Читать книгу "Запрещённая фантастика – 3"

Порядок. Можно засунуть всё барахло назад в сумку, и двигаться к выходу – повязка телесного цвета на руке незаметна. Почти.

Плохо только то, что рука онемела, и пальцы уже не слушаются.

Значит, нужно скорее перебираться в метро.

Но чтоб зайти в метро незамеченной камерами наблюдения, с новой, автоматически распознающей лица, супер-программой, нужно… Вот именно.

Уже перед самой дверью она быстро открыла сумку, убрав пока на пол лежащий сверху пакет. Вот. Голубая кофточка – бежевую спрятать на дно. Теперь – пластолицо. Хорошо, что со времён второй части фильма «Миссия невыполнима» эта технология шагнула «в народ» – недёшево, но как прикольно разыграть – скажем, подчинённых. Друзей на Хэллоуин, или день всех влюблённых. Или супругу!..

Завершая маскарад, она нацепила русый парик. Проверила, ровно ли сидит – зеркальце всегда в кармашке любимой сумки.

Вроде, порядок.

Теперь пакет назад – в сумку.

Вперёд!

Дверь «служебного помещения» в намеченном ей заранее девятиэтажном доме открылась легко: изнутри она отпиралась, как она убедилась заранее, простым поворотом ручки. В коридоре подвала никого не было. Отпереть дверь подвала… Теперь на первый этаж. Фу.

Она отворила дверь парадного: на город давно опустились сумерки. Поэтому не очень хорошо видны крохотный скверик, и бабушки на скамейках под редкими фонарями: возящиеся с детьми, или наблюдающие за ними. Коляски, песочница с разбросанными в ней яркими пластиковыми игрушечками. Малышня: розовые платьица, зелёные шортики-маечки… Бр-р!..

Нет, это – точно не её!

Теперь осталось лишь как можно непринуждённей, словно она – обитательница дома, пройти вон туда. К призывно горящей в ста метрах большой красной букве «М».

Затылком чуя, что всё равно все незнакомые женщины, на несколько мгновений оторвавшиеся от «почётных обязанностей» присмотра за внуками-внучками, буравят ей спину цепкими, словно у агентов спецслужб, взглядами, она всё-таки смогла заставить ноги двигаться неторопливо и спокойно.

Вот и перестали буравить спину. И она – у цели.

Вынуть пакет с использованными инструментами, пропитанными кровью тампонами, шприцами и прочим. Бросить в урну у входа. Чип-идентификатор – туда же.

Не оставлять же его себе на память после всего этого?!

В метро Ирина вошла, невольно поправив сумку на плече: вот её она спрятать пока не может – некогда! И запасную взять было невозможно: слишком объёмистая штука! Подозрительно!

Да и ладно. Она, собственно приготовила сюрпризец для тех, кто будет отслеживать её – по сумке-то точно не найдут.

Жетоны озаботилась купить заранее: лежат в трёх карманах джинсов. Не слишком сподручно опускать в старинную прорезь для динозавров-ретроградов левой рукой… Зато – абсолютно анонимно, а не так, как с универсальным проездным!

Поезд метро не заставил себя долго ждать: в их городе интервал не больше трёх минут. Ещё она порадовалась, что сейчас – пока ещё час пик. Те, кто начинал работу в десять, как раз возвращаются домой. А домой на метро возвращаются сейчас почти все «простые труженики» – особенно после того, как новый Указ заставил частных владельцев, занимающих центральные улицы города не-муниципальным транспортом, выплачивать налог или штрафы даже больше, чем за страхование собственно автомобиля.

Только чиновники высшего ранга имеют право там бесплатно рассекать, зачастую даже наплевав на правила дорожного движения. А обыватель теперь пользуется автомобилем преимущественно для того, чтоб съездить пожарить шашлыки на природе.

На уикенд.

Поэтому и продажи машин в городе, да и стране, упали на порядок. Да и … с ним.

Вагон, плавно покачиваясь на неровностях пути, быстро увозил её прочь от того, без чего она – не добропорядочная законопослушная гражданка, а правонарушительница.

Чип…

Нужен в любой больнице, маркете, любом общественном учреждении.

Разумеется – при приёме на работу. Входе в банк. Да что там – даже при пользовании общественным туалетом!

Она крепко держалась за поручень, старалась глубоко и ровно дышать, потому что то ли от стресса, то ли от наркоза, ноги подгибались и голова начала кружиться.

Вокруг серые лица, равнодушные и усталые после трудового дня. Никто ни с кем не разговаривает. Сидящие тюкают, или читают что-то на айфонах или планшетниках. Стоящие, которым не так повезло – просто смотрят отрешённо в окна, на проносящиеся мимо чёрные колбасы кабелей, или тоже читают или тюкают, держась другой рукой…

Ей иногда, в минуты депрессии, хотелось быть художницей – запечатлеть бы вот такую картину, и назвать: Равнодушие с большой буквы!

Хотя она отлично понимала: люди-то ни в чём не виноваты. Такими равнодушными и занятыми лишь собой и своей семьёй их сделала система.

Система обезличивания. И тотального контроля.

Впрочем, её сейчас как нельзя более устраивала такая обстановка: она тоже – одна из тысяч. И камеры, установленные по две на вагон, чтоб «бдить» в оба его конца, несомненно, покажут её тем, кто дежурит сейчас в операторской Прокуратуры, и Центральной диспетчерской транспортной системы.

Но вот идентифицируют её – едва ли. Впрочем…

Ей как раз пора переходить на другую ветку.

Перейти удалось легко: основной пассажиропоток не ехал в Огрехово-Марьино. Поскольку там – промышленный район, а не спальный. Ей удалось даже сесть: в переднем конце вагона освободилось место, и теперь за телами остальных пассажиров её наверняка видно плохо: камеры расположены в центре вагонов, на потолке.

Однако через двадцать минут поезд добрался до конечной: пришлось переходить и пересаживаться на встречный.

Поездка в противоположный конец линии заняла ещё час. Но теперь пришлось уже из метро выйти, и за скопищем киосков, торгующих сигаретами-пивом-жвачками-газетами-и-прочей-требухой, переодеть очередной парик: теперь она – коротко стриженная брюнетка.

Сумку она запихала в огромный пластиковый пакет с кричаще-яркой рекламой какого-то иностранного престижного супер-авто: ах да – «Тойджёты»!

Теперь в метро было куда менее людно. Она села свободно, достала простую бумажную книгу. Планшетник, к которому так привыкла и привязалась, как к самому полезному инструменту, пришлось оставить дома. Иначе её мгновенно отследили бы и по нему, даже выключенному, и здесь – под пятьюдесятью метрами земли, и метром – бетона! Недаром же передатчики сигнала есть в каждом вагоне и на каждой станции.

Ещё через час она осталась в вагоне практически одна.

Вышла на конечной, и пересела, уже не пытаясь выйти из метро, в поезд противоположного направления. Можно расслабиться и отдышаться: а то – вон, молодухи-студентки косо поглядывают. Наверняка на ней лица нет – настолько искажены черты даже под пластокожей: от боли и страха. А откинется-ка она на спинку, и подремлет. Народу уже мало, и большинству всё-таки – не до неё и её проблем. У всех хватает и своих. И вообще: она не боялась «свидетелей». А боялась только камер и их программ.

Перед пересадочной станцией она отвернулась к торцу вагона, и нанесла новый, агрессивный грим на пластолицо: попробуй-ка кто на её теперь ярко раскрашенное личико не оглянуться! Она сознательно использовала то, что вызывающе ярко красятся как раз начинающие в это время «смену» «ночные бабочки»!

Ещё через час она наконец вылезла на поверхность, сделав ещё три пересадки, и оказавшись в отдалённом пригороде – Щертаново. На небольшом пятачке, окружавшем место выхода из подземки – тишина и покой. А вот и то, что ей нужно: стоянка такси.

Она подняла руку, потопав носком туфельки. Тотчас один из весёлых таксистов, словно затылком почуяв клиента, оторвался от «интереснейшего» разговора с такими же черномазыми таксистами из явно – ближнего зарубежья, и быстро подошёл:

– Дэвушка – такси?! – она кивнула, – А куда дэвушка желаэт?

– Мядведково.

– Скока даёшь, уважаемая?

Она назвала плату – такую, чтоб он поторговался. Иначе мужчина мог с подозрением отнестись к слишком большой сумме. Он так и сделал – начал растопыривать пальцы веером, причмокивать, и раскачивать головой, притворно возмущаясь.

Сторговались минуты за две – нормально.

Таксист оказался весёлым и даже с юмором: развлекал её рассказами о семье, которую надо кормить, и какие у него «замэчательные три пацана-наслэдника», и «дочка-умничка», и как трудно сейчас с наличкой, и выездами на родину каждые три месяца – «режим, чтоб им трэснуть, бьюрократам ванючым»!

Насчёт бюрократов она была полностью согласна, и даже поддакнула – правда, уже через силу.

Потому что в тесноте и тепле салона её начало подташнивать – сказывалось, похоже, окончание действие снотворного-анастетика. Да и крови из запястья вышло немало: весь толстый бинт, который она постелила на дно пакета, когда держала руку над ним, углубляя разрез, был пропитан чуть не насквозь, как она сейчас с содроганием вспоминала. Шофёр попался догадливый:

– Э-э, ты с карпаратыва, что ли?!

– Да.

– Пажалуста, машину нэ запачкай, да? Если что – скажи. Я астанавлю!

– Хорошо.

Через пять минут действительно пришлось остановить – голова жутко кружилась, и её замутило так, что пришлось отойти к мусорным контейнерам у стены какого-то склада. После чего выложить на их дно содержимое желудка.

Жутко завоняло кислятиной. Она отошла было – но стремглав метнулась обратно. И её снова вырвало. Чёрт!

Не надо было столько мяса есть «про запас»! Для поддержания «тонуса».

Когда села снова в машину, таксист уже не разговаривал, а только иногда оглядывался с подозрением: не замутит ли странную пассажирку опять?

Успокоился мужчина лишь когда она честно и быстро расплатилась.

Теперь предстояло самое сложное: сделать так, чтоб с этого места её путь нельзя было отследить собаками. Или квадрокоптерами.

Она специально попросила остановить под густыми кронами деревьев – сверху проезжая часть дороги точно не просматривается. Значит – только собачки. Хорошо, что голова и тошнота почти прошли. Такси быстро уехало: тут-то клиентов точно нет!

Она осмотрелась: на пустынной улице почти никого: так, группка полупьяных подростков, да какой-то мужчина, явно торопящийся домой со смены.

Ирина достала пакетик. Вскрыла. Порядок: можно перчить так, как ей хочется: много, и по всем направлениям! Двигаясь по тротуару, она продолжала трясти пакетик: но вылетали уже лишь отдельные крупинки. Она достала второй: нате же вам!..

Вот и дом. Она не без труда добралась пешком до третьего этажа, где находилась безликая съёмная квартира. Отперла, распахнула дверь…

Ф-фу, никого!

Пройдя в ванну, она глянула в зеркало.

Боже!

Такого дикого взгляда не то что таксист – а и родная мать испугается! Если бы она у неё была, а не подбросила в интернат для «нежелательных» детей… А годы, проведённые там, навряд ли когда изгладятся из её памяти!

Собственно, ей поэтому не страшны и «репрессии» со стороны Закона: поместят в Изолятор? Пожалуйста! В тюрьму? Да сколько угодно – ничего принципиально нового там для неё уже не найдётся!!!

Она сняла наконец фальш-лицо. Плеснула в разгорячённое своё чуть тёпленькой белёсой водички, что текла из-под крана.

Ну вот и полегчало.

Так. Есть сейчас – не хочется. Помыться бы…

Но она не рискнула вымыться вся – не внести бы заражения какого. Помыла только зудящие ноги: одной рукой делать это было неудобно. Но уже привычно. Да и наркоз отошёл: в ладони покалывало и «выворачивало» сустав запястья.

Плевать.

Жаль, конечно, что туфли придётся оставить пока. Да и то: чтоб не выглядеть на улице идиоткой, пришлось одеть не удобные кроссовки, а их.

Имидж обязывает.

Она прошла в единственную комнату, села у стола. Перебинтовала уже капитально рану-разрез. А ничего – неплохо она, вроде, выглядит. Осталось съесть антибиотик, нанести на рану левомиколь, снова завязать. Затем сходить в туалет, снять верхнюю одежду, да завалиться спать! Планы намечены.

Почему же так трудно заставить тело «приступить к исполнению»?!..

Серый рассвет проник в комнату незаметно.

Она открыла глаза уже с осознанием того, что сделала что-то нехорошее, неправильное.

Потом вспомнила.

Да, вот эта чужая, с казённой, словно в казарме, обстановкой, и покрытым ржавыми потёками и отваливающейся штукатуркой потолком, комната – её новое обиталище. Временное, разумеется. Потому что очень скоро через компьютер просмотрят все сдаваемые в наём квартиры в этом районе, и её вычислят. Поэтому она и оплатила всего месяц – сегодня ночью она – даст Бог! – переберётся на вторую «явку». Не зарегистрированную ни в каких базах данных. Где её уже ждут приготовленные… Вещи.

Из холодильника она достала пакет купленного заранее молока. Вот на полке и пачка Геркулеса. Ковшик. Включить старую конфорку… Через двадцать минут она поела. Вкуса не ощущала. Рука побаливала, но не сильно – так, словно книзу тянет.

Ну что? Включить телевизор?

Не хочется.

Она заправила постель. Легла сверху на покрывало. Подумать…

Но почему-то думалось плохо. Да и зачем ей ещё и ещё раз проигрывать в голове все действия, которые она наметила?! Ведь теперь-то – отступать точно некуда! Нужно идти до конца! И если дойдёт до крайности – то есть, сбежать через границу по официальным, так сказать, каналам, не удастся, придётся использовать неофициальные. Нарушив ещё пару Законов. Э-э, какая теперь разница – одним больше, одним меньше…

Глаза сами собой почему-то закрылись, и она не заметила, как снова провалилась в чёрную вату.

Проснулась уже в обед.

Есть не хотелось. Но она заставила себя сварить полпакетика пельменей – надо! Иначе организм ослабеет, и рана будет заживать плохо.

После еды пришлось снова лечь – иначе лихорадка желания действовать немедленно заставила бы её выкинуть какую-нибудь глупость! А этого – не надо. План!..

Поужинала остатками пельменей. Снова полежала.

Когда стемнело, вышла в коридор. Окинула ещё раз взглядом квартиру – нет, не жильё. Казарма. Временное пристанище. Зал ожидания – вокзала или аэропорта. Значит – снова вперёд!

Вышла из подъезда, никого не встретив. На улице внимательно осмотрелась. Парочка автолюбителей на стоянке – копаются в моторе отечественного драндулета. Нервно крутят, и вытаскивают оттуда испачканными маслом руками что-то большое, при этом истово матерясь: нормально. Мужик с собачкой. (Собачка, кстати, симпатичная – такса!) Бабушка на лавке.

А вот это – странно: бабушка – в такой час!

Дышит воздухом? Отдыхает от внуков? Перецапалась с зятем? Э-э, ладно.

Ирина, зябко поёжившись, двинулась прогулочным шагом вперёд – к окружной дороге. Не прошла и пятидесяти шагов, как перед лицом что-то, тихо жужжа, опустилось.

В глаза ударили лучи мощных прожекторов – полицейский дрон!

Что-то щёлкнуло металлом, и сознание затопил вежливый женский голос:

– Пожалуйста оставайтесь на месте! Иначе мы вынуждены будем применить силу!

Она оглянулась: точно! Вот за спиной нарисовались и «автолюбители», и мужик – уже без таксы, и давешняя «старушка»! Не иначе как – тоже сотрудник с пластолицом!

Чёрт.

Накрылась … её мечта о свободном «волеизъявлении»!

Кабинет, куда её ввели, отличался спартанской простотой: закрашенные до половины мерзкой зелёной краской стены, мощная лампочка под железным колпаком на потолке, казенного вида стол, похоже, оставшийся здесь со времён дедушки Сталена, рядом – привинченный к полу табурет.

Напротив табурета, за столом, уже сидел подполковник. На Ирину не посмотрел, поскольку вчитывался в какие-то бумаги. Затем взор всё же поднял. Из-под набрякших век на неё глянул тяжёлый прищур покрасневших глаз. Выражение их… Напомнило о танках. Такое же непреклонно-непробиваемо-уверенное:

– Садитесь, задержанная.

Ирина села. Конвой вышел.

Подполковник представился:

– Я – подполковник Службы Национальной Безопасности Малков Алексей Васильевич. Ваше дело передали мне.

Ирина никак на это заявление не отреагировала.

Подполковник чуть усмехнулся:

– Да, понимаю. Вам сейчас подай адвоката, и вы потребуете соблюдения своих законных гражданских и человеческих Прав.

– А что? – Ирина не могла тоже криво не усмехнуться, и не поиронизировать, – Разве кто-то уже отменил статью Конституции двадцать один пункт два?

– А, это – про запрет на пытки, насилие, и прочее «жестокое или унижающее человеческое достоинство обращение или наказание». Хм-м… Нет. Никто не отменял. Но к вам эта статья просто не имеет отношения. Вас никто ни пытать, ни подвергать насилию не собирается. Просто Государство, теперь уже – в моём лице, старается довести до вашего сознания тот факт, что нарушать утверждённые Правительством Законы никто не имеет права. И выполнение материнского долга – ваша святая обязанность. Перед Родиной.

– Вот только не надо взывать к моей сознательности и совести!

– Собственно, и не собирался. Более того: этот наш разговор – чистая формальность. Поскольку доказательств вашего преступного замысла и нарушений десятка статей Законодательства и без ваших признательных показаний больше чем достаточно. Н-да.

Кое-что несомненно потребовало мужества и сложной подготовки. Хотя бы операция по удалению чипа-идентификатора. В абсолютно неподходящей обстановке. Или добывание ключа от спецзамка. Где взяли, конечно, не скажете?

Ирина промолчала, отведя глаза в сторону: говори себе, говори, подполковник…

– Далее, вызывает уважение то, что вы смогли сравнительно легко «разобраться» со спецконвоем Прокуратуры. Где-то обучались? Консультировались?

После паузы, убедившись, что она продолжает отмалчиваться, глядя в угол, Малков вроде бы даже с сочувствием сказал:

– Подготовка второй явочной квартиры, в нежилом доме, и приготовленный подержанный велосипед тоже вызывают определённое уважение. Поскольку указывают на нетривиальное мышление и планирование. Но другие ваши действия говорят о… Самом банальном дилетантстве и наивности.

Например, предварительный осмотр вами три месяца назад заброшенного дома в селе Распадково, в восьмидесяти кэмэ отсюда, и покупка дров и продуктов. Разумеется, мы опросили бы и свидетелей, но эти действия так и так не прошли бы незамеченными. Даже если бы не имелось патрульных дронов-беспилотников, несущих круглосуточное дежурство над городом и всей областью. Тогда-то вы были… ещё с чипом.

Не сомневайтесь: вашу вторую квартиру и основную берлогу-дом мы уже обыскали. Отпечатки пальцев сняли, запасы продуктов и зимнюю одежду изъяли. Так что, как я уже сказал, состав преступления и все необходимые доказательства налицо. Равно как и нет никаких сомнений в том, что вы обладаете так называемым сильным характером, стремлением к независимости, несгибаемой волей, и трезвым аналитическим умом.

Это отлично.

А если бы добавить ко всему этому ещё и соответствующее обучение…

Словом, не буду ходить вокруг да около: я предлагаю вам стать одной из наших сотрудниц.

Впервые Ирина оказалась по-настоящему удивлена!

Надо же! Ей предлагают… Она постаралась очень уж явно своё замешательство не показать.

Но…

– Избавит ли меня моё согласие от…

– Принудительного оплодотворения? Нет. И официально – с зарплатой и начислениями в пенсионный, мед. страховку и т.п. – работать на нас вы в любом случае сможете начать лишь после того как родите. И ваш ребёнок будет передан в соответствующее учреждение. Таковы наши правила.

– Тогда не вижу смысла соглашаться. – она снова отвернулась, подумав, что ребёнок – просто ещё один рычаг воздействия на неё. Потенциального будущего агента. И, вероятно, самый сильный рычаг!

– Я мог бы привести вам разные доводы в пользу…

– Нет. – она уже не меняла направления взгляда и делано-равнодушной интонации.

Он побарабанил пальцами по столешнице. Затем несколько разочарованно, как ей показалось, вздохнул:

– Не смею настаивать, учитывая ваш… Характер. Однако, уважаемая Ирина. Если всё же передумаете – просто сообщите обслуживающему персоналу, что желаете со мной встретиться. Повторяю: я – Малков…

Она перебила:

– Алексей Васильевич. Подполковник СНБ.

– Ваша память тоже заслуживает уважения. Особенно то, как вы всё схватываете даже в условиях стресса. Так что? Может, всё-таки желаете что-нибудь мне сказать?

Она снова промолчала, даже не глянув в его деланно спокойное лицо.

Подполковник нажал кнопку под столешницей.

В клинике всё сверкало чистотой и стерильностью – не то, что в патрульном «Тигре», в который её, не особо церемонясь, затолкали четверо здоровенных бугаёв: ОМОН!

Таких не купишь на электрошокер, или газовый пистолет. Поэтому она и не пыталась. (Собственно, ничего этого у неё и не осталось.)

И сейчас всё её хозяйство – то, что ей оставили в карманах джинсов. А немного же там осталось после тщательного обыска: пакет с прокладкой да носовой платок…

Вряд ли это поможет ей сбежать. Хотя… Посмотрим.

Её провели по длинному коридору. Ввели в какой-то кабинет. Мужчина в белом халате, сидевший там за столом, при виде делегации нахмурился:

– Это – вчерашняя? Ирина… Как там её?..

– Баталина, доктор.

– Хорошо. Идёмте.

Новый поход по коридору. Она не пыталась протестовать или сопротивляться: знала, что только доставит этим удовольствие своим очередным мучителям. Но ничего сделать не сможет. Эти – профессионалы. А запасного плана у неё не было. Пока – не было.

В просмотровой оказалось просторно. Шкафы с медицинским оборудованием вдоль стен, выложенных белым кафелем: далеко от агрегата, стоящего в центре. Очевидно, чтоб жертва-пациентка не могла ни до чего дотянуться, чтоб использовать как оружие.

Разумно. Видать, уже были прецеденты.

– Сами разденетесь, или вам помочь? – командир омоновцев говорил не грубо, но чувствовалась в голосе какая-то сталь и авторитетность. …рен с ними, пусть себе пялятся – брыкаться или рыдать она не станет!

Ирина разделась донага. Коробка для одежды стояла тут же – у массивного корпуса аппарата. Когда в коробку упал последний предмет её туалета – простые хлопчатобумажные трусики! – ту унесла в угол печально-сосредоточенного вида медсестра. После чего из просмотровой удалилась.

Ирина осталась один на один с четырьмя мужчинами в масках-капюшонах и доктором. Мужчины – надо отдать им должное! – не причмокивали и не вздыхали. Просто смотрели. И во взглядах читалось не вожделение или восхищение, а настороженность: как бы хитро…опая нарушительница Законодательства не попыталась выкинуть ещё какой фортель!..

Доктор не слишком вежливо указал ладонью:

– Прошу.

Она забралась на выдвижной стол. Омоновцы затянули ремни-крепления: на кистях, локтях, ещё три – на туловище, и три – на ногах. А неплохо тут с подстраховкой.

– Постарайтесь не шевелить…ся. – доктор, похоже, вспомнил, что за последние сутки она не слишком считалась – не то что с такими предупреждениями-указаниями, а и – с самим Законом, и прикусил язычок. Но она уже не видела смысла сопротивляться и дёргаться: если она начнёт, ей просто вкатят снотворное.

А, может, это и есть – лучший выход?

Тогда она по-крайней мере ничего не…

Нет. Это выход – трусливый. Она хотела убедиться, что эти сволочи действительно сделают с ней это. То, что столь мерзко звучит: осеменят!

Убедиться, чтоб…

Отомстить? Вряд ли.

Эти люди ни в чём не виноваты. Они – простые исполнители.

Или это её подсознание стремится отомстить тем, кто принял этот Закон, вписал эту статью в Конституцию?! Некоторые ещё даже живы…

Но любой Закон – просто бумажка, которую утверждают большинством голосов. А вот тот, кто её разработал, уже давно там – на небесах. Или, скорее, в аду!..

Особенно если сбылись проклятья всех тех несчастных, которых заставили пройти все круги этого свинства, этого унижения!

Так что мстить пока, кажется, некому… Нет, она хотела испытать всё будучи в сознании – не для мести.

Но для чего?!

Она пока точно не знала.

Но чувствовала, ощущала где-то глубоко внутри себя – так надо!

С мягким жужжанием стол въехал под тубус томографа, и по её телу пробежала голубая полоса света от головки сканнера: туда и обратно, от макушки, до пальцев ног.

Доктор, смотревший в огромный экран на стене, удовлетворённо хмыкнул:

– Здорова. Руку подлатаем. Чип кто ей вставит обратно?

– Не беспокойтесь доктор. Это не ваша проблема.

Доктор промолчал. Ткнул пальцем в кнопку. Стол с Ириной выехал обратно.

– Прошу теперь в… Процедурную.

Она подумала, что если бы он сказал «в осеменительную» – было бы правильней.

В процедурной-операционной ситуация повторилась: полупустой, отлично освещённый мертвящим голубоватым светом шести софитов колпака прямо в центре потолка, зал. И огромное, капитально привинченное к полу, кресло под этим колпаком.

Тоже с ремнями.

Она позволила равнодушным – не вежливым, ни грубым, а просто – сильным рукам омоновцев прикрутить себя и туда: словно завзятая мазохистка! Нужно прочувствовать до конца всю глубину своего унижения!

Когда доктор вводил расширители, а затем – и катетер, она почувствовала холодок.

Затем он нажал на поршень, и что-то словно взорвалось там, у неё в теле!

Что-то вязкое и тягучее заполнило её вагину!

Омерзительно!!!

Словно она – воздушный шарик, который шаловливые мальчишки тогда, в далёком детстве, наполняли водой, а затем сбрасывали сверху на крыши припаркованных автомобилей, чтоб услышать, как завывает сигнализация, и поржать, показывая пальцем на выбежавших полуодетых и злых хозяев, рассматривающих мокрые крыши и капоты!..

Она тоже сейчас взорвётся?!

Твари, вот твари, что же они с ней!..

Сознание словно стало меркнуть, и всё вокруг погрузилось в звенящую тьму…

Очнулась она на каталке – поняла это по тому, что колёсики иногда подрагивали на неровностях пола, а одно – переднее правое! – ещё и чуть поскрипывало.

Коляску везла та самая молчаливо-сосредоточенная медсестра – это Ирина обнаружила, чуть приоткрыв глаза, когда попыталась осторожно оглядеться.

А можно было не стараться осторожничать: четверо бугаёв в камуфляжной форме и в капюшонах с прорезями-глазами, неторопливо вышагивали по бокам каталки. Она попробовала пошевелить руками и ногами – ага, два раза! Привязана надёжно.

Впрочем, переезд длился недолго: медсестра ввезла каталку в распахнутую дверь какой-то комнаты, и Ирина поразилась: и стены и даже потолок обиты словно подушками – а, нет: это просто сплошной, очень плотный, пластик, под который подложен пружинящий материал. Словно она – в психушке.

А, ну да – какое-то время её будут содержать вот так: чтоб не дай Бог, не было попыток суицида! Всё верно: они же не знают, что её сознание устойчиво. И не подвержено срывам такого рода.

Медсестра, так и не сказав ни слова, просто посмотрела на старшего группы. Он скомандовал:

– Отстёгиваем.

Её освободили от ремней. Она продолжала лежать. Командир скомандовал:

– Сгружаем.

Те же равнодушные сильные руки приподняли её и положили прямо на пол. Каталку сестра вывезла. Затем вышел и ОМОН. Дверь захлопнулась, щёлкнув замком.

Она осталась лежать, уставившись в равнодушный чёрный глазок видеокамеры в одном из углов потолка.

Вот она и… осеменённая.

Зато – всё уже позади.

Однако радоваться рано. Если обследование, которое, как она знала, будет проводиться каждые три дня, покажет через три-четыре недели, что она не «подзалетела», процедуру повторят.

Сволочи.

Однако предаться приступу жалости к самой себе не удалось.

В замке повернулся ключ, дверь отворилась.

Незнакомый грубый голос:

– Она?

– Она. – а этот голос, вроде ей знаком… Где-то она только недавно его…

В дверь вошло несколько человек. Она даже не повернулась, чтоб взглянуть.

А зря.

Потому что дверь снова захлопнулась, и она чувствовала, слышала, что эти вошедшие остались здесь, с ней.

Вот один из них обошёл кругом. И встал так, чтоб посмотреть ей в лицо.

Глаза пришлось открыть.

О-о!

Это – тот судебный пристав, которому досталось из газового, и который тогда прикалывался. Что «Петрович», похоже, понравился. А вот рядом нарисовался и его напарник. А где же Петрович?!

Его не оказалось. Зато вместо него с приставами вошли ещё трое здоровенных и неприкрыто похотливо рассматривающих её, кобеля в защитной форме.

Она покосилась на глазок видеокамеры. Тип, получивший из газового, мерзко осклабился:

– Можешь не смотреть. Я попросил кое-кого из знакомых отключить видеотрансляцию и запись. У нас час. Готова?

Она сопротивлялась, конечно.

Кого-то почти укусила – но разжала зубы, когда её дёрнули за волосы. Другому умудрилась попасть пяткой в пах – мерзавец завыл, но быстро очухался.

Отчаяние и даже разученные приёмы и тренированные мышцы женщины ничего не могут сделать с похотью и желанием отомстить пятерых здоровенных извращенцев, как она поняла буквально через несколько секунд.

Её, словно морскую звезду, распялили на мягком пружинящем полу. Четверо удерживали, тип, получивший порцию сжиженного газа, пояснил, снимая штаны:

– Не волнуйся ты так. Мы же тебя не «повредим». Мы просто… Поспособствуем лучшему проникновению донорской спермы в глубь твоей кошечки. Для вящего, так сказать, улучшения качества осеменения!

После чего под смешки и одобрительные возгласы соучастников натянул презерватив и приступил.

Если бы в её желудке оставалась пища, она несомненно вырвала бы её – от омерзения! Потому что из поганого рта кроме довольного урчания и причмокивания несло перегаром и луком.

Но она давно ничего не ела. Поэтому просто отвернулась, чтоб не зарычать, доставив мерзавцам ещё и моральное удовлетворение…

Ей казалось, что всё это длилось гораздо дольше часа.

Но позже, при более трезвом осмыслении, она поняла, что всё закончилось даже намного быстрее.

Просто это её отчаяние, её неспособность достойно выбраться из дикой ситуации, и осознание этой неспособности, так терзали её сознание.

Но всё рано или поздно кончается.

Закончилось и зверская экзекуция.

– По-второй никто не хочет?.. – никто энтузиазма не выказал, – Ладно, пошли.

А он, похоже, у них за главного, этот козёл, получивший из газового… Ничего.

Она хоть и отворачивалась, рожи запомнила отлично. Ещё придёт черёд рассчитаться.

Правда, не скоро – раньше, чем она родит, отсидит за все «правонарушения», и «отработает» на Государство, свободы она не увидит. А этот тип за это время, разумеется, постареет. Быть может, обзаведётся детьми, если их ещё нет. Внуками. Станет добропорядочным.

Законопослушным Гражданином и налогоплательщиком.

Да и наплевать.

Для неё время не является помехой.

Эту рожу она узнает и после пластической операции!..

Подонки ушли, не забыв захватить использованные презервативы.

А умно. Даже если она потребует экспертизы, доказать, что её изнасиловали будет трудно: ведь только что ей вкатили из катетера… И сперма внутри – только донора.

Она позволила себе сделать то, чего не делала с пятилетнего возраста: свернулась калачиком и разрыдалась.

Отчаянно, взахлёб.

Охватывая руками опозоренное и «осеменённое» тело: тело-то ни в чём не виновато! Оно честно выполняло то, что требовала хозяйка! А она, она…