоджоу, где разводили пары главные американские дредноуты, торопясь на выручку, с северо-востока показались дымы русских быстроходных крейсеров, а к избиению присоединились легкие С-22.

Арцеулов заметил, что около дюжины транспортов отвернуло на юг и юго-запад, не надеясь на защиту эскорта и спасение в Циндао. Он приказал преследовать их дальнобойным С-25, пока одномоторные аэропланы пиратствовали вблизи.

Когда пятерка крейсеров приблизилась на дистанцию открытия огня, в теплом море было по-настоящему горячо. На каждую квадратную милю приходилось по два-три тонущих или уже скрывшихся под водой судна. Сколько хватало глаз, даже усиленных биноклем, волны усеяны обломками с хватающимися за ними людьми, шлюпками и трупами. Пара эсминцев, остановившихся для приема спасенных, разломились под ударами орудий крупного калибра, самый понятливый экипаж быстренько спустил флаг. Добив крейсера-подранка, не желавшего сдаться, командир русского отряда свернул к внешнему рейду Циндао.

Бывшая германская колония уютно расположилась на берегу залива Цзяоджоу. У входа по берегам – форты. Нет оснований надеяться, что после разгрома конвоя под японскими флагами, где наверняка были и «всамделишные» японские суда, орудия фортов не откроют огонь. Узкий вход, сообщающий бухту с Желтым морем, имеет ширину порядка трех миль, но меньше чем на милю простираются глубины, пригодные для прохода морских судов с изрядной осадкой.

Здесь состоялся второй акт драмы. Крейсера маневрировали, постреливали по американцам, рискнувшим сунуться наружу, не причинив им заметного вреда и не получив попаданий. Затем торпедоносцы с «Оки» уложили на фарватере линейный крейсер «Оклахома», потеряв, правда, две машины. Представлявший неподвижную цель после взрыва котлов корабль буквально на куски развалился под русскими снарядами.

Подтянулся отряд эсминцев, продефилировал между крейсерами и берегом, затем двинулся в сторону моря. За кормой малых кораблей в воду ссыпались темные рогатые предметы. Когда отступили и крейсера, американский адмирал Джеймс Гленнон скомандовал выход в море главным силам эскадры, там строиться в кильватерную колонну и догонять обидчиков. Вперед он отправил тральщики, ориентируясь на минные банки, установленные эсминцами. Через полчаса флагманский линейный дредноут высоко поднял нос в ослепительном пламени взрыва и без промедления лег килем на дно, выставив стеньги над волнами как последнее «прости». Оказывается, пока эсминцы отвлекали внимание, на самом фарватере поработал подводный минзаг. Преследование не случилось.

Когда спряталось солнце, пропустив на раскаленные палубы вечернюю прохладу, адмирал Порембский отдал приказ о возвращении в Порт-Артур. Русские подняли из воды около четырех тысяч американских солдат, матросов и офицеров. Понятно, что кто-то догребет до берега. Десятки тысяч человек, тысячи лошадей, сотни артиллерийских орудий и автомобилей, несметное количество военной амуниции отправились к Нептуну навечно. В качестве доказательства, не требующего провокаций, в строю тянулся эсминец с американскими надписями и пленным экипажем, на его борту – тряпка с изображением восходящего солнца, сослужившая плохую службу.

После побоища Колчак в ночь на 6 июля издал приказ: в связи с использованием американскими кораблями японских флагов считать все корабли под японскими флагами вражескими и уничтожать. Он же предупредил японскую сторону напрямую, не обращаясь в Санкт-Петербург: судам не заходить к побережью России, Северного Китая и Кореи без предварительного согласования с Тихоокеанским флотом.

Пусть приказ вышел абсурдным с точки зрения морского международного права, но особые условия требуют необычных решений. Из Мукдена в Порт-Артурский штаб поступила короткая телеграмма: «Приказ подтверждаю. Врангель». Командующий фронтом письменно разделил ответственность.

О событиях на Дальнем Востоке Императору и премьеру доложил Брусилов.

– Поздравляю, Алексей Алексеевич. Боюсь только, перекормили мы народ реляциями о славных победах. Вроде как в привычку вошло, перестало удивлять.

– Прикажете уступить одно сражение нарочно, Ваше Императорское Величество?

Александр Михайлович хохотнул, подошел к министру и обнял его за плечи.

– Ежели армия не будет радовать, к черту вообще такое царствование. Коронуем Брилинга или Керенского.

Пользуясь ситуацией, Государь совершил попытку договориться с президентом через привычный парижский дипломатический канал. Американский посол в Париже ознакомился с посланием в самом умиротворяющем духе, мол, судьба Англии как яблока начального раздора давно уже не насущна, мы готовы не поддерживать кайзера в его оккупации острова; американские армия и флот в случае продолжения войны понесут большие потери, о чем вы убедились под Циндао; зароем топор войны, и забирайте своих пленных.

Французский премьер Клемансо, пытавшийся заработать личный моральный капитал на посредничестве, так объяснил русскому посланнику короткое и решительное американское «нет»:

– Мон шер Николя! Посудите сами. Господин Вудро Вильсон переизбран на второй срок. Война начата с его подачи. Выбиты огромные ассигнования на постройку двенадцати линейных кораблей, сколько там крейсеров, наверняка авианесущие корабли и подводные лодки. Если он прекратит войну, зачем столько оружия? А буржуа, не получившие обещанных средств, не поддержат демократов на следующих выборах. Сейчас Америка, можно сказать, перевооружается за счет российской угрозы. Вы утопите их старые корабли, собьете старые аэропланы, новые вступят в строй. Далее им понадобится крохотная, но убедительная победа, после которой демократы гордо скажут: смотрите, как мы накостыляли русским медведям и подписали мир на наших условиях, голосуйте за нас! У них только в 1920 году следующие президентские выборы. Се ля ви. Пока что они постараются смыть национальный позор. Сигару, коньяк?

Таким образом, «гавана» под янтарный напиток из запасов из премьерского бара получилась единственным положительным итогом парижских маневров.

Глава третья

– Ваше высокопревосходительство! Совет солдатских депутатов Гвардейского Волынского полка отменил приказ командующего гарнизоном об отправке части в Маньчжурию. Совет счел приказ не соответствующим благу трудового народа, – отчеканил генерал-майор Туркестанов.

Брусилов поднял тяжелый взгляд на главу контрразведки. Близко знавшие Военного министра замечали, что после славной революции генерал осунулся и похудел, замучившись больше, чем при командовании соединениями на фронте. Армия если и не разваливается как в феврале, то катастрофически далека от состояния, привычного по довоенным годам.

– Три минуты назад мне доложили из штаба гарнизона. Опять недоглядели, господин генерал-майор.

– Виноват, – машинально ответил тот, ни малейшей вины не чувствуя, ибо о мятежных настроениях гвардейских полков докладывал, и не раз, не имея полномочий что-либо предпринять. – Разрешите, наконец, действовать.

– Ежели арестовать большевистско-эсеровскую заразу прямо сейчас, взбунтуются. За ними другие части гарнизона, а там и Кронштадт может полыхнуть.

– Вы правы, ваше превосходительство. Предлагаю тоньше поступить.

– Удивите, Василий Георгиевич.

Князь открыл папку для докладов.

– В столичном гарнизоне полтораста тысяч душ личного состава. По прежним планам они призваны защищать город от внешнего врага или внутренних волнений как в девятьсот пятом и шестом годах. Однако эти части, разагитированные левыми, не только не охраняют порядок, но сами постоянно создают разные напасти. Посему считаю неотложным заменить петербургские полки и уменьшить численность войск, находящихся непосредственно в городе. Мятежников постепенно вывести и переформировать. Членов их так называемых Советов отделить и сослать в арестантские роты, но не в столице, а подальше за ее пределами.

Брусилов опустил набрякшие веки и протер платочком уголки воспаленных глаз.

– Именно так. Наступать, но с умом. Вы отметили самых неблагополучных, вся лейб-гвардия… К вечеру согласуйте с командующим гарнизоном план вывода частей, я поручу штабу определиться с их замещением. Потом займемся Балтфлотом. Тот еще рассадник.

– Разрешите идти? Честь имею!

Министр немедленно отправился на доклад к Государю, тот собрал Временное правительство. Наученные опытом февраля, они понимали – достаточно упустить вожжи, и столичные вояки начнут сражаться со своими.

Эсеры и социал-демократы клялись, что Петросовет не уполномочил солдатские Советы отменять решения командования, те учинили самодеятельность. Полковые сборища делегируют депутатов в городской Совет, но сами ему не подчиняются. Демократия-с!

К вечеру созрело совместное постановление Государя и правительства о некоторых реформах в армии. Для начала Александр лишил старые гвардейские полки, отличившиеся скорее дворцовыми переворотами да декабрьским бунтом на Сенатской, а не боевыми качествами, приставки «лейб». По новой Конституции, пусть временной и Думой пока не утвержденной, в России все равны. А право быть гвардейцем зарабатывается на ратном поле, но не славой давно умерших предков и шагистикой на парадах.

В том разделе постановления, что написан не для прочих ушей и глаз, Император закрепил запрет на создание Советов для новых гарнизонных частей. Отныне в самом городе останутся полки, непосредственно занятые охраной Зимнего, Петропавловской крепости, Военного и Морского министерств, да учебные установления армии и флота. В столичную губернию стягивать части, заслуженные на фронте и с патриотическими традициями, казачьи и «дикие» мусульманские дивизии. Убрать от Питера подальше, не ближе чем за пятьдесят верст, учебные батальоны с необученными и нестойкими рекрутами.

Брусилов отверг план Туркестанова первыми тронуть с места самые мятежные гвардейские полки, справедливо полагая, что не только в Маньчжурию, но выдвижение в Тверь они сочтут не соответствующим благу трудового народа. За две недели фронтовиками, казаками и «дикими» заменили сравнительно умеренных, не сопротивляющихся отправке во внутренние округа России, и уже там полки расформировали, отделив самых рьяных бунтовщиков. И только после этого объявили летние лагерные учения преображенцам, семеновцам и волынцам.

Отвезенные в поля близ района Тосненской слободы, герои-гвардейцы первым делом закатили грандиозный митинг. Под теплым июльским солнцем бегать в атаку, пусть учебную, им вообще не хотелось. Выезд за город они приняли за приятный променад.

– Митингуют? – спросил у Туркестанова генерал Эверт, гарнизонный командующий. Штаб операции они расположили на небольшой возвышенности верстах в четырех к западу от слободы, откуда армейский сброд просматривался отчетливо.

– Видать, закончили, ваше высокопревосходительство. Разбредаются по батальонам и ротам. У них спиртное есть в достатке. Отобедают, употребят, тогда и начнем.

– Прикажу собрать офицеров.

– Ни в коем случае! – вскинулся контрразведчик. – Среди младших полно разночинцев, они сочувствуют левым.

– Вы отдаете себе отчет, Василий Георгиевич, что сделает с офицерами пьяная солдатня при слухах об отправке на фронт?

– Так точно, ваше высокопревосходительство. Однако они сами виновны в том, что довели свои подразделения до неповиновения. Вы же знаете, столичная гвардия, белая кость. Ротные своих ванек не чаще чем раз месяц видывали. Вот и доигрались. – Спохватившись, князь добавил: – Уповаю на Бога, что обойдется без жертв.

Сам он иллюзий не строил. Солдат вывели в поле с винтовками, но без боеприпасов. Однако при том беспорядке, что царил в трех мятежных полках, нет сомнений, что по карманам у каждого горсть-другая патронов завалялась непременно. Револьверы унтеров заряжены, да и штыки в количестве десяти тысяч – не шутка. Где-то среди солдат бродят удальцы, что безнаказанно убивали офицеров в феврале. Они-то понимают, что без защиты революционных дружков им уготованы кандалы.

В 14.30 Эверт вызвал «на совещание» офицеров от командира полка до командиров рот, не доводя им коварный замысел. В три часа пополудни разомлевшие от зноя, необычной сытости и водки воины услышали гул множества моторов. В промежутки между полками устремились бронеавтомобили с пулеметными башенками, кольцо окружения замкнули танки, за которыми виднелись казаки.

Солдаты всполошились. Праздничный променад получил слишком неожиданное продолжение.

Из черного раструба на бронеавтомобиле послышался громкий голос:

– Приказом командующего гарнизоном генерала от инфантерии Эверта Семеновский, Преображенский и Волынский полки отправляются для дальнейшего несения службы на Дальневосточный фронт. Построиться в ротные колонны для движения на станцию Тосно.

Что должно происходить в нормальных воинских подразделениях, не разложенных пропагандой? Командир доводит и уточняет приказ до младших командиров, после чего он исполняется. Или хотя бы создается бурная видимость исполнения сего приказа.

Туркестанов поднес бинокль к глазам, как и многие стоявшие на холме офицеры, а также пара генералов. Застрекотал аппаратом оператор, накручивая блестящую ручку.

Секунд пять не происходило вообще ничего. Затем началось шевеление, над полковыми лагерями понеслись первые крики: нас предали, нас обманули! Действительно, отправка боевой части на войну есть бесспорное предательство, с точки зрения тех, кто желает рвать глотку в тылу и совершенно не чает лезть под пули.

– Повторяю, ротными колоннами… – Голос из рупора потонул в нарастающем реве пьяного возмущения.

Солдаты вскакивали, размахивали винтовками, что-то орали. Князь водил биноклем, но ни малейшей попытки навести порядок и тем более построиться не узрел. Ему кинулось в глаза, как из толпы вырвался поручик в расхристанном мундире и опрометью помчался к танкам. Солдат из той толпы делово передернул затвор, прицелился вслед, выстрелил. Снова схватился за затвор, тут коротко рявкнул башенный пулемет. Стрелок повалился на бок, рядом грохнулся другой солдат, ничего не делавший и тупо глазевший на танки.

Хлопки первых выстрелов словно сигнал дали. Стрельба понеслась со всех сторон, беспорядочная, большей частью в воздух.

Взвизгнула пуля, рикошетом отскочив от брони ближайшего танка. Туркестанов обернулся к Эверту и встретился с ним взглядом.

– В нас стреляют, мер-рзавцы! В Австро-Венгрии пулям не кланялся и здесь не буду. Семченко! – позвал командующий ординарца. – Повторить приказ по танковым ротам – стрелять только в применяющих оружие или в попытке прорыва. – Он снова обернулся к контрразведчику: – А вы говорили «без жертв».

Между кольцом окружения и мятежниками двинулись два танка. Прикрываясь их броней, казаки разматывали проволочное заграждение, опутывая им восставшие полки. Пусть без врытых в землю столбов набросанные сплетения колючки не так полезны, они огородили зону бунта, отделив верные правительству части от восставших.

Пока игольчатое кольцо не сомкнулось, первыми на прорыв бросились самые «сознательные» – волынцы во главе с унтером Кирпичниковым. Они сплотились, опустили штыки и численностью до двух рот двинули на танки и казаков без единого выстрела.

Очереди из десятка пулеметов, слившиеся в грозный гул, кого-то отрезвили, а часть революционных солдат, как по команде, бросилась на колючку. Пулеметы снова взрыкивали то здесь, то там, чаще паля поверх голов, нежели на поражение.

Попытки прорваться или отстреливаться продолжались около часа. Казаки потеряли дюжину человек, у мятежников число погибших явно перевалило за сотню, многие ранены. Как только стрельба утихла, снова ожил репродуктор:

– …Выходить без оружия группами по пять человек!.. Вынести раненых для оказания помощи… Сопротивляться бесполезно…

Поле побоища убирали до рассвета, сваливая трупы в грузовики для захоронения в ближайших карьерах. Их не только не опознавали, но и не считали. Христианского погребения удостоились только казаки.

Выслушав доклады, Эверт перекрестился:

– Этого до самой смерти не забуду. Бог не простит.

– Гордиться нечем, Алексей Ермолаевич, – согласился князь. – Дело грязное, однако же непременно необходимое. Кровь пролили, но куда больше сберегли. Нас поймут.

В число способных понять и тем более простить никак не вошли редакторы левых газет, коих в свободной России развелось что блох на бродячем барбосе. Подавление восстания трех полков на газетных полосах превратилось в безжалостное истребление, в котором погибло девяносто процентов солдат – точное количество не сосчитать, потому как жалкие остатки свели в батальон и отправили за Урал. Левая трескотня вызвала новые волнения и демонстрации. Когда они утихли, Туркестанов пригласил на встречу в конспиративной квартире агента, которого не видел несколько лет.

– Здравствуйте, Иосиф.

Человек небольшого роста, с рябым от оспы лицом и пышными кавказскими усами подозрительно зыркнул на Лаврова, поздоровался кивком, не подавая руки, и чуть боком устроился на стуле. Напряженная поза его говорила о ежесекундной готовности вскочить, бежать или драться.

– Чем обязан, господа жандармы?

Голос негромкий, но резкий, неприятный, силен грузинский акцент.

Лавров не без удивления разглядывал большевика. Странная персона. И зачем он нужен? Агентура должна быть хотя бы лояльной, дабы оставалась полезной. Враждебность кавказца сквозила в каждом его движении.

– Давно не виделись, Коба. Пришло время напомнить, почему ты, убивавший охранников при эксах, отделывался легкими ссылками, из которых всякий раз бежал, и ни разу не познакомился с виселицей.

– А-а, угрожать изволите? Расскажете, что Джугашвили – агент охранки? Так пробовали уже. Исидор Рамишвили клеветал, товарищи ему не поверили, мне поверили.

– Правильно. – Князь нарочито сохранил благостный тон, не реагируя на выпады. – У Исидора не было твоих доносов на него и расписки под обязанием сотрудничать с охранным отделением.

Кавказец промолчал.

– Если сопоставить ваши доносы с датами задержания ваших же товарищей, удивительно печальная ситуация складывается, – дожимал генерал.

– Не было такого, чтобы из-за меня арестовывали!

– А вот тут, голубчик, уж скорее поверят репортеру какой-нибудь меньшевистской газеты, которому в руки попадут собственноручно составленные тобой бумаги, подкрепленные рапортами охранки и жандармерии. Время нынче революционное, сиречь беспорядочное. Мало ли кто заберется в архив распущенных служб.

– Что вам надо? – нехотя выдавил Джугашвили после тягостной паузы.

– Только сведения, любезный.

– Сведения… Потом новый шантаж! Так всю жизнь меня терзать собрались? Не менее чем половина революционеров делала вид, что с полицией ручкалась. Ульянов, Азеф. Во имя революции с кем только иметь дела не будешь. Даже с вами.

– Вот и славно. А что до «всю жизнь», можем договориться. Сейчас время сложное, переходное. Как только всенародно избранная Дума власть возьмет да окрепнет, ей ваши революционные происки не страшны. Скажем так: через год после открытия первой думской сессии я сжигаю обязание, шесть доносов и личное дело агента Джугашвили. После этого любым словам цена – копейка.

– Обманете.

– Княжеским словом, знаете ли, не разбрасываются.

За невысоким лбом, увенчанным угольно-черными густыми волосами, забурлила мысль. Иосиф несколько раз сжал и ослабил кулаки, при этом левая рука двигалась чуть хуже.

– Ладно. Только два условия. Никто больше не знает, – Сталин кивнул на Лаврова. – Не надо больше приводить других. Второе. Я ничего не пишу. Надо – слушайте.

– Вы убедительны, Иосиф Виссарионович. Будем считать, что договорились. Расскажите теперь, как продвигается союз левых эсеров и большевиков, что в ближайшее время нам ждать от вас.

– Закурю, да? – Агент вытянул папиросу и, не дожидаясь разрешения, закурил. – На следующей неделе состоится объединительная конференция партии социалистов. Мы отказываемся от слов «социал-демократия», скомпрометированных меньшевиками сделкой с царизмом.

– А как же ваши разногласия по аграрному вопросу?

– Вах, решим после революции во внутрипартийной дискуссии.

– Но ведь революция уже состоялась, – подал голос штабс-капитан.

– Газеты читайте, господин полицейский. Мы считаем, что революция предана. Фабрики и заводы остались у капиталистов, земля у помещиков, трон у царя.