Текст книги "У нас в саду жулики (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/u-nas-v-sadu-zhuliki-sbornik-78577.jpg)
Автор книги: Анатолий Михайлов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Последний экзамен
А свой последний экзамен я держал уже на Колыме. Я работал в аэропорту грузчиком, и вдруг посылают на сенокос. А с материка как раз пошли помидоры.
Сопровождающий, если, конечно, соображает, то сразу же отслюнивает по ящику. На каждого брата. А иначе и не подумаем разгружать. А если тыква не варит, пока он торгуется, технический персонал самолета тоже не хлопает ушами.
Внизу раскрываются створки, и начинаются профилактические работы. И в результате – ящиков утечет в несколько раз больше.
А если у тебя экзамен, пускай даже и провалишься, то все равно тебе дадут справку. И потом ее покажешь бригадиру. И, значит, от полевых работ отвертелся и можно уже готовить под помидоры стеклотару. Вот и пришлось двинуть в педагогический.
Нужно было писать сочинение, и я решил рассказать о себе всю правду.
Тему я выбрал свободную, и называлась она так: «МОЙ ДРУГ, ОТЧИЗНЕ ПОСВЯТИМ ДУШИ ПРЕКРАСНЫЕ ПОРЫВЫ!»
И я написал:
1
«Пятнадцать лет тому назад я сдавал свой первый экзамен в Московский авиационный институт.
Мне наняли репетитора, и я к нему ходил на дом заниматься. Его порекомендовали маме на кафедре, где она преподавала начертательную геометрию.
Моя мама – полковник авиации. Но почему-то никто не верит. А в детстве тоже не верили, что однажды я обыграл в бильярд Клима Ворошилова. И чтобы я не заливал, товарищи мне как-то сделали «темную».
И накануне письменной математики мой репетитор маме позвонил и еще раз ей напомнил, чтобы я к нему после экзамена обязательно зашел. Все за меня переживал: справлюсь ли я в его отсутствие с поставленной задачей. И мама его успокоила.
А на экзамене я очень удивился, когда вдруг увидел его в зале. Заложив за спину руки и с красной повязкой на рукаве, он прохаживался между рядами и строго следил за порядком. И несколько абитуриентов даже вывел на чистую воду. За разговоры. И на следующий свой экзамен они уже больше не пришли.
Когда он проходил мимо меня, то я хотел ему сказать, что мама мне все передала и я к нему вечером приду. Но он сделал вид, что мы с ним совсем не знакомы.
А когда я к нему пришел, то у него на столе почему-то лежал мой черновик и рядом с черновиком – еще не заполненный экзаменационный бланк, а чистовик, наверно, еще проверяют. Но оказалось, что все уже давно проверено. И когда я как следует пригляделся, то увидел, что мой черновик совсем не черновик, а чистовик, просто на нем уже все исправлено. И поэтому не совсем чисто. И чтобы все было чисто, я должен своей рукой все переписать.
Наклонив голову набок, я сидел и переписывал, а мой репетитор, скрестив руки на груди, стоял у меня за спиной. А потом протянул промокашку и, еще раз все внимательно проверив, спрятал мою работу к себе в портфель.
В это время раздался звонок, и, взглянув на часы, он пошел открывать, и на пороге уже появился следующий. И, как потом выяснилось, тоже сын полковника.
Только полковником у него был папа.
И этот мой невольный побратим потом оказался и моим однокурсником, и мы с ним попали в одну группу и даже ездили вместе на целину. И он потом с гордостью всем рассказывал, что когда поступал в институт, то набрал двадцать пять баллов из двадцати пяти возможных!
А теперь, говорят, вышел в люди и, вроде моей мамы, преподает начертательную геометрию.
2
И на следующий день я пошел сдавать за своего товарища по подворотне французский язык.
Мы заканчивали с ним школу и вместе готовились к выпускному вечеру. И на выпускном вечере в вестибюле дежурил милиционер. Но мы все равно пронесли.
Спустили из туалета веревку и внизу привязывали «горючее». А ночью, когда все пошли на Красную площадь, то я уже никуда идти не мог и остался в школе. Положив на парту локти, я уткнулся в рукав пиджака. А наутро меня растолкала уборщица, и в туалете я вывернул на всю катушку кран и, бросив пиджак на кафель, подставил под струю голову.
Мой товарищ решил, что если он поступит в Институт народного хозяйства, то потом ему будет легче воровать.
На его экзаменационный лист мы наклеили мою фотокарточку и подрисовали государственную печать. И потом он мне объяснил, в какую сторону я должен буду бежать. Если меня вдруг попутают. А сам он будет стоять на атасе.
Но меня так никто и не попутал.
Моему товарищу поставили «отлично», но он все равно так никуда и не поступил. Не сдал математику. И только напрасно поставил мне бутылку.
И теперь, наверно, все равно ворует. Только без высшего образования.
3
А с физиком все было гораздо проще.
Он меня что-то спрашивает, а я ему в ответ просто сижу и нагло так улыбаюсь.
Ну, какой может быть еще разговор, когда уже и так все ясно. Ведь все равно поставит «отлично».
И, конечно, поставил. А когда заполнял мой экзаменационный лист, то как будто подписывал ордер на обыск. И не совсем понятно, кому: себе или мне?
…И вот наши с ним пути-дороги опять перехлестнулись. Я уже давно студент, и мой репетитор по физике ведет у нас на курсе практические занятия. И все не ставит и не ставит мне «зачет».
Я ему что-то отвечаю, а он просто сидит и смотрит. И даже совсем не улыбается.
И я к нему все хожу и хожу… Но с пятого захода все равно поставил.
4
Экзамен по истории партии принимает инвалид Великой Отечественной войны. Он совсем слепой, и, обложившись «Кратким курсом», вся аудитория поголовно списывает.
И я сначала тоже списывал вместе со всеми. Но мне потом стало стыдно, что мы обманываем слепого, и тогда я списывать прекратил.
Все, что успел списать, я выбрасываю в корзину и, возвратив свой билет экзаменатору, выхожу в коридор».
Свое сочинение я написал раньше всех. Все еще не закончили черновики, а я уже сдал чистовик.
И меня даже спросили, а где же ваш черновик: оказывается, надо сдавать и то, и другое. А я уже и забыл. Такое правило. И я им сказал, что теперь у меня один чистовик.
А закончил я свое сочинение так. Вместо того чтобы прислушаться к предложению Александра Сергеевича, я сам себе задал вопрос: «Так НУЖЕН ЛИ Я ТАКОЙ ОТЧИЗНЕ?» И никаких других знаков препинания больше не поставил.
И потом я пришел в деканат, где висели списки допущенных на следующий экзамен, и моей фамилии в этих списках почему-то не оказалось. И я пошел выяснять, потому что, если у тебя даже и неуд, то все равно тебе обязаны твою работу показать.
Но мне так ничего и не показали. А, извинившись, объяснили, что моя работа, к сожалению, пропала. Но оказалось, не совсем: через несколько лет я узнал, что из Магаданского педагогического института мое сочинение поступило в идеологический отдел КГБ.
А в пьяном виде на Матвеевской я оказался совсем неожиданно.
Когда Зоя собиралась на материк, то накануне отлета, нарисовавшись после «шампанского с гарниром» в самый разгар проводин, я в шесть часов утра перед рывком на плавбазу в Спафарьево поехал Зою провожать, и, когда уже взвешивали багаж, вдруг подвернулся лишний билет (хотя билетов на отпускной июнь нет уже к середине апреля) и, все еще косого, Зоя посадила меня в самолет, и я пришел в себя, когда уже взлетели, а в Красноярске, помнишь, дал тебе телеграмму, и, вместо Охотского моря, вечером сидел у тебя на кухне. Сережа и Саша смотрели по телевизору футбол, а Зоя мылась в ванной. А когда из ванной вышла, то пили с вареньем чай. А потом пришел Старик, и Зоя пошла с детьми спать, а мы еще сидели и всю ночь до утра разговаривали. И Зоя потом сказала, что ты ей показался хитрожопый, и что я среди вас вроде как дурачок, а Валя как будто наш командир.
Мальчик с одуванчиками
О, безлюдье, безвестье!
Вековые снега…
1
Сегодня у нас праздник, и в ожидании Старика мы сидим на Володиной кухне и с нетерпением поглядываем на часы. Скоро одиннадцать, но раньше двенадцати Валя никогда не приходит. Все ждут звонка, но, вместо того чтобы послышаться из передней, он, исполняя обязанности сигнальной ракеты, раздается на столе: к Валиному приходу уже приготовлен овощной салат, и, корректируя его компоненты, Валя вносит последние поправки. Верочка вешает трубку и достает из холодильника морковку. Соскабливает с нее кожуру и, сполоснув морковку под краном, вытаскивает из ящика терку.
Верочка – Володина жена. Она вроде нашей сестры милосердия, и когда на нее смотришь, то как-то поневоле хочется ей протянуть разодранную фалангу безымянного пальца или развороченную в схватке с неприятелем мякоть покалеченной ладони. И на свежую рану Верочка сразу же посыплет только одной ей известное снадобье и вдобавок еще осторожно и совсем не больно ее перевяжет.
Когда меня Володя с Валей познакомил, то, прежде чем приглашать на смотрины, дал Вале почитать мою писанину. И там, в этой моей первой пробе пера, была изображена первомайская демонстрация, где возле памятника Юрию Долгорукому, оставив вооруженную транспарантами с изображением членов ЦК скандирующую толпу, я пошел против движения. И еще на фасаде Моссовета в сапогах и в шинели там был запечатлен подвешенный на канатах товарищ Джугашвили. Потом, правда, оказалось, что этот образ я спер у Ремарка, у которого вместо «отца и учителя» изображен подвешенный на канатах Гитлер. И, судя по моим каракулям, Валя ожидал увидеть с «горящим взором» низкорослого очкарика, но вместо этого обнаружил похожего на простодушного барана упитанного недотепу. Но, несмотря на такое впечатление, Валя сказал, что дело у меня, скорее всего, пойдет.
А если судить по Володиным рассказам о Вале, то я ожидал увидеть испещренного шрамами сказочного исполина, но вместо былинного богатыря обнаружил с кошелкой в руке «Мальчика с одуванчиками» в завязанной на подбородке потертой ушанке; как если смотреть по выходе из метро на Доску почета и среди испуганных ударников труда вдруг обнаружить Маленького Принца.
Когда Валя улыбается, то он похож на «Мистера Питкина в тылу врага», а когда становится серьезный, то на портрет Салтыкова-Щедрина из учебника по литературе. Такой портрет висел у нас в школе напротив учительской по соседству с портретом товарища Жданова.
…Но вот, наконец, звонок из коридора, и Верочка идет открывать. Валя проходит на кухню и со словами «Тося, привет!» (с Володей он уже здоровался по телефону днем) ищет подсолнечное масло. Верочка открывает шкаф и ставит на стол бутыль с изображением подсолнуха. Валя отвинчивает пробку и пробует теперь салат на вкус; оставшись доволен, возвращается в переднюю раздеваться и, вернувшись к нам обратно, вытаскивает замаскированную в кошелке со свеклой поэму Володи Корнилова «За полночь».
В тот вечер мы собирались пойти во Дворец съездов на «Кармен», а утром, когда стояли в Мавзолей, то один пьяный, не успел еще из Мавзолея выйти, вдруг полез в него опять без очереди, и милиция прямо не знала, что же ей с этим пьяным делать. А с «Кармен» так ничего и не получилось: уже по традиции Зоя подбила мне глаз, и в результате пришлось остаться дома, а билеты пропали.
Сначала вместе с Сережей (Саша уехал в Лужники) сыграли в лото, а после второй бутылки я как-то затосковал и, вытащив из тахты папку с бумагами, забыв, где нахожусь, зачем-то вдруг стал читать, покамест не выронил листы на пол и, уткнувшись себе в ладони, не заплакал (такое со мной иногда бывает, в особенности в последнее время), и Зоя меня еще успокаивала и даже погладила по щеке.
А через несколько дней после парада на Красной площади мы поехали к «нашим» на Чкаловскую, и я Зою со всеми познакомил: и с бабушкой, и с тетками, и с двоюродными братьями, и все, кроме бабушки, были со своими очередными женами и мужьями; разделившись на «туполевцев» и «мясищевцев» (а мама даже крутила шашни с самим «Яком»), работники Особого отдела расселись перед своими ножами и вилками и после первого тоста в честь дедушки, как и на даче у Климента Ефремовича, по традиции прокричали «ура!», а потом все дружно зачавкали, и Зоя, стесняясь своих рабочих рук, старалась их держать под столом и, чтобы не ударить в грязь лицом, почти ничего не пила и не ела, а я, наоборот, был в ударе и, размахивая руками, наворачивал и пил за двоих, и после осетрины ударил по струнам и для затравки спел им, конечно, Галича, сначала «про товарищ Парамонову», ну, и, понятно, «про психов», хорошо еще, бабушка плохо слышит; а во время салата сцепился по поводу Высоцкого с одним лауреатом, утверждающим, что Высоцкий – самый обыкновенный блатарь, и мои двоюродные братья (один тоже из министерства, а другой – из конструкторского бюро) презрительно поморщились и, не дослушав спора, демонстративно пошли курить; и папа, когда я подвел к нему Зою, даже не подал Зое руки, а мама, узнав, что у меня подбит глаз, в знак протеста (какое же все-таки варварство!) вообще не приехала, хотя и собиралась появиться к чаю на бабушкин «хворост» – любимое блюдо еще самого дедушки, и кто-то из родственников маме не поленился и позвонил, наверно, все-таки приятно: «бедный, бедный Толюн…»; а когда ходили расписываться, то Зоя купила мне в ГУМе темные очки, и в очереди в ЗАГСе все на нас смотрели с нескрываемым любопытством, и не хватало разве что таблички на решетке вольера в зоопарке. И если все, кроме папы и мамы, остались Зоей довольны, а одна из моих теток даже предложила за Зою тост, назвав ее «настоящей русской бабой», то Зоя теперь называет все наше «долбаное» семейство «сраным интеллиго».
…И я с Федором Васильевичем согласился, конечно же, я этого не отрицаю, но я ведь ему уже объяснил, что все это (и сочинение, и Хасын) теперь, можно сказать, пройденный этап. А сейчас для меня самое главное – это учебники.
Но я не теряю надежды, что придет еще и на мою улицу праздник, когда можно будет и мне попробовать свое перо. Наверно, вы знаете, что мой дедушка – старый большевик Иван Константинович Михайлов. И я решил пойти по его стопам. А его «Четверть века подпольщика» теперь для меня пример для подражания.
И оказалось, что Федор Васильевич совсем этого не знал. И, навострив карандаш, он старательно вывел: ЧЕТВЕРТЬ ВЕКА ПОДПОЛЬЩИКА. И это меня удивило.
Дедушкину книжку они должны были перехватить еще два года назад на Чукотке с маминым кратким напутствием; я ей тогда все объяснил и в самом конце велел передать привет от бывшего садовника Климента Ефремовича Ворошилова. И даже составил ей фразу, что, по его мнению, будь сейчас Климент Ефремович жив, то он бы мое поведение одобрил. Но мама, как всегда, переусердствовала и вместо деловой и обстоятельной записки разразилась материнским назиданием (слишком вошла в роль) и в результате опять взялась за свое и, вспомнив прошлое, засомневалась в моей умственной вменяемости, и я еще боялся, как бы они этими сомнениями не воспользовались; да и время тогда для этого было самое подходящее: как раз после фельетона.
И вдруг я увидел свое «открытое письмо», то самое, которое я им тогда как будто бы собирался послать. И один экземпляр переправил в Москву, и Толя когда прочитал, то написал мне в ответ «закрытое» и передал сюда, в Магадан, через дочку Лаврентьевны Катю, она летает стюардессой, и ты еще ездил ее в Домодедово встречать, а после, уже с Толиным ответом, и провожать, и Катя потом очень жалела, что не отнесла это письмо куда следует.
Второй экземпляр я вручил этой падле Уласовскому, еще, наверно, со времен товарища Сталина он тут считается главным специалистом по жареному. Так что я должен гордиться, что попал к нему на шашлык. А потом зачем-то поперся на студию телевидения и еще один экземпляр хотел отдать главному редактору, тому, что собирался про Толины гравюры организовать передачу и сопроводить ее моими песнями и даже обещал найти исполнителя, артиста из театра оперетты, но покамест телился, как раз подоспело «столетие», и передача, понятно, застопорилась; прихожу, а его уже, оказывается, сняли за потерю бдительности: где только ступала моя нога, по всему городу, включая и обком КППС, прокатились повальные чистки; и теперь вместо моего благожелателя уже другой и смотрит на меня принимающим рыбий жир шакалом (ничего, говорю, не знаю, обязаны, улыбаюсь, зарегистрировать, – и делать нечего – пришлось секретарше расписаться); вот этот, наверно, им сюда и передал, а может, и все вместе (как пошутил когда-то Старик: ГБ все возрасты покорны!)
Из адресатов я составил целую шапку, а своим обращением в КГБ хотел всех остальных застращать, что мне и сам черт не страшен; и еще и в нарсуд – тоже ведь подмахнул, и тоже не просто так – мало ли, думаю, что.
ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО СЕКРЕТАРЮ
ПАРТИЙНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ
«МАГАДАНСКОЙ ПРАВДЫ»
ТОВАРИЩУ УЛАСОВСКОМУ
«Магаданская правда»
Магаданская студия телевидения
Магаданское книжное издательство
Комитет государственной безопасности
Народный суд
Свой фельетон, тов. Уласовский, вы начинаете с того, что к вам пришел некий Анатолий Григорьевич Михайлов и сам, как вы выражаетесь, в добровольном порядке, напросился в герои фельетона.
Вы пишете: «Он сказал:
– Мне известно, что к печати готовится фельетон под названием «Торговцы славой» о моем друге Владилене Голубеве. Так вот, имейте в виду – он не виноват. Я – главный виновник…»
Начну с того, что вынужден сделать вам комплимент. Исполняя обязанности массовика-затейника, вы, оказывается, еще и фантазер: этой крылатой фразы, после которой вам захотелось «тут же взяться за перо и написать заметку о прекрасном поступке Анатолия Михайлова», я никогда не произносил.
А пришел я к вам исключительно для того, чтобы: во-первых, прекратить оголтелую травлю, которой в настоящее время подвергается мой друг Владилен Голубев, и, во-вторых, чтобы остановить поток грязи, который обрушился на доброе имя художника, чьи произведения искусства я имею счастье распространять.
Вы пишете: «Но, честное слово, в тот момент, когда Михайлов явился в редакцию, никто не собирался писать в газету ни о нем, ни о его друге В. Голубеве ни единой строчки: ни положительной, ни критической».
За несколько дней до моего к вам визита руководитель организации, в которой работает мой друг, академик Шило вызвал моего друга в свой кабинет и официально сообщил, что ему только что звонили из «Магаданской правды» и что на него, т. е. на моего друга, готовится материал под названием «Торговцы славой» и что этот материал может опорочить доброе имя организации, которую он, академик Шило, возглавляет.
Ознакомившись с этим фактом, я тут же его перепроверил, и не на шутку растревоженный светоч науки чуть меня в сердцах не проткнул.
Шила в мешке не утаишь!
Теперь о сути дела.
1. Никаким импресарио я себя никогда не называл.
2. Насколько мне известно, термин спекуляция означает перепродажу товара по цене, превышающей стоимость его закупки, в то время как цены реализованных мною гравюр строго соответствовали государственным ценам расположенного в Москве на улице Горького, 25 художественного салона, где гравюры Анатолия Цюпы постоянно выставляются на продажу.
3. Линогравюры этого художника, действительно, украшают лучшие столичные журналы и газеты (такие, как, например, «Юность», «Смена», «Литературная газета», «Комсомольская правда» и т. д.), творческие работники которых, т. е. руководители этих изданий, не могут не знать, каким образом изготовляются иллюстрирующие их журналы и газеты изделия (см. статью известного московского критика Льва Аннинского «Мир пластики и красоты» в июньском номере журнала «Смена» за 1969-й год).
4. Помимо постоянно действующего салона, в Москве, Ленинграде и в Московской области (в Московском государственном университете, в городе физиков Дубне и т. д.) для ознакомления с работами художника А. Цюпы периодически устраиваются выставки-распродажи.
5. Художественного салона, в котором можно было бы устроить подобную выставку, в нашем городе нет, а предпринятая мною попытка устроить такую выставку в нашем Дворце профсоюзов успехом не увенчалась, так как художник (как объяснили мне в дирекции) не является жителем Магаданской области.
Все эти факты были доведены до вашего сведения, но ни один из них не был отражен в вашем фельетоне.
И значит, все ваши попытки изобразить меня перекупщиком и спекулянтом не имеют под собой никакой почвы.
В начале апреля прошлого года я был приглашен в Магаданскую студию телевидения, где от меня было получено согласие на организацию для телезрителей нашего города телепередачи под названием «В мире прекрасного». В кабинете главного редактора состоялся просмотр, после чего между мной и присутствующими в кабинете членами редколлегии была достигнута предварительная договоренность по поводу подготовки телепередачи (шлифовки авторского текста, подбора музыкального сопровождения и т. д.). И пока шла беседа, слух о том, что приехавший из Москвы художник предлагает свои картины (меня почему-то приняли за художника, хотя я публично и заявил, что сам я не художник, а его друг), распространился молниеносно. Сбежалась буквально вся телестудия, и тут же посыпались заказы.
Все эти люди, сделавшие мне заказы, могли бы, конечно, и сами слетать в Москву, истратить каких-нибудь триста десять рублей, разыскать на улице Горького художественный салон и, купив понравившиеся им гравюры (еще раз повторяю – по той же самой цене, что и предлагалась им в нашем городе, т. е. по цене государственной), вернуться обратно. При этом им бы еще пришлось в ожидании обратного рейса на Магадан провести бессонную ночь в аэропорту (а при нелетной погоде и не одну).
Но, невзирая на сэкономленные время и средства, телепередача, которая должна была состояться 28 апреля 1970 года (мне была точно указана дата), по неизвестным мне причинам так и не состоялась.
В первом квартале 1971 г. Магаданское книжное издательство намечало выпустить для «Библиотеки школьника» избранные произведения Константина Паустовского с гравюрой под названием «Ливень» на обложке, и для этой цели в распоряжение редакции издательства я предоставил указанную гравюру и присланный мне из Москвы в заказном письме бланк с анкетными данными и личной подписью художника.
Таким образом, с января 1971 г. московский художник Анатолий Цюпа является внештатным сотрудником Магаданского книжного издательства и если судить «по многочисленным отзывам трудящихся» (жаль, что я не догадался завести «книгу жалоб и предложений»), то чуть ли не почетным гражданином нашего сурового, но щедрого своими несметными богатствами края.
Но, вопреки всенародному признанию, счастливые обладатели «мальчиков с одуванчиками» по мановению волшебной палочки вдруг становятся теперь чуть ли не врагами народа. А сами гравюры, во избежание неприятностей, из гостиных и спален перемещаются на чердаки и в подвалы. По городу продолжают расползаться зловещие слухи (вроде того, что у художника в Москве на заграничной почве неприятности). И в недрах учреждений в преддверии надвигающихся «чисток» начинается паника.
А теперь, тов. Уласовский, давайте, положа руку на сердце, попробуем разобраться, кто же они, все эти люди – потерявшие бдительность и обманутые покупатели всей этой намалеванной ереси? И как же могло так случиться, что целый год в нашем небольшом городе, сбывая свою сомнительную продукцию околпаченным гражданам, у всех на виду обстряпывал свои темные делишки какой-то проходимец, причем, заметьте, ни от кого не прячась и ни от кого ничего не скрывая, а все, конечно, все видели, но смотрели на все его хитроумные комбинации сквозь пальцы?
Вы негодуете: «Только вот многие линогравюры почему-то нехорошо «пахнут». Они явно рассчитаны на нездоровый интерес к ним. Некоторые картинки таят в себе скрытую враждебность нашим социальным устоям». Но этим своим утверждением вы, с одной стороны, бросаете тень на СОВЕТСКИЙ НАРОД, покупающий у спекулянта «дурно пахнущую продукцию» (и остается только пожалеть, что вы так дурно думаете о людях), а с другой стороны, и на уважаемые органы печати, помещающие эту «дурно пахнущую продукцию» на своих страницах. И этим самым (и я не побоюсь этого утверждения) вы бросаете тень (как-то даже и не поворачивается язык) на всю нашу СОВЕТСКУЮ РОДИНУ, – и я это могу вам доказать.
Перед моими глазами печатный орган агентства АПН «СПУТНИК», переводимый на многие языки мира. Этот орган печати – если вам неизвестно – призван экспортировать за границу все самое лучшее, чем наша страна располагает.
Открываем журнал и листаем. А это что такое?
А это как раз те самые «сомнительные картинки», которые «шарлатан» Михайлов сбывал несознательным обывателям нашего города. И если вам верить, то наша страна экспортирует за рубеж дурно пахнущую продукцию.
Вы понимаете, чем это пахнет!!!
И, наконец (сопровождаемый демонстрацией всей этой дурно пахнущей мазни), наш с вами совместный вояж в кабинет вашего начальника Я.В. Билашенко (куда я был приглашен для оказания мне «профилактической порки») и наш символический с товарищем Билашенко диспут (когда я попытался ему доказать, что изображенная на гравюре клетка на самом деле грудная, а пульсирующее на ладони сердце готово раздвинуть решетки и, осветив своим порывом камеру, вырваться из темницы на свободу), в результате закончившийся тем, что товарищ Билашенко со словами «вы эти ваши фигли-мигли бросьте!» встретил мою импровизацию в штыки, пообещав при этом накормить меня «березовой кашей» или надрать на худой конец уши.
Вы, конечно, припоминаете, какими некрасивыми словами товарищ Билашенко меня обзывал. А ведь он – главный редактор главного печатного органа нашей области.
Он на меня кричал. Он обзывал меня преступником, швалью, мразью, жучком… Он даже ругался матом!
И тогда я ему напомнил, что все-таки не к лицу выражаться таким вот образом руководителю такой солидной газеты.
И что же он? Он откровенно рассмеялся мне прямо в лицо. И, честно говоря, были даже мгновенья, когда я просто боялся, что он меня ударит.
Ну, а теперь, пожалуй, уместно подвести окончательную черту.
За то, что я такой «шарлатан», мне, конечно, очень стыдно.
Зато после художника останутся картины.
А после вас, напоминая царапину на подрамнике, останется ваш фельетон.
А. Михайлов
12 февраля 1971 г.
…Вот это письмишко мне Федор Васильевич и показал. Даже не показал, а, поигрывая тесемками от папки, чуть-чуть ее приоткрыл, но так, чтобы мне было видно.
– Ну, что, – спрашивает, – не узнаете… да, да… получили… получили, вот, от вас письмо… и письмо, надо сказать, очень интересное… вдумчивое.
Чтобы я не забывал. Дедушка дедушкой, а у них тут на меня тоже кое-что припасено.
И, аккуратно завязав тесемки, задвинул ящик обратно. Как будто забил мне ответный гол. И теперь у нас ничья.
А вот какой ответ прислал мне через дочку Лаврентьевны Толя.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?