Электронная библиотека » Андрей Воронин » » онлайн чтение - страница 16

Текст книги "Я вернусь..."


  • Текст добавлен: 4 ноября 2013, 18:38


Автор книги: Андрей Воронин


Жанр: Боевики: Прочее, Боевики


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глава 12

Душещипательная история, которую адвокат Андрей Никифорович Лузгин рассказал Зимину по телефону – поскользнулся, упал, очнулся – гипс, – на самом деле, как верно заподозрил Зимин, была далека от действительности. История эта была гораздо сложнее и имела намного большую протяженность во времени, чем та дурацкая случайность, на которую сослался в телефонном разговоре господин адвокат. Нет, правда, где это видано, чтобы такие прекрасно упакованные, уверенные в себе, великолепно одетые, прилизанные, лощеные джентльмены вдруг ни с того ни с сего падали посреди людной улицы, напротив собственной конторы, поскользнувшись на каком-то там гололеде, ломали себе голени аж в двух местах и пробивали лбом дверцу собственного серебристого «мерседеса»?! Нет, оно, конечно, все под Богом ходим, да только лощеные джентльмены потому и выглядят такими благополучными, что ходят с оглядкой и, что самое главное, по правильной, нужной дорожке.

Дело тут было вовсе не в гололеде, а, как это часто бывает с такими вот прилизанными джентльменами, в обыкновенной человеческой жадности. Ну да, той самой, которая, по словам самого Андрея Никифоровича, сгубила великое множество фраеров. Андрей Никифорович, человек в высшей степени разумный, осторожный и многоопытный, повел себя в этой истории так же, как повел себя в истории с пресловутыми кассетами Мирон, то есть, грубо говоря, как дурак.

Прежде всего, Андрею Никифоровичу, не следовало в эту историю впутываться. Не надо было ему слушать Зимина вообще. Ну и что, что семьсот пятьдесят тысяч? Деньги эти были чужие, и нечего было разевать на них рот. Сделал бы то, о чем его просили, получил бы свой гонорар и горя не знал. Впервой ему, что ли, было иметь дело с чужими деньгами? Но вот не утерпел, поддался соблазну... Видно, тот понедельник и впрямь выдался несчастливым.

Да нет, снова не то. Прежде всего, в самую первую очередь, не следовало Андрею Никифоровичу спать со своей секретаршей. Или, если уж стало невтерпеж, если прелести великолепной Зинаиды Александровны так уж застили господину адвокату белый свет, гнать ее надо было из конторы – гнать взашей, как это сделал со своей секретаршей премудрый Адреналин сразу же после того, как попользовался ею. Неформальные отношения между шефом и секретаршей – вещь, в принципе, удобная, но, увы, чревата порой самыми непредвиденными последствиями. Прогнать Зинаиду Александровну взашей после первого свидания в неформальной обстановке Андрей Никифорович не решился – рука не поднялась. Уж очень хороша была Зинаида Александровна – и в постели, и на рабочем месте, и на людях, и в обществе... Такую секретаршу в наше время черта с два найдешь, такую воспитывать надо, растить, холить и лелеять. И натаскивать, как фокстерьера, не жалея времени и сил...

Без Зинаиды Александровны у Андрея Никифоровича застопорилась бы вся работа на весьма неопределенный срок, возможно навсегда. А постель?.. Да такую любовницу днем с огнем не сыщешь! Таких нынче просто не делают, вот что. Разучилась мировая промышленность выпускать таких любовниц. Нынешние, молодые, плоскогрудые и ногастые лахудры только и умеют, что мычать, извиваться да тянуть из мужика деньги, причем последнее они делают наиболее профессионально. Зинаида Александровна в этом плане тоже была представительницей вымирающего вида. Любовью она занималась с полной самоотдачей, неистово и страстно, поразительно умело и неутомимо и настолько изобретательно, что ей бы даже Эдисон позавидовал. А главное, что через пять минут после бурного, неистового секса, если того требовали обстоятельства, она вновь была холодна и деловита, корректна и идеально одета и подмалевана – словом, хоть сейчас на светский раут. Андрей Никифорович еще только начинал приходить в себя и искать на полу брюки, не говоря уж о галстуке, который почему-то всегда оказывался в самых неожиданных местах – на люстре, к примеру, – а в конторе уже царил идеальный порядок, и Зинаида Александровна подавала ему чашечку кофе с рюмочкой коньяка, а заодно и список назначенных на остаток дня встреч с клиентами. Ну и кто, скажите на милость, пребывая в здравом уме, решился бы по собственной воле отказаться от услуг Зинаиды Александровны?

Вот он и не решился и впервые пожалел об этом поздним вечером того несчастливого понедельника, лежа на шелковых скользких простынях в уютной, со вкусом обставленной холостяцкой квартирке Зинаиды Александровны, глядя, как мигает за окном неоновая реклама, и вполуха слушая полусонную болтовню своей секретарши.

– Боже, как я устала от этой страны, – говорила Зинаида Александровна, прильнув гладкой прохладной щекой к горячей безволосой груди Андрея Никифоровича. На голой этой груди, помимо слегка взлохмаченной, но все равно прекрасной головки секретарши, лежал еще и галстук господина адвоката – как всегда, в самом неожиданном месте. – Вы знаете, ведь моя бабушка по материнской линии была фрейлиной императрицы...

В постели они тоже обращались друг к другу на "вы" и по имени-отчеству. Это придавало сексу особую пикантность и притом исключало опасность проговориться при посторонних – при жене господина адвоката, например.

Господин адвокат рассеянно погладил Зинаиду Александровну по гладкой спине, с удовольствием окинул взглядом ее великолепное стройное тело, отчетливо выделявшееся на фоне темно-синей простыни, и сказал:

– Фрейлина... Да, похоже. Вы похожи на внучку фрейлины.

При этом он попытался прикинуть, сколько в таком случае его секретарше должно быть лет, но довести свои вычисления до конца просто не отважился. Нет, почему же... Фрейлинами были и девочки... кажется. А потом революция, ссылка, эмиграция какая-нибудь – в общем, не до личной жизни. Родила поздно, лет в сорок, и дочь ее тоже поздно вышла замуж и поздно родила... Говорят, поздние дети – самые удачные... Но все равно, все равно... А, черт, какая разница!

Внучка фрейлины... Андрей Никифорович осторожно, не причиняя боли, но сильно сдавил ладонью округлую, выпуклую и восхитительно упругую ягодицу секретарши. Зинаида Александровна в ответ слегка прогнулась, как разомлевшая от тепла и ласки кошка, обвила ногу адвоката своими великолепными ногами, и он ощутил бедром горячее нежное прикосновение и легкое покалывание упругих вьющихся волос. Внучка фрейлины... Андрей Никифорович опять почувствовал растущее возбуждение. Внучка фрейлины! В этом было что-то чертовски будоражащее, порочное, никем ни разу не испытанное. Веера, реверансы, кринолины, свечной воск, потупленные глаза и бешеное распутство под опущенным балдахином... Да, Зинаида Александровна наилучшим образом вписывалась в эту картину.

– Царство победившего хама, – продолжала между тем секретарша, не забывая плавно потираться о бедро Лузгина. – Как я от этого устала, если бы вы только знали! Устала с самого рождения, заранее и навсегда... Мне здесь душно, плохо. Ведь есть же места, где все не так! Женева, Цюрих, Париж... Или Беверли-Хиллз, например.

Андрей Никифорович внутренне поджался. Про Беверли-Хиллз он сегодня слышал уже во второй раз. Первый раз – от Зимина, когда тот соблазнял его большими деньгами и сулил блестящую карьеру в самом фешенебельном из пригородов Сан-Франциско, и вот теперь, вторично, от своей секретарши, которая во время их с Зиминым беседы, между прочим, находилась в приемной, за тоненькой перегородкой, за дверью... Это могло быть совпадением, в которые так не верил адвокат Лузгин, а могло и не быть.

– Клянусь, если бы у меня были деньги, я бы здесь и минуты лишней не задержалась, – щекоча горячим дыханием щеку Лузгина, с жаром вымолвила Зинаида Александровна. – Все бы бросила, слова бы никому не сказала...

Тут возбуждение господина адвоката, к началу разговора достигшее уже вполне приличных размеров, вдруг резко пошло на убыль, и в близости горячего, упругого и шелковистого женского тела ему почудилось что-то неприятное и даже опасное, словно не женщина рядом с ним лежала, а здоровенная голодная анаконда, способная, по слухам, умять человека в один присест, не затрудняясь даже пережевыванием пищи. Слова бы не сказала... Это что, намек?

– Что мне, в сущности, надо? – все так же нежно бормотала секретарша, лениво обводя наманикюренным пальцем сосок Андрея Никифоровича. – Я закоренелая холостячка с минимальными запросами... Тысяч двести, двести пятьдесят... Это же смешно, ей-богу.

– Действительно, смешно, – напряженным голосом сказал Лузгин, осторожно от нее отодвигаясь. – Двести пятьдесят тысяч! О чем тут, в самом деле, говорить? Смех, да и только!

Возбуждение его увяло совсем, скукожилось и безжизненно завалилось на бок, из горячего, пульсирующего и твердого вдруг сделавшись холодным и сморщенным, как соленый бочковой огурец.

– Конечно, смешно, – сказала Зинаида Александровна, снова придвигаясь к нему вплотную и обхватывая вялое средоточие адвокатской сексуальности своими умелыми пальцами. – Если от семисот пятидесяти отнять двести пятьдесят, останется пятьсот. Полмиллиона! Неужели этого мало? По-моему, вполне приличный стартовый капитал для талантливого юриста в самом расцвете творческих сил!

Смысл этих речей столь разительно контрастировал с ее нежным полусонным голосом и, главное, с умелыми и осторожными движениями ее ловких пальцев, что Андрей Никифорович неожиданно полностью потерял контроль над собой.

– Совсем рехнулась, сука! – взвизгнул он и, оттолкнув Зинаиду Александровну, кубарем скатился с постели. Предмет его мужской гордости при этом чуть было не остался у секретарши в руке, но та, в отличие от шефа, самообладания не потеряла и успела вовремя разжать пальцы. – Ты что, б..., потаскуха, шантажировать меня вздумала?!

– Как это пошло, – грациозно садясь на постели и нашаривая на тумбочке сигареты, с отвращением произнесла Зинаида Александровна. – Царство победившего хама... Какой это, в сущности, нонсенс – интеллигенты в первом поколении! Потри такого интеллигента салфеткой, сними тоненький верхний слой, и обнаружится все тот же хам – грязный, подлый, заскорузлый, ничего не признающий, кроме грубой силы... Жадный... Животное в галстуке.

– Не у всех же бабушки были придворными б...ми, – парировал господин стряпчий, трясущимися руками натягивая штаны. – Надо же, до чего живучая порода! Давили вас, давили... Рептилия замшелая, секретутка с собачьей родословной, а туда же – шантажировать! Денег ей... Париж, блин! Женеву ей подавай!

– Вы забыли надеть белье, – холодно и вместе с тем томно заметила Зинаида Александровна, полулежа на постели в своем натуральном виде и изящно поднося к красивым губам зажженную сигарету. – Боюсь, ваша супруга будет несколько шокирована такой забывчивостью.

– Срать я хотел и на супругу, и на белье, и на тебя, потаскуха, – грубо ответил Лузгин, но трусы свои забытые все же подобрал и, скомкав, затолкал в карман.

Зинаида Александровна величественно и непринужденно пропустила очередное оскорбление мимо ушей. Она боком, очень грациозно села на постели, поджав под себя красивые ноги, и, казалось, целиком сосредоточилась на процессе курения. Длинные ресницы ее были томно опущены, на красивых, округленных для затяжки губах играла загадочная полуулыбка, изящные пальцы с идеально ухоженными ногтями привычно и как-то очень по-светски сжимали длинный костяной мундштук, и была она все-таки чертовски, ослепительно хороша – внучка фрейлины, красавица, распутная скромница, светская львица... Древняя рептилия, во всей своей наводящей ужас красе вынырнувшая вдруг из тихого омута. Глядя на нее, Андрей Никифорович вдруг почувствовал себя каким-то маленьким, неуклюжим, смешным и грязноватым – действительно, выбившимся из грязи в князи хамом, этакой зловонной сморщенной горошиной внутри тонкой, хрупкой и пустой золоченой скорлупы.

Он рывком затянул под воротом сорочки галстук, оправил пиджак, наклонившись, пригладил перед туалетным зеркалом волосы, выпрямился и расправил плечи. Шок уже прошел, Андрей Никифорович взял себя в руки и вспомнил о том, что брань и оскорбления никогда и никому не помогали в улаживании по-настоящему трудных и сложных проблем. Господин адвокат вернулся в свою золоченую скорлупу, закрылся в ней, задраился наглухо и напоследок опустил на лицо непроницаемое забрало джентльменской невозмутимости.

– Прошу меня простить, – корректно и сухо сказал он, глядя поверх гладкого голого плеча Зинаиды Александровны на вспышки рекламы в замерзшем окне. – Боюсь, я позволил себе проявить недопустимую несдержанность. Мне бы очень не хотелось, чтобы этот прискорбный инцидент как-то повлиял на... э... наши профессиональные взаимоотношения. Я... Словом, вы должны меня понять. Мужчины очень не любят, когда их бьют по... гм... ниже пояса.

– Да, – не поднимая глаз, согласилась Зинаида Александровна и, округлив губы, выпустила из них плотное дымное облачко. – Мне следовало иметь это в виду, простите. Да, вы правы, не стоило вести дело подобным образом. Мне очень жаль, поверьте...

– Так забудем? – с самой сердечной улыбкой предложил Лузгин. – Вы не подумали, я погорячился... В конце концов, не ссорятся только те, кто совершенно друг другу безразличен.

– Забудем, – с легким вздохом согласилась Зинаида Александровна. Она поднялась с постели, потушила в пепельнице сигарету, сделала шаг в сторону Лузгина, но передумала, отвернулась, подошла к окну и стала смотреть в него, крест-накрест обхватив руками голые плечи. Она не испытывала ни малейшей неловкости, разгуливая обнаженной перед своим упакованным в выходной костюм работодателем; она была выше этого, да и стыдиться ей, по правде говоря, было нечего – прятать под одеждой такую фигуру просто грешно. Да еще в ее возрасте... – Забудем, – повторила она, глядя в окно. – Непременно забудем, сразу же после того, как уладим наши финансовые разногласия. Думаю, мое предложение можно с чистой душой назвать взаимовыгодным.

– Мне так не кажется, – обращаясь к ее гладкой голой спине, вежливо возразил Лузгин. – Предложение, бесспорно, любопытное, но в его нынешнем виде оно представляется мне совершенно неприемлемым. Как это ни прискорбно, но, увы... Единственное, что я могу вам твердо обещать, – это что я тщательно обдумаю ваше предложение и выдвину встречное, более... гм, прошу прощения... более разумное.

Больше всего ему сейчас хотелось прыгнуть вперед, как делал он это в Клубе, в тесном кругу потных торсов и ощеренных пастей, схватить голое податливое тело стальными пальцами, вонзить ногти в упругую плоть, в перечеркнутую предательскими поперечными морщинками, но все еще восхитительно гладкую шею, сдавить изо всех сил, чтобы хрустнула переломленная гортань, чтобы кровь брызнула из-под ногтей и вывалился наружу почерневший язык... Чтобы это красивое тело в последний раз выгнулось дугой, содрогнулось в мучительном спазме и обмякло – навсегда, навсегда...

Но как раз этого-то он и не мог себе позволить. Самый простой способ – не всегда самый лучший. Ему не раз приходилось выступать на процессах по уголовным делам, и он знал, что даже самый опытный преступник всегда оставляет следы. Другое дело, что на предварительном следствии следы эти часто остаются незамеченными, затоптанными, пропущенными... Отсюда и бесчисленные "глухари", и так называемые "нераскрываемые" преступления... Себя Андрей Никифорович опытным преступником не считал; он вообще не считал себя преступником – с какой стати? И что с того, что он был гораздо умнее и гораздо грамотнее любого самого удачливого и опытного преступника? Что с того, что о связи его с внучкой фрейлины никто не знал? Что с того, что машина его осталась стоять у конторы, а сюда он приехал на такси? Все равно кто-то догадывался, кто-то видел, слышал, чуял; в квартире полно его отпечатков, и на подушке его волосы, и в ванной его зубная щетка и бритвенный прибор, и мужские тапочки в прихожей – его тапочки, с его запахом... Запаховая экспертиза – слыхали? Есть теперь и такая, черт бы ее побрал... И, как ни старайся убрать следы своего пребывания в квартире, что-нибудь непременно забудешь. Трусы вот забыл же! Не волос на подушке, не отпечаток пальца на ручке смывного бачка – собственные трусы! Где они, кстати? Ах да, вот же они, в кармане...

И потом, эта рептилия, эта волчица благородных кровей, наверняка предвидела, что у него возникнет такое желание. Предвидела и приняла, наверное, меры. Письма какие-нибудь заготовила, предупредила кого-нибудь... Время у нее на это было. Немного, часа два, но ведь было же!

– Я подумаю, – повторил он сдавленным от ненависти голосом.

Зинаида Александровна повернулась к нему лицом и сверкнула своей восхитительной, немного печальной улыбкой.

– Не стоит затрудняться, – сказала она. – Мне не хотелось бы усугублять наши разногласия унизительной процедурой торга. Джентльмен платит не торгуясь...

– Или не платит вовсе, – добавил Лузгин.

– Или не платит вовсе, – согласилась секретарша. – Но в таком случае джентльмен должен предвидеть последствия и быть к ним готовым.

– Разумеется, – сухо сказал Лузгин. – Дамам в этом отношении проще: все последствия за них предвидят джентльмены.

Секретарша снова улыбнулась.

– Это относится только к глупым дамам, – сказала она. – К очень глупым. Таких, конечно, хватает, но их все же не так много, как вы думаете, и я к их числу не отношусь.

Лузгин молча повернулся к ней спиной и пошел к дверям – от греха подальше.

– Учтите, – сказала ему в спину секретарша, – учтите, Андрей Никифорович: меня лучше иметь в числе друзей, чем врагов. Я могу вам пригодиться, поверьте.

Лузгин остановился на полпути и круто повернулся на каблуках.

– Обойдусь, – процедил он сквозь зубы. Рука его слепо протянулась куда-то в пустоту, пошарила там и нащупала ножку торшера. Это было как раз то, что надо. – С трудом, но обойдусь. А ты, старая сука, заруби на своем аристократическом носу: только пикни...

Он взял торшер двумя руками и медленно согнул ножку пополам. Матовый, приятно шероховатый на ощупь темно-коричневый пластик лопнул с сухим, похожим на пистолетный выстрел звуком, упрятанный внутри него стальной стержень согнулся, отвратительно скрипя. Руки у Лузгина были крепкие, спасибо Клубу. Затянув ножку в тугую петлю, господин адвокат с грохотом швырнул изуродованный торшер под ноги побледневшей секретарше.

– ...Вот что с тобой будет, – слегка задыхаясь, закончил он начатую фразу. – Забудь!

Секретарша царственно повела обнаженными плечами. Краска медленно возвращалась на ее лицо.

– Жадность фраера сгубила, – напомнила она.

– А не стыдно под дверями подслушивать, внучка фрейлины? – насмешливо спросил Лузгин. Бледность Зинаиды Александровны, с детства служившая у нее признаком ярости, была ошибочно принята им за свидетельство обыкновенного женского испуга перед лицом грубой мужской силы. Он чувствовал себя хозяином положения и не удержался от мелкой мести. – А может, не внучка? Может быть, дочка? По возрасту вроде похоже. Вам о душе пора думать, бабуся, а вы туда же – денег вам подавай!

Красивые глаза секретарши сузились, как от пощечины, и Лузгин понял, что попал в цель. Конечно, невелика хитрость – попрекать стареющую женщину возрастом, но в этой схватке все средства хороши.

– В постели ты мне этого не говорил, лизунчик, – сказала секретарша.

Она тоже перешла на "ты", и это было хорошо – Зинаида Александровна явно начала терять самообладание.

– А зачем? И потом, я, как китаец, – обожаю мясо с душком, – добил ее Лузгин и, хлопнув дверью, вышел из квартиры.

Спускаясь в лифте, он решил, что завтра же свяжется с Зиминым, проинформирует его о происшествии и попросит организовать одно из его хваленых совпадений, которые всегда оказывались кстати.

Вот так, собственно, и началась эта история с пресловутым двойным переломом голени, и при чем тут гололед и серебристый "мерседес" Лузгина, совершенно непонятно.

Пожалуй, что и ни при чем. Жадность фраера сгубила вот и вся история.

Глава 13

В то время как адвокат Лузгин и его секретарша бурно делили шкуру неубитого медведя, медведь этот, то есть Юрий Филатов, спал сном праведника, даже не подозревая о том, что с некоторых пор приобрел незавидный статус законной дичи. Проснулся он совсем рано, где-то в половине пятого, и сразу же вспомнил, что сегодня вторник – тот самый вторник, на который у него был назначен визит к адвокату. Мысль эта, по идее, должна была вызвать у него приятный подъем – как-никак, а конец его мытарствам с крадеными деньгами был уже не за горами, – но вместо ожидаемого подъема Юрий вдруг испытал какое-то неопределенное и неприятное беспокойство. Может быть, он поторопился, вверив судьбу полутора миллионов долларов первому встречному?

Для такого беспокойства у него, в общем-то, имелись веские основания. Такое случалось с ним регулярно. Приходя, скажем, на рынок за продуктами, Юрий никогда не торговался и всегда отоваривался у первого же подвернувшегося под руку прилавка – чего там, цены у всех одинаковые! А потом, когда покупка уже была сделана и оплачена, неизменно оказывалось, что рядом, буквально на соседнем прилавке, то же мясо и те же овощи стоят на порядок дешевле и выглядят гораздо свежее, а продавщица, которая так мило кокетничала с Юрием, между делом ухитрилась жестоко его обвесить да вдобавок еще и обсчитать. Юрий по таким мелочам не огорчался, но каждый подобный случай помимо воли откладывался на самом донышке памяти, и там, на донышке, год за годом рос неприятный мутный осадок. Словом, в плане покупок, приобретений и вообще обращения с деньгами Юрий Филатов был лопух лопухом. Именно поэтому он и обратился со своей проблемой к адвокату, к специалисту высокой квалификации. А теперь, значит, что же – специалисту мы тоже не доверяем? Сами не можем, а специалисту не верим... Замкнутый круг получается!

За окном по случаю раннего времени было еще темно. В черноте горел фонарь над подъездом. Сам фонарь не был виден – только размытый полукруг зеленоватого света с жемчужным отливом мельтешил в облаке густо летящего снега. Бледные серо-зеленые блики неподвижно лежали на полированных гранях стола, таинственно поблескивали на фотографиях и на круглом хромированном корпусе будильника. На потолке отпечатался четкий, скошенный влево светлый четырехугольник, перечеркнутый тенью оконной рамы. Часть его криво налезала на стену, предоставляя Юрию вдоволь налюбоваться извилистой трещиной в штукатурке и слегка отставшим верхним краем выцветших обоев в архаичную полосочку. Обои эти Юрий клеил вместе с мамой – дай бог памяти, в каком же году? Он тогда приезжал в отпуск, вот только откуда? После Афгана, что ли, это было? Да, похоже, что так. Давно было. Давненько... Обои-то уже не мешало бы и обновить...

Под одеялом было тепло и уютно, безнадежно ныла простреленная нога, за окном мело, и лениво думать, нежась в кровати, о ремонте, который все равно никто не станет делать, было приятно. Намного приятнее, чем метаться в замкнутом круге, беспокоиться о каких-то ворованных миллионах и пытаться на глаз, ничего толком не зная о человеке, определить, порядочный он или, наоборот, жулик. Юрия так и подмывало махнуть на все рукой, заснуть по новой, а проснувшись, прямиком отправиться к Лузгину и решить вопрос с деньгами раз и навсегда. Ну их к дьяволу, эти деньги! Украдут? На здоровье! Может, на дело пустят или хотя бы удовольствие получат...

Юрий просто так протянул руку и щелкнул клавишей ночника. Стрелки жестяного будильника показывали четыре сорок четыре – отличное, редкостное сочетание цифр. Что такого редкостного было в этих трех четверках, Юрий толком не знал, но ему почему-то показалось, что это вот и есть наилучший момент для начала нового дня. Встать, умыться, соскоблить щетину, выпить кофе, привести в порядок растрепанные волосы и мысли, а потом обнаружить, что времени на часах всего-то половина шестого – не только весь день впереди, но и, можно сказать, все утро...

Он торопливо отшвырнул одеяло и встал, пока минутная стрелка на часах не успела уйти с магической отметки. Успел, кажется. Ну да, точно, успел. Вот оно: четыре сорок пять. Доброе утро, жизнь!

Он прошлепал босиком в ванную, принял душ, побрился, а потом, посвежевший и окончательно проснувшийся, отправился на кухню варить кофе. Посуду он с вечера не помыл – как-то к слову не пришлось, не о том весь вечер думалось, – и, выковыривая из бренчащей груды тарелок и кастрюль старую медную джезву, уронил ее ненароком. Черная кофейная гуща щедро расплескалась не только по крышке кухонной тумбы, но и по полу, заскользила вниз по обшарпанному пластику дверцы, и Юрий заметался в поисках тряпки. Потом он вспомнил, что пришедшую в окончательную ветхость тряпку выкинул накануне в мусорное ведро, а ведро вынес на помойку. Искать новую тряпку было недосуг, да и не держал он в доме запасов ветоши, и Юрий, присев перед тумбой на корточки, запустил руку в хранившуюся на нижней полке пачку старых газет, которыми обычно выстилал мусорное ведро.

Он схватил первую попавшуюся газету, откуда-то из середины пачки, и, ненароком глянув на разворот, озадаченно покачал головой. В руках у него был прошлогодний номер "Московского полудня", и с разворота прямо в глаза Юрию прыгнул набранный жирным шрифтом заголовок: "Сказ о том, как некий гад урезал МКАД". Под статьей стояла знакомая подпись: Д. Светлов. Статью Юрий перечитывать не стал – он хорошо знал все, что там было написано. Чепуха там была написана, обычная заказная провокационная чушь, и отличало статью от других подобных опусов лишь то, что оплатить эту чепуху заказчик пытался не долларами, а пулей. Не вышло...

Газетку эту Юрий хранил как память о той истории. В общем-то, на память он не жаловался, и фетишизмом тоже не страдал, но все-таки... Да нет, в самом деле, что, у него других газет нету? Да есть! Навалом!

Он отложил ценную газетку в сторону, взял из пачки другую и кое-как затер кофейную лужу. Использованную газету он бросил в ведро, а вторую, памятную, вернул в пачку, подсунув для верности под самый низ. После этого Юрий все-таки сварил кофе и уселся пить его на свое любимое место у окна.

"Однако, – думал он, прихлебывая терпкую горечь из фаянсовой кружки, – в собирании памятных сувениров все-таки есть определенный смысл. Вот я только что удивлялся – зачем, дескать, мне газетка на память, когда склероза еще и на горизонте не видать? Мне, мол, костыли для воспоминаний не требуются, все мое ношу с собой. Оно-то, конечно, так, да разве вспомнил бы я сейчас про Светлова, если бы не газетка? А между тем Димочка Светлов – паренек неплохой, умный и цепкий, и достаточно опытный, и с компьютером на "ты", и жареный петух его уже клевал, и даже что-то вроде совести у него имеется. К тому же он в некотором роде мой должник и, если его как следует попросить, не станет совать любопытный нос в мои дела. Мирон – тот стал бы, а разнюхав, что к чему, потешался бы надо мной до самой смерти. Да и недосуг сейчас Мирону, не до того ему. Он, чудак, носится по всему городу хвост задравши, неприятностей на свою голову ищет..."

Юрий задумался. Да, Мирон... Надо же, какие мудреные узлы вяжет порой жизнь! И, между прочим, след, по которому пустился сейчас господин главный редактор, проходил в неприятной близости от Андрея Никифоровича Лузгина – постоянного члена Клуба и личного адвоката Адреналина. Мирон говорил, что Лузгин не раз вытаскивал своего клиента из жутких передряг. Можно себе представить, что это были за передряги и к каким уловкам приходилось прибегать господину адвокату, чтобы выручить этого чокнутого! Да, чокнутого, потому что изобрести адскую мясорубку в грязном подвале мог только законченный псих с отменными ораторскими способностями. Гитлер, говорят, обладал такими способностями да еще Геббельс...

Адреналин, несомненно, был маньяком. Весьма своеобразным, обаятельным, но маньяком. И адвокат маньяка не мог не знать, что представляет собой человек, чьи интересы он столь блестяще защищает в суде. А если вспомнить странные смертельные случаи в Клубе, тайную видеосъемку поединков, тотализатор, если только предположить, что занимался всем этим Адреналин и что Лузгин обо всем знал, то вопрос о порядочности господина адвоката вставал с небывалой остротой. Словом, следовало сейчас же, не откладывая дела в долгий ящик, навести подробнейшие справки о репутации адвоката Лузгина.

Юрий посмотрел на часы и попытался припомнить, как работает редакция. Вторник, утро... Раньше по вторникам в половине девятого утра Мирон проводил планерку, на которой присутствовали все сотрудники редакции. С одной стороны, это хорошо, поскольку гарантировало Юрию встречу со Светловым, но, с другой стороны, Мирон... Посвящать Мирона в свои дела Юрию не хотелось, а провести его было делом невыполнимым.

Впрочем, в последнее время Мирон явно манкировал своими обязанностями, а тут еще это его расследование, ни дна ему, ни покрышки... В общем, надежда посетить редакцию и не нарваться там на Мирона была, а альтернативы, увы, не существовало: встреча с Лузгиным была назначена на сегодня, и явиться на нее следовало подготовленным.

Юрий явился в редакцию в восемь утра, и никакого Мирона там, естественно, в помине не было, а Светлов, наоборот, присутствовал – повзрослевший, возмужалый, с изменившимся взглядом и без знаменитых каштановых кудрей. На безымянном пальце его правой руки скромно поблескивало обручальное колечко, и Юрий мог поспорить, что знает, на чьей руке поблескивает второе колечко, парное. Короче говоря, за полгода Светлов заметно подрос, и планерку, кстати, проводил именно он – в редакции уже привыкли к тому, что если Мирона нет на месте, то его лучше не ждать. Нагуляется – сам придет, а не придет, так и не надо, без него спокойнее.

Как и ожидал Юрий, Светлов с радостью вызвался ему помочь. Чтобы разжиться информацией о Лузгине, в компьютер лезть не пришлось – информация эта хранилась у Светлова в голове и постоянно пополнялась новыми скандальными фактами. Адвокатом Лузгин был и впрямь блестящим, но репутацию имел, что называется, с душком. Чтобы не быть голословным, Светлов подсел-таки к компьютеру, покопался в файлах и распечатал для Юрия кое-какие материалы, иллюстрирующие быстрый взлет уважаемого Андрея Никифоровича по ступенькам карьерной лестницы. Юрий пробежал глазами один листок, пробежал второй, заглянул в третий, присвистнул и, кое-как распрощавшись с озадаченным Светловым, спешно покинул редакцию.

В начале двенадцатого он уже приближался к конторе Лузгина. Ехал он туда с твердым намерением извиниться, компенсировать господину адвокату потраченное время – компенсировать, само собой, в денежном эквиваленте, – сказать, что передумал, образумился и ничего более от господина адвоката не хочет, и вежливо откланяться. Звонить адвокату и предупреждать о своем визите Юрий не стал – какого черта? Такое вот неожиданное появление в конторе послужит дополнительным тестом на вшивость. Клиент, от которого нечего ждать, кроме хлопот, может и подождать в приемной под наблюдением секретарши, зато человека, которого намереваются обобрать до нитки, встречают, как правило, с распростертыми объятиями и невзирая на любую, самую сильную, занятость.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации