Текст книги "История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979"

Глава 12
Новая школа. Война окончена!

В следующем учебном году – 1944–1945 года– мы должны были переезжать в новое помещение школы. Она находилась во дворе ГИТИСа, позади здания института в котловане внизу. Школа была оборудована для того времени самым лучшим образом. На четвёртом этаже находился довольно большой зал с эстрадой и несколькими классами. Зал даже был украшен лепкой – лирами, скрипками и другими украшениями. На третьем этаже находились как учебные классы физики, химии, географии, так и классы для занятий по специальности. На втором этаже был буфет, учебная часть с директорским кабинетом внутри неё и классы для занятий, в основном по общеобразовательным предметам. На первом этаже размещался большой класс № 2 для занятий хора и ритмикой, а также в конце коридора – поперёк школы – был физкультурный зал.

Все ученики школы с первого класса получали «рабочие» продуктовые карточки, которые обычно выдавались взрослым людям по месту работы. Членам семей полагались в войну «иждивенческие» карточки. Мы были очень горды тем, что о нас так заботятся, что даже дали всей школе «рабочие» карточки. Естественно, что наши учителя направляли наши устные благодарности в адрес товарища Сталина. Как бы то ни было, но мы были в исключительном положении. Какое-то время даже платили ещё маленькую стипендию в 120 рублей (рубли военного времени). Потом стипендии ликвидировали, но продуктовые карточки остались до самой отмены карточек вообще.

Ужасно жаль было покидать нашу школу в Среднем Кисловском переулке. С началом нового учебного года ушла на пенсию директриса Екатерина Ивановна Мамолли. Её заменил Василий Петрович Ширинский – скрипач квартета имени Бетховена, также композитор, дирижёр и педагог. Его заместительницей стала Анна Семёновна Михальчи. Некоторые очень информированные школьники говорили, что она была дочерью бывшего помощника московского градоначальника. Анна Семёновна была высокой представительной дамой и пользовалась уважением. Её имя и сегодня можно видеть на «Золотой доске» Московской консерватории. В её ведении находилась дисциплина и успеваемость по всем предметам.

К концу учебного года, то есть к весне 1945-го, школа полностью переехала в новое здание. Между тем в течении всего учебного года происходили события эпохальные! Прежде всего – война подходила к концу. Все знали, что когда-то наступит мирное время, но после стольких лет ужаса, бомбёжек, лишений, ленинградской трёхлетней блокады, после всего пережитого страной окончание войны казалось пока что иллюзорным. Тяжелейшие бои ещё шли в Восточной Пруссии, Прибалтике, и одновременно в Восточной Европе – всё это требовало новых, нескончаемых человеческих жертв. Неподалёку от нашего дома на Калужской, почти у входа в Парк, вместе с нашими домами до войны была выстроена новая школа. Занятия в ней были только один учебный год, а потом всю войну в ней размещался госпиталь. Там находились на излечении сравнительно легко раненые. Как видно, власти заботились о том, чтобы тяжело раненые были в госпиталях подальше от жилых районов, но иногда мы видели людей без рук и без ног вокруг Первой Градской больницы.

Как уже говорилось, с весны 1944 года наконец Москва стала жить без светомаскировки. Открылись все окна города, везде горели уличные фонари.

В первые майские дни 1945-го все жили предчувствием великой Победы. Казалось, что Берлин должен был пасть 1-го мая. Почему? Ну, потому что праздник Первого мая должен быть, как казалось многим из нас, отмечен таким великим событием. Берлин пал на следующий день, и теперь все не ложились спать до поздней ночи, в ожидании самого важного сообщения за все четыре года войны.

Наступило 8 мая. Разнёсся слух, что англо-американские союзники уже подписали соглашение об окончании военных действий с немцами. Все были взвинчены и встревожены – как же так? За спиной Советского Союза какие-то отдельные соглашения с немцами? С этого момента и началось отчётливое недоверие к союзникам в самых широких массах людей. В дальнейшем не составляло никакого труда это недоверие направить в любую сторону, нужную в данный момент по соображениям пропаганды.

Но, наконец, часа в два ночи 9-го мая Юрий Левитан объявил о подписании Акта о безоговорочной капитуляции германской армии, флота и авиации. Акт был подписан в Карлсхорсте под Берлином маршалом Жуковым, английским маршалом Теддером, американским генералом Спаатсом и французским Де Тассиньи. Помнятся фамилии немецких генералов, названные Левитаном: «Кейтель, Фридебург, Штумпф». У Буше, несмотря на ночное время, работала «тарелка» радио. Я не спал, а услышав это сообщение и радостный шум на кухне, тут же мгновенно заснул… Как мы узнали много лет спустя, вся церемония подписания Акта о капитуляции заняла только… 7 минут! Только семь минут после кошмара 1418 дней войны! Великое свершилось! День 9-го мая помнят все, кто его пережил. То, что описал Эренбург в своём романе «Буря» (женщина, принесшая портрет погибшего сына на Красную площадь), было чистейшей правдой. Таких женщин было много… Чувство великой Победы было ни с чем не сравнимым! Люди шли и шли на Красную площадь. Не было в городе в те дни ни хулиганства, ни воровства, никаких криминальных актов. Поразительно, что на какое-то время люди, похоже, стали другими. Ранняя весна и раннее майское тепло тоже казалось, приветствовали великую Победу.

Начались первые экзамены в новой школе. Всеобщая эйфория сказалась и на нас – все были в невероятно приподнятом настроении и играли во время своих экзаменационных выступлений с огромным энтузиазмом и вдохновением, если это слово можно отнести к десятилетним детям. Будущее виделось прекрасным. Теперь ничто не может поколебать наш мир и покой. Каждую ночь мы засыпали счастливыми…

Часть II

Глава 1
Послепобедная эйфория и реальность новой эпохи

Любое, даже самое радостное событие не может длиться вечно. Всем казалось, что жизнь сразу же после войны станет прекрасной, чудесной, ведь война окончена, не так ли? Что же может мешать такой жизни? Если бы это были только детские мечты. В том-то и дело, что это были общие мысли и общие надежды.

Константин Симонов много лет спустя написал в своих мемуарах, что для советских солдат и офицеров, вступивших в Германию и победоносно закончивших войну, после всего пережитого, после всех ужасов увиденного в освобождённых городах и деревнях России, Белоруссии и Украины, после увиденных на польской территории лагерей смерти, ничто не могло сравниться с шоком, испытанным советскими людьми от увиденного ими в сохранившихся в Германии деревнях и городах. Он писал о том потрясении, которое переживали все, кто увидел быт немцев, тех немцев, кого было принято называть «простыми». То есть жизнь крестьян, рабочих, да и вообще жилища немцев, которые были не тронуты войной.

Симонов был военным корреспондентом, входил с армией в Германию, и вероятно, знал, о чём говорил.

Всё это так и было, но в повседневной тяжёлой жизни вернувшихся с войны ничего не меняло. Зато очень скоро – в первые же недели после великой Победы – что-то изменилось в воздухе Москвы. Нельзя сказать, что я лично, десятилетний школьник, перешедший в третий класс Центральной музыкальной школы, никогда не встречался с этим. Ещё в эвакуации во Фрунзе ребята во дворе меня спрашивали: «А какой вы нации?» Меня научил до войны один парень во дворе моего дома, который ко мне хорошо относился, как надо избегать любых нежелательных вопросов: «Отвечай им: “Много будешь знать, скоро состаришься!”». Так я и поступал. Не из-за того, что чего-то стеснялся, а просто считал, что есть вещи, которые никого не касаются и являются моим личным делом. Я, конечно, идеализировал положение потому, что не знал ещё истинных причин такого повышенного интереса к своей персоне.

События очень быстро следовали одно за другим. Констанция Игнатьевна, жена генерала Гвоздкова, наша бывшая дачная хозяйка, рассказала моей маме новость, вероятно очень её взволновавшую: Сталин отменил торжественную встречу маршалов и генералов Советской Армии, которая должна была состояться на Минском шоссе у въезда в Москву. «Отменил, потому что завидовал им!» – говорила она. «Перенёс всё это в Кремль, где уж он сам был хозяином и командовал всем!» Ясно, что эта новость пришла из военных кругов.

Этот приём в честь героев войны, как мы знаем, состоялся в Кремле 24 мая 1945 года. Тост, который Сталин произнёс за здоровье русского народа, писатель Юрий Нагибин много лет спустя охарактеризовал как единственный подарок, который Сталин мог сделать своему народу: «Ни земли, ни жилища, ни еды, ни одежды, ни предметов быта… Но он мог дать нечто большее, довлеющее самой глубинной сути русского народа, такое желанное и сладимое, что с ним и водка становится крепче, и хлеб вкуснее, и душа горячее, – антисемитизм. То была воистину высокая плата за подвиг русского народа в Отечественную войну, за все неисчислимые потери, уже понесённые и предстоящие, за обречённость на дурную, нищую жизнь и новые чудовищные эксперименты. Параноиком был не Сталин, а все остальные, кто не верил в его антисемитизм, доказывал теоретическую невозможность расизма в социалистической и к тому же многонациональной стране. Сталин блистательно опроверг этих недоумков».

Несколько фраз из этого тоста вспоминаются и сегодня:

«Я хотел бы произнести тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего русского народа.

Я пью прежде всего за здоровье русского народа потому, что он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза.

Я пью за здоровье русского народа потому, что он заслужил в этой войне признание как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны.

Я пью за здоровье русского народа не только потому, что он руководящий народ, но потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение…».

Это была несомненная пощёчина национальному достоинству всех народов Союза, воевавших в Великой войне, – украинцам, белорусам, казахам и узбекам (а их было много в Советской Армии!), не говоря об армянах, грузинах, татарах, евреях и других малых народах страны.

Действительно, во время войны все себя чувствовали русскими, но, начиная с лета 1943 года, поползли слухи, подтверждённые жизнью – евреев-офицеров, работников армейской печати после битвы у Курской дуги в массовом порядке демобилизовали из армии. Демобилизовали и многих евреев-политработников, воевавших всю войну с самого начала до лета 43-го. Всё это тогда не казалось частью какого-то плана, но после тоста Сталина стало ясно, что всё это было не случайным, и теперь получило новое содержание – в условиях разорённой промышленности и сельского хозяйства, в условиях надвигающегося голода, как и в тяжёлые дни 41-го года Сталин снова делал ставку на русский национализм.

И без его тоста все прекрасно понимали, что самая большая тяжесть войны легла на плечи русского народа, прежде всего потому, что он был большинством. Но всё же делать такие политические заявления сразу после войны было, мягко выражаясь, несправедливо. Политический смысл этого тоста был прежде всего сигналом единственному народу, не имевшему своего государственного статута, – евреям Советского Союза. Мы тогда не знали ещё о том, что программа всей послевоенной сталинской политики в отношении евреев была сформулирована 17 августа 1942 года в докладной записке начальника Агитпропа ЦК Г. Александрова на имя Щербакова и Маленкова – о недопустимом количестве евреев в Большом театре, Филармонии, Московской консерватории («все основные кафедры Консерватории находятся в руках евреев», – говорилось в докладной). Немцы рвались к Кавказу и Сталинграду, а в ЦК занималось подсчётом количества евреев среди музыкантов… В это трудно поверить даже сегодня!

В 1945 году в Москву ещё приезжали Эйзенхауэр и Монтгомери для получения Ордена Победы, но конфронтация с США и Англией, вчерашними союзниками, уже ощущалась и в тоне газет и в реальной жизни. Впереди был Нюрнбергский процесс. Только в 1944 году стал вырисовываться масштаб гитлеровского Холокоста, а в Москве начинало очень чувствоваться новое веяние – надписи на заборах, ругань вслух в очередях по адресу евреев (особенно против беззащитных старух и пожилых людей), словом, окружающая жизнь давала понять, что все надежды на лучшее потерпели крушение, даже не успев прожить и первого послевоенного месяца.

В истории России это было не ново, если вспомнить ситуацию после победы в войне против Наполеона. Надежды либеральной части российского общества потерпели сокрушительное поражение – декабристы были повешены, и государственный террор стал жизненной реальностью. Сталин прекрасно знал историю и понимал, что насмотревшиеся на уровень жизни людей на Западе могут устроить любые неприятности, а потому путь один – закрутить гайки ещё туже! И правда – миллионы людей попали на Запад и видели жизнь, какой она была до войны в уцелевших частях Европы. Невозможно было контролировать полностью всю армию – миллионы людей увидели нечто неподходящее без какого-либо контроля. Да к тому же и миллионы людей, попавших в плен и угнанных на каторжные работы немцами, теперь оказались армией «предателей», заслуживших самое суровое наказание. Ещё за три недели до сталинского тоста все находились в предпобедной эйфории, а в конце мая нечто зловещее ощутимо висело в воздухе. Хотя детство и юность не желали воспринимать всё это слишком серьёзно и ежедневные жизненные обязанности оставались прежними, но окружающая жизнь начинала учить кое-каким новым истинам…

* * *

В конце мая 1945 года во дворе нашего дома на Большой Калужской неожиданно стали появляться военные грузовики – американские «Студебеккеры». Целый автобатальон. Там была полевая кухня, санитарный автобус, ремонтная группа со своими грузовиками, автобус связи, штабные машины, чего там только не было! Появились они внезапно среди дня и заняли весь пустой сектор территории бывшего владения графа Орлова– между оградой Президиума Академии Наук, нашим двором и Палеонтологическим музеем. Мальчишки со всего двора немедленно подступили к приехавшим военным. Грузовики образовали несколько улиц вокруг свободного квадрата посредине, где стояли штабные «доджи», два «разгонных» «виллиса» и автобус связи. Интересно было необыкновенно, но, как и всё подобное, скоро потеряло остроту новизны.

Я, однако, любил рассматривать машины, их ходовую часть (так как был уже начитан в области автомобилеустройства по учебникам 1925 года), общался с солдатами. Все дети, конечно, просили «рассказать про войну». Среди солдат и офицеров были люди с боевыми наградами, но от рассказов все они почему-то дружно уклонялись.

В один из дней я встретил недалеко от центра лагеря своего соседа Генку Максимова, жившего в нашем третьем подъезде. Был он сыном какого-то служащего Наркоминдела, призванного в «народное ополчение» в 1941 году, и, как и большинство, бесследно исчезнувшего. Ладный парень шестнадцати лет, он всегда был одет в аккуратный серый костюм и тюбетейку и выглядел вполне приличным малым. Почему-то он ни с кем не дружил, к дворовым «кланам» не примыкал. Говорили, что в то лето его выгнали из школы за хулиганство. Не знаю, что надо было сделать в те годы, чтобы добиться такого ошеломляющего результата. Генка бездельничал, иногда кого-нибудь задирал, но всё равно держался особняком. Его мать была больна тяжёлой формой шизофрении и через год попала в психиатрическую клинику, откуда периодически выходила.

В тот день, увидев меня, Генка неожиданно спросил: «А какая ваша фамилия?» Я был уверен, что он спросил просто от нечего делать, ведь мы жили с ним в одном подъезде, а все фамилии были вывешены на доске, красовавшейся на стене у каждого парадного. «Штильман», – ответил я. «Штильман? Ш-Т-И-ЛЬ-М-А-Н? Так вы жиды?! Жиды!! Жи-и-ды-ы-ы!!!» – внезапно заревел он на весь двор. Он ещё долго повторял это, задрав подбородок и глядя в небо, он орал всё громче и громче, и, казалось, впал в какой-то транс. Он был одновременно весёлым, злым, восторженным и ненавидящим. Не знаю почему, к горлу подступили слёзы. Объяснить себе это состояние я не мог. Зачем-то взял в руку камень и, не оглядываясь, медленно пошёл домой. Мама сразу увидела, что что-то произошло. «Ты что так рано? – спросила она. – Уже погулял?» Я не мог вымолвить ни слова. Горечь и обида душили так сильно, как, пожалуй, я ещё никогда не испытывал. «Что случилось?» – теперь уже озабоченно и серьёзно спросила мама. Я рассказал, что произошло, и как Генка танцевал от радости. Мама растерялась, что с ней бывало крайне редко. «Зачем ты вообще сказал ему нашу фамилию?» – спросила она. Тут я неожиданно овладел собой. «Во-первых – это наша фамилия, а во-вторых, он и так её прекрасно знает, ведь все наши фамилии написаны на доске при входе на стене!» «Да, ты прав, – сказала она спокойно, – но он дрянь и не достоин того, чтобы ты с ним вообще разговаривал. Не замечай его, не разговаривай и никогда не отвечай ни на какие вопросы. Увидишь, ему это будет неприятно. Но помни – ни одного слова, как будто его вообще нет! Главное, не забывай – ты должен гордиться своим папой. Он очень уважаемый музыкант и человек. Можешь гордиться и собой – ты хорошо учишься и будешь, как говорит папа, прекрасным скрипачом. Не обращай больше на него никакого внимания. И на таких, как он», – добавила она, выразительно на меня посмотрев.

Я последовал её совету, и, в общем, она оказалась права. Такая моя реакция явно задевала Генку. Оставшись один, без матери, Генка был переселён в другой дом – соседний дом № 12. Впрочем, там он долго не задержался. Он попался на воровстве. Ему было семнадцать лет, когда он по первому разу был отпущен по «малолетству». В нашем дворе он больше не появлялся. А в 1948 году, по случайному совпадению в разгар «борьбы с космополитизмом», Генка уже надолго загремел по групповому делу – серьёзному ограблению какого-то магазина. Вероятнее всего, оставшись один, без матери, он просто голодал, попал в компанию, где его научили делать «быстрые деньги». Говорили, что он попал потом и в более серьёзное дело, но смог перевестись на строительство Волго-Донского канала и к 56-му году вышел на свободу. Комнату для его матери каким-то чудом сохранили. Последний раз я видел его на улице около дома с какой-то мышеообразной девицей, которую он, по рассказам соседей, привёз с Волго-Дона. А потом Генка со своей дамой исчез окончательно. Никто о нём во дворе не вспоминал. Кроме меня.

* * *

«Зачем вы обобщаете тот случай? Подумаешь, важное дело! Ну, кричал это ваш Генка “жиды” во дворе, но, обобщая этот случай и делая неправильные выводы из тоста Сталина, вы стараетесь зачеркнуть великий подвиг русского народа, спасшего евреев Советского Союза и остатки евреев Европы. А что бы было без Сталина?» – примерно таким слышится голос моего воображаемого сегодняшнего оппонента, не желающего признать послевоенную реальность. Таких людей и сегодня немало. На это можно лишь возразить коротко: великий подвиг в войне русского народа и всех других народов СССР отнюдь не преследовал цели спасения евреев России и Европы. Русский народ и весь советский народ прежде всего отстаивали свою государственную независимость от порабощения германским нацизмом. Освобождение государств Восточной Европы от нацистской оккупации также было сопутствующим и необходимым делом в окончательном разгроме гитлеровского нацизма. Сталин очень быстро перевёл освобождение этих стран в новую их зависимость – теперь от Советского Союза – с помощью своих ставленников, которые очень скоро после войны осуществили полный контроль над недавно освобождёнными Польшей, Чехословакией, Болгарией, Венгрией и отчасти Румынией. Прибалтика осталась, как и по договору Молотова-Риббентропа 1939 года, полностью присоединённой к СССР. Так что опасения евреев Советского Союза за свою судьбу сразу после войны были вполне обоснованными, и дальнейшее развитие событий подтвердило, увы, справедливость этих опасений.

Первыми это поняли польские евреи, оказавшиеся в СССР после раздела Польши между Гитлером и Сталиным в 1939 году. Теперь советские власти выселяли из Галиции и Львовской области почти 2 миллиона польских подданных. Польские евреи, эвакуированные в глубину России, немедленно присоединились к высылаемым. То есть в Польшу могли попасть все, у кого было до войны польское гражданство. К этой массе попытались присоединиться некоторые советские евреи, достаточно авантюрно настроенные, но многие из них были действительными сионистами и мечтали попасть в Палестину. Попали туда единицы. Большинство попало совсем в другую сторону…

* * *

Только недавно были дивные первые дни после 9-го мая, и вдруг в нашем дворе произошло нечто неслыханное! В первом подъезде жила приличная семья с двумя сыновьями. Старшего звали Рем. Он был примерно 18-летним парнем и дружил с сыном генерала Гридасова Воликом. Рем был моложе Волика года на 3–4. Они куда-то уходили, никогда во дворе не задерживались, и вообще выглядели вполне приличными молодыми людьми. Родители Рема работали в каком-то министерстве и были людьми вполне респектабельными. И вдруг – гром среди ясного неба! Рем, Волик, ещё один парень с Калужской и их «общая» молодая дама арестованы по обвинению в кровавом убийстве! В это было невозможно поверить! Сын генерала – убийца? Этого просто не могло быть…

Но оказалось, что это было. Постепенно стали известны подробности. Молодые люди со своей дамой решили ограбить одинокую женщину, которая, по их сведениям, была богата. Для чего? Зачем? – спрашивали мы своих родителей и самих себя – ведь все они, кроме таинственной «дамы», сыновья приличных родителей, никак не голодавших и вообще материально вполне устроенных. Да ещё Волик Гридасов – сын генерала! Одним словом, осуществляя сговор, они открыли дверь в квартиру. Хозяйка оказалась дома. Она не успела даже закричать – «приличные молодые люди» ударили её топором по голове. «Дама» тем же топором добила жертву, после чего они перенесли труп в ванну. Спокойно помыли руки. Спокойно осмотрели комнату, взяли и поделили свою добычу и… сели за стол на кухне своей жертвы, открыли водку, вынули из шкафа закуску, найденную на кухне, и спокойно пировали. Потом так же спокойно разошлись по домам. Через два дня всех их арестовали. Мы же не могли поверить в то, что произошло, слишком всё выглядело дико, глупо, нереально и вообще невероятно – ведь они же приличные ребята, мы их знали и здоровались с ними, а иногда и играли в волейбол, хотя они были много старше.

Осенью мы прочитали в «Известиях», что всех четверых приговорили к расстрелу, но что им дано на обжалование 72 часа. Это показалось странным всем взрослым в нашем дворе – дело это обсуждалось всё лето и осень. Одним словом, им заменили расстрел на 15 лет лагерей. В 1959 году я уже видел Рема, а скоро появился и Волик Гридасов. Как видно, его папа-генерал сыграл свою роль. Выглядели они оба неплохо. Историей их дамы никто не интересовался. Она был не «наша», то есть не из наших домов. Так закончилась эта странная криминальная история, отразившая новую непонятную и страшную реальность – нормальные, приличные ребята вдруг в одночасье, стали кровавыми убийцами. Что тому было причиной, мы так никогда и не узнали.

* * *

Летом 1945 года мы приезжали в гости к жене моего дяди – среднего брата отца. Она предложила нам жить в половине доме, который она занимала как секретарь парторганизации подмосковного совхоза «Первомайский». Мы по её приглашению остались там на всё лето. Отец, понятно, всё лето работал, но когда выдавались свободные дни, также приезжал туда, хотя и довольно редко – после прекрасных первых дней мая лето было дождливым и холодным.

Совхоз находился на особом положении – он был, так сказать, «поставщиком Двора», то есть поставлял в Кремль овощи, фрукты, ягоды, творог, молоко, масло. Потому и работники совхоза жили на уровне, совершенно недосягаемом для большинства колхозников в стране.

Жена моего дяди – Нина Сергеевна Баранова, жившая по понятным причинам под своей фамилией, а не под фамилией своего мужа, неплохо разбиралась в сельском хозяйстве и, кажется, была не пустым местом, как большинство партийных секретарей, а принимала участие в работе как бы на уровне второго директора совхоза.

Там я получил первые знания о сельском хозяйстве, о породах животных и правилах обращения с ними (в совхозном стаде был устрашающий бык Мишка редкой свирепости – его боялись даже индифферентные козы), о способе приготовления творога, масла, сметаны, простокваши, о видах ягод, яблок и всего того, что произрастало там. Помню разговоры старших: «Вот так бы везде! Почему так держатся за колхозы? Ведь совхоз куда лучше оправдывает себя!» Такие вопросы всегда оставались без ответа. В лучшем случае кто-нибудь говорил как бы в пустоту: «Сталин знает, что надо…» – впрочем, не очень уверенно. Примерно два раза в неделю огромные «студебеккеры» приезжали за продукцией совхоза. Аккуратные ящики грузились солдатами под наблюдением офицера, брезент над кузовом задраивался (всё оборудование американских машин работало, что называется, как часы), и грузовики брали курс на Москву. Понятно, что лишней продукции оставалось очень много. Продавать её не разрешалось. Давать гибнуть свежайшей клубнике, отборному крыжовнику, яблокам, капусте, огурцам и помидорам тоже было жалко. Оставался один путь – тихо растаскивать всё по домам. Что и делалось. Правда, всё растащить было невозможно, и что-то отправлялось по специальному распоряжению в особые дома отдыха и санатории. Несмотря на окончание войны, рабочих рук не хватало. В совхоз пригнали человек 60-100 пленных немцев. Я продолжал их бояться панически. Даже пленных. Я знал, что они делали, хотя и не эти, но такие же, как и они, и в той же униформе. Я никак не мог уговорить себя, что бояться их больше не следует. Наконец тётя Нина решила положить этому конец и взяла меня с собой, чтобы во время инспекции совхоза, которую она делала каждый день, показать мне пленных с близкого расстояния и убедить меня в том, что они больше не опасны. Я понимал это и сам, но всё равно, когда я видел их и их форму даже с расстояния 300–500 метров, меня начинало трясти от нервного напряжения.

Как странно устроен человек! Я не испытывал страха во время налёта немецкой авиации на Москву, но здесь, при встрече с живыми виновниками войны, я не мог совладать с собой. Конечно, тому были причины – все документальные фильмы в течение всей войны, показывавшие зверства оккупантов, я видел с самых первых дней наступления Красной Армии под Москвой. Было ясно, что нормальные люди на такие чудовищные преступления не способны, что все немцы – выродки рода человеческого. Так проще было воспринимать происходящее. Вот потому и встреча с живыми солдатами в униформе и стала такой мучительной для меня. Не из-за страха (понятно они ничего не могли больше сделать), но из-за самого факта – они живые, в своей форме, здесь! Рядом!

Мы подходили всё ближе, идя по открытому полю. В голове у меня от напряжения «игралась» музыкальная пьеса, которую я разучивал в то лето. Немцы сидели на корточках цепью, разгребая картошку. Наконец мы подошли. Оказалось, что вся охрана – одна молодая женщина, совхозная работница, умевшая как-то обращаться с ружьём. Впрочем, не было твёрдой уверенности, что старое ружьё вообще стреляет. Женщина эта стала говорить тёте Нине, что жалко смотреть, как мало им дают еды, просто детские порции. Тут моя тётя выступила уже секретарём: «Ну-ну! Не больно-то они наших кормили! Сколько миллионов загубили, а ты тут их жалеешь?» «Охранница» слегка испугалась: «Ну, что вы, Нина Сергеевна! Это я так вообще… Сами знаете, труд-то в поле нелёгок…». «Так они и работают, не слишком трудясь, – гляди, как медленно! Позови-ка, кто тут старший у них!» Женщина крикнула кого-то по имени (уже узнала). Подошёл унтер в грязной униформе без кокарды на фуражке и без знаков различия. Он оказался чехом и прилично говорил по-русски!

Выяснилось, что работали тут чехи, а немцы были в другом взводе. Мы и не знали, что «братья-чехи» воевали в вермахте наравне с немцами, ведь Чехии тогда не было, а называлась она с 1938-го «протекторат Богемии и Моравии» и, следовательно, население было подданными Рейха. Вот так раз! И тут чех заговорил: «О-о-о… В Германии так много картошки, а тут у вас так мало!» «Так чего тогда к нам полезли? – тут же ответила тётя Нина. – Своей было мало? А говоришь, что было много? Чего вам тут надо было? Молчишь? Иди работай и скажи своим, чтобы работали побыстрее, а то отправлю вас отсюда туда, где будете таскать брёвна! Понял? Иди!» Унтер понял, что сболтнул лишнее и довольно быстро зашагал к своим солдатам. Те не поднимали лиц от земли и старались быть незаметными. Все они молчали…

Тётя Нина меня любила. «Ну, видишь теперь? Они неопасные. Всё! Кончилось их время». «Но, – спросил я, – а если они убегут? Что тогда?» «Куда они убегут? В лес? В их форме? Да и языка они не знают! Через два дня сами придут голодные. Их и искать не будут». Потом выяснилось, что именно такие случаи уже были. Убегали дураки, помоложе. Старшие поняли сразу – чтобы выжить надо стараться властям не перечить (да это было не трудно – всё же немцы, к дисциплине привыкли), не слишком утомляться, не болеть, и, может, лет через пять и отпустят… Пропагандистская работа шла с ними на всех парах. Так что и правда смысла убегать ровно никакого не было.

Вторая встреча с немцами оказалась более примечательной. Как-то раз я гулял по лесу уже с мамой. Она решила посидеть на пеньке и немного почитать книгу. Я пошёл обследовать близлежащие полянки. И вдруг в конце небольшой лесной дороги я увидел маленькую поляну, а на ней были немцы! Теперь я их не боялся, но сердце забилось снова гораздо быстрее – болезненная реакция на живых немцев так быстро пройти не могла. Мне показалось, что они без охраны. Они пилили деревья на дрова. Их было человек пятнадцать. Внезапно я увидел солдата с винтовкой – он услышал мои шаги. «А-а-а! Молодой человек! Иди сюда. Здравствуй! Как тебя зовут?» Я назвал своё имя. «А чем ты занимаешься летом?» – снова спросил он. Я сказал, что учусь в музыкальной школе и играю на скрипке, а потому должен заниматься и во время каникул. Солдат был восточного типа – похож то ли на узбека, то ли на азербайджанца. У него на гимнастёрке были боевые медали. «Да-а… – сказал он в задумчивости. – Значит ты не русский. Правда?» – спросил он. «Правда», – ответил я ему в тон. «Вырастешь – узнаешь, как трудно быть нерусским здесь…». Я стал догадываться, что он чувствует сам какую-то связь со мной. Маме я ничего не рассказал. То есть всё рассказал, кроме последней фразы солдата. Не хотелось вспоминать об истории, не так давно происшедшей с Генкой Максимовым. Лишь через много лет я где-то прочитал о бухарских евреях и подумал, что тот встреченный мною солдат, возможно, был бухарцем, иначе с чего бы он вдруг сам стал говорить на такую неприятную тему, но с явной симпатией ко мне? Тогда я всё же не мог воспринять эти грустные слова со всей серьёзностью. Впоследствии, уже во взрослом возрасте я часто вспоминал слова солдата: «Вырастешь – узнаешь, как трудно быть нерусским здесь…».