Текст книги "Шпион среди друзей. Великое предательство Кима Филби"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shpion-sredi-druzey-velikoe-predatelstvo-kima-filbi-144263.jpg)
Автор книги: Бен Макинтайр
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 7
Советский перебежчик
День высадки в Нормандии приближался, союзники продвигались вперед, а Ким Филби, Ник Эллиотт и их коллега из УСС Джим Энглтон, как и многие другие, достигшие зрелости на войне, стали задумываться о том, чем заняться в мирное время. Каждый был настроен на продолжение карьеры в разведывательном деле, каждый добился успехов в мудреном ремесле шпионажа, и всех троих ожидал быстрый карьерный рост, двоих благодаря их заслугам, а третьего – из-за путча в конторе.
По мере ослабления фашистской угрозы все опять начали бояться советского шпионажа. Перед войной МИ-5 и МИ-6 потратили массу энергии, ресурсов и нервов, сражаясь с коммунистической опасностью, как в Великобритании, так и за ее пределами. Однако тяжкий груз войны с Германией и альянс со Сталиным на время отвлекли внимание от тайных действий Москвы. К 1944 году угроза советского шпионажа снова привлекла к себе пристальное внимание. «Коммунисты внедрились в наши ряды, – сказал Энглтону сэр Стюарт Мензис, – и до сих пор находятся внутри нашей организации, но мы точно не знаем, каким образом». Пробужденные угрозой коммунизма изнутри, шефы британской разведки все отчетливее понимали, что потребуются новое оружие и реорганизация службы, чтобы сразиться с «новым врагом», Советским Союзом. Начали обозначаться линии фронта холодной войны.
В марте 1944 года Филби поделился с Ш следующим суждением: пришло время возобновить борьбу с коммунистическими шпионами, учредив новый отдел – Девятый – в целях «профессионального подхода к любым делам, о которых мы узнаем в связи с коммунистами или людьми, вовлеченными в шпионаж на Советский Союз». Ш воспринял идею с энтузиазмом, и его отношение разделял Форин-офис – «с условием не предпринимать никаких мер в самом СССР (несмотря на присутствие советского шпионажа в Великобритании)». Поначалу руководить отделом назначили офицера МИ-5 Джека Карри, но самым очевидным претендентом на эту должность в долгосрочной перспективе был опытный глава Пятого отдела Феликс Каугилл. Впоследствии Филби заявлял, что Москва приказала ему оттеснить Каугилла, хотя эта задача ему вовсе не улыбалась. «Я должен сделать все, то есть абсолютно все, чтобы меня назначили главой Девятого отдела, – писал Филби. – Каугилл должен уйти». На самом же деле Филби, скорее всего, предложил создать Девятый отдел с твердым намерением его возглавить, а Каугилл оказался у него на пути.
Устранение Каугилла проводилось с хирургической беспристрастностью и безо всяких сожалений. Филби осторожно поддерживал антагонизм между Каугиллом и его старшими коллегами, нервным Валентайном Вивьеном и ехидным Клодом Дэнси; он мрачно нашептывал руководству об испортившихся отношениях между Каугиллом и МИ-5; кроме того, он умудрился пробраться на позицию главного кандидата, претендующего на должность руководителя Девятого отдела вместо Каугилла. Наконец, в сентябре 1944 года, Филби вызвали в кабинет Ш, где его «чрезвычайно тепло» приняли и объявили, что он возглавит новый советский отдел. Филби с радостью согласился, но прежде с надлежащим почтением подкинул шефу маленькое дополнительное соображение. Поскольку у Каугилла отношения с МИ-5 так сильно не ладились, не будет ли уместным в случае назначения Филби заручиться одобрением родственной службы? Филби вовсе не боялся, что МИ-5, где служили многие его друзья, станет возражать против его повышения. Он просто хотел удостовериться, что решение завизировано МИ-5; таким образом, если служба безопасности когда-либо вознамерится выяснить, как Филби сумел занять столь высокое положение, он сможет указать на то, что они сами же и способствовали его назначению. Вскоре Мензис уже был убежден, что это «его собственная идея». А Каугилл, обнаружив, что его обошли, в ярости подал в отставку, как и рассчитывал Филби.
Изначально Девятый отдел задумывался как контрразведывательное формирование, призванное активно отражать шпионские поползновения Москвы за рубежом, но вскоре он расширился и теперь уже включал в себя разведывательные операции против советского блока, а также слежку за европейскими коммунистическими движениями и секретные нападения на них. Филби, советский шпион-ветеран, теперь нес ответственность за британские контрразведывательные операции, обращенные против Советского Союза, и должность эта позволяла ему не только сообщать Москве о мерах, принимаемых Великобританией по предотвращению советского шпионажа, но и собственно о шпионских действиях Великобритании, направленных против Москвы. Таким образом, лиса не только стерегла курятник, но и строила его, отвечала за его работу, оценивала его сильные и слабые стороны, а также планировала его дальнейшее обустройство. Впоследствии один из современников этих событий отмечал: «Одним ударом он избавился от ярых антикоммунистов и удостоверился в том, что обо всех послевоенных усилиях по отражению коммунистического шпионажа станет известно Кремлю. Если история шпионажа и знает подобные мастерские ходы, то они наперечет».
Москва, само собой, пришла от таких новостей в восторг. «Трудно переоценить последствия этого назначения», – рапортовал сотрудник британского отдела НКВД, отметив, что Филби «идет на повышение в своей организации, его уважают и ценят». Подозрения советской стороны насчет Филби уже шли на убыль, а теперь и вовсе рассеялись, отчасти потому, что Елена Модржинская, главная сторонница теории заговора, вышла на пенсию в должности полковника и начала читать лекции о вреде космополитизма в Институте философии Академии наук СССР. Вопреки ее подозрениям Филби и другие шпионы кембриджского круга сохраняли преданность Советскому Союзу и исключительно плодотворно работали в ходе войны. Филби сообщил о «Проекте Манхэттен», в рамках которого США разрабатывали ядерное оружие, о планах высадки в Нормандии, о британской политике в отношении Польши, об операциях УСС в Италии (благодаря Энглтону), о деятельности МИ-6 в Стамбуле (благодаря Эллиотту) и многом другом, причем все полностью соответствовало действительности. В течение войны примерно десять тысяч документов – политических, экономических и военных – были направлены в Москву из лондонского отделения НКВД. Модржинская являла собой олицетворение всего наиболее парадоксального, что есть в коммунизме: с идейной точки зрения она неизменно была права, но при этом самым нелепым образом заблуждалась.
На тот момент Филби сотрудничал с советским куратором по имени Борис Кретеншильд, молодым трудоголиком под кодовым именем Макс – «жизнерадостным, добряком», говорившим на таком старомодном, вежливом английском, что его можно было принять за деревенского эсквайра в твидовом пиджаке. По менталитету и характеру Кретеншильд был ближе к тем джентльменам, что завербовали Филби в 1934 году, – «первоклассный профессионал и чудесный человек», с которым Ким мог «поделиться бременем» своих мыслей и чувств. Преклонение перед Филби отчасти восстановилось. Центр осыпал его похвалой и подарками. «Я должен снова поблагодарить вас за этот изумительный подарок, – писал Филби в декабре 1944 года. – Перспективы, открывшиеся передо мной в связи с недавними переменами на службе, наполняют меня оптимизмом». Вступление Филби в новую должность в МИ-6 совпало с изменением шпионского прозвища: теперь агент Сонни стал агентом Стэнли.
Снова оказавшись в Стамбуле, Эллиотт понятия не имел, каким образом Филби вытеснил их старого босса. Он знал только, что его друг получил новую важную должность – возглавил могущественное подразделение МИ-6 по контршпионажу, продолжая, как и Эллиотт, подниматься по служебной лестнице. После того как Эллиотт снова провел в Турции несколько месяцев, его вызвали в Лондон, где Ш сообщил ему, что он назначен начальником отделения МИ-6 в нейтральной Швейцарии, являвшейся важным полем боя разведслужб во время войны и приобретавшей еще большее значение по мере того, как холодная война становилась все более жаркой.
После длительного и тяжелого путешествия через только что освобожденную, разрушенную войной Францию, Эллиотт пересек швейцарскую границу в начале апреля 1945 года и поздним вечером остановился в женевском отеле «Бо-Риваж»: «После мрачных условий Лондона и Парижа оказаться в чистой спальне с видом на озеро и отдохнуть в горячей ванне, потягивая виски с содовой, – невероятный контраст». По сравнению с Турцией Швейцария выглядела настолько цивилизованной, аккуратной и упорядоченной, что он даже растерялся – словно попал в какой-то искусственный мир. Не было здесь ни сомнительных ночных клубов, где шпионы обменивались секретами с исполнительницами танца живота, ни бомбометателей, ни продажных чиновников, готовых торговать правдой или ложью за одну и ту же раздутую цену. Эллиотт страшно разозлился, услышав, как швейцарцы жалуются на лишения военного времени, тогда как война, казалось, обошла Швейцарию стороной.
Однако за безмятежным нейтральным фасадом таились полчища шпионов. Попытки Швейцарии препятствовать шпионажу во время войны провалились полностью: шпионы союзников и гитлеровской коалиции, а также вольнонаемные агенты стекались в страну, используя ее в качестве базы для разработки разведывательных операций на территории противника. Советский Союз руководил двумя взаимосвязанными шпионскими сетями, обосновавшимися в Швейцарии, «Красной капеллой» и «Люси», которые добывали сверхсекретную информацию с территории нацистской Германии и переправляли ее в Москву. В 1943 году антифашистски настроенный немецкий дипломат по имени Фриц Кольбе объявился в Берне и предложил свои услуги союзникам: сначала британскому посольству, ответившему ему отказом, а потом руководителю местной резидентуры УСС Аллену Даллесу (впоследствии возглавившему ЦРУ). Кольбе стал, по словам Даллеса, «не только нашим лучшим источником в Германии, но и, без сомнения, одним из лучших секретных агентов, когда-либо работавших на какую-либо секретную службу». Он тайно провез в Швейцарию более двух тысяч шестисот секретных нацистских документов, включая планы немцев перед нормандской операцией и разработки секретного оружия Гитлера – баллистических ракет дальнего действия «Фау-1» и «Фау-2». По мере того как режим Гитлера разваливался, Швейцария становилась магнитом для перебежчиков, участников сопротивления и крыс, бегущих с тонущего нацистского корабля, и все они крепко держались за свои тайны. В годы войны Советский Союз и Великобритания руководили своими разведывательными сетями в режиме осторожного сотрудничества. Но с наступлением мирного времени разведывательные силы СССР и Запада ополчились друг на друга.
В Берне Эллиотт снял квартиру на Дюфурштрассе, неподалеку от британского посольства, и поселил там свое семейство – у него уже появилась дочь, Клодия. (Эллиотт настоял на том, чтобы ребенок родился на английской земле; если бы она родилась в срок, в день победы в Европе восьмого мая 1945 года, то при крещении получила бы имя Виктория Монтгомериана, чтобы отдать дань патриотизму и выказать уважение британскому генералу. К счастью для девочки, она родилась позже срока.) Клодию опекала «няня Решето», вдова сержант-майора: у нее были огромные ноги, она пила джин из бутылки с наклейкой «Святая вода» и заодно служила неформальным телохранителем Эллиотта. Официально Эллиотт был вторым секретарем британского посольства и сотрудником отдела паспортного контроля; на самом же деле он – в тридцатилетнем возрасте – стал главным агентом Великобритании в очередном рассаднике шпионов. Летом 1945 года, проработав на новой должности всего несколько месяцев, Эллиотт был вызван на встречу с Эрнстом Бевином, новым министром иностранных дел. Один из британских пионеров холодной войны, Бевин заметил за ланчем: «Коммунисты и коммунизм – это зло. Долг всех сотрудников службы – топтать их при каждом удобном случае». Эллиотт навсегда запомнил эти слова, поскольку они отражали философию, которой он следовал в своей новой роли.
Пока Эллиотт осматривался в Швейцарии, Джеймс Энглтон расположился в соседней Италии. В ноябре 1944 года молодой офицер УСС был назначен главой подразделения Z в Риме, совместной американо-британской контрразведывательной структуры, подчинявшейся Киму Филби в Лондоне. Несколько месяцев спустя, в возрасте двадцати семи лет, Энглтон стал главой отдела Х-2 (контршпионаж), в чьи задачи входило очищать Италию от оставшихся фашистских сетей и сражаться с растущей коммунистической угрозой. С почти маниакальной энергией Энглтон начал выстраивать систему контршпионажа невероятной широты и глубины. По существующим свидетельствам, в последние месяцы войны он захватил «более тысячи писем вражеской разведки» в Италии. Филби снабжал Энглтона важнейшими расшифровками из Блетчли-парка. «Дальнейший профессиональный успех американца напрямую зависел от Филби».
Энглтон старался разговорить священников и проституток, вел агентов и двойных агентов и разыскивал захваченные нацистами ценности. «Загадочный призрак» в отлично сшитых английских костюмах, он «блуждал по римским улицам, внедряясь в политические партии, нанимая агентов и выпивая с офицерами итальянских секретных служб». Ночи напролет он просиживал за документами, делая пометки, записывая, отслеживая, замышляя, окутанный клубами сигаретного дыма. «Как правило, вы сидели на диване, стоящем через стол от него, а он поглядывал на вас сквозь залежи своих бумаг», – отмечал один из коллег. Лихорадочный подход Энглтона к работе, возможно, отражал поэтическое, хотя и несвоевременное убеждение, что, подобно Китсу, ему суждено умереть в Риме от чахотки. Он часто улыбался, но редко улыбался глазами. Казалось, никогда не спал.
В последующие годы, по мере того как советская разведка стала глубже внедряться в Западную Европу, Джеймс Энглтон и Николас Эллиотт стали еще теснее сотрудничать с Филби, координатором британских антисоветских операций. Но из-за того, что в Киме как бы уживались две личности, возникал довольно специфичный парадокс: если бы все его антисоветские операции провалились, он бы вскоре лишился работы; в то же время, пройди они чересчур удачно, он мог бы нанести ущерб делу, которому служил. Филби необходимо было вербовать в Девятый отдел хороших, но не слишком хороших агентов, иначе те могли бы по-настоящему внедриться в советскую разведку и выяснить, что самым эффективным советским шпионом является их собственный босс. Джейн Арчер, сотрудница, допрашивавшая Кривицкого еще в 1940 году, поступила на службу в отдел вскоре после самого Филби. Он считал ее «возможно, самым способным профессионалом разведывательного дела, когда-либо служившим в МИ-5», а посему – серьезной угрозой. «Джейн могла бы стать для меня очень сильным врагом», – признавался он.
Когда война закончилась, ряд советских чиновников, имевших доступ к секретной информации, начали подумывать о побеге, соблазненные преимуществами жизни на Западе. Филби к таким дезертирам относился с презрением: «Интересно, они ищут свободу или увеселительные заведения?» В чем-то он и сам был перебежчиком, но оставался на одном месте (хотя увеселительными заведениями отнюдь не брезговал). «Ни один из них не вызвался остаться на своей должности и рискнуть головой „за свободу“, – впоследствии писал он. – Все как один всё бросили ради личной безопасности». Но Филби обуревал страх, что в конце концов объявится советский ренегат с информацией, способствующей его, Филби, разоблачению. И здесь еще один парадокс: чем лучше он шпионил, тем более громкой становилась его слава в рядах советской разведки и тем больше была вероятность, что в конечном итоге его сдаст перебежчик.
В сентябре 1945 года Игорь Гузенко, двадцатишестилетний шифровальщик в советском посольстве в Оттаве, объявился в редакции канадской газеты с более чем сотней секретных документов за пазухой. Впоследствии бегство Гузенко стали рассматривать как первый залп «холодной войны». Переданные советским шифровальщиком документы были настоящим кладом для противника, и именно такого поворота дел опасался Филби, поскольку Гузенко вполне мог его опознать. Ким тут же связался с Борисом Кретеншильдом. «Стэнли немного взволнован, – сухо сообщил в Москву Кретеншильд, преуменьшая серьезность ситуации. – Я попытался его успокоить. Стэнли сказал, что в этой связи у него, похоже, есть для нас информация исключительной важности». Возможно, именно тогда, в тревоге ожидая результатов допроса Гузенко, Филби впервые задумался о бегстве в Советский Союз. Перебежчик рассказал о существовании крупной агентурной сети в Канаде и сообщил, что Советы получили информацию о проекте атомной бомбы от шпиона, работающего в лаборатории ядерных исследований в Монреале. Однако Гузенко работал на ГРУ, советскую военную разведку, а не на НКВД; он мало что знал о советском шпионаже в Великобритании и почти ничего о «кембриджской пятерке». Филби вздохнул с облегчением. По всей видимости, этот перебежчик не знал его имени. А вот следующий уже знал.
В конце августа 1944 года Чантри Гамильтон Пейдж, британский вице-консул в Стамбуле, получил визитную карточку Константина Дмитриевича Волкова, сотрудника советского консульства, а с ней неподписанное письмо с просьбой о срочной аудиенции, составленное на очень плохом английском. Обсудив странное сообщение с консулом, Пейдж пришел к выводу, что это, вероятно, «розыгрыш»: кто-то решил шутки ради воспользоваться именем Волкова. Пейджа все еще мучили раны, полученные им в результате взрыва бомбы в отеле «Пера Палас», к тому же, он был подвержен провалам в памяти. Он не удосужился ответить на письмо, потом потерял его, а затем и вовсе о нем забыл. Несколько дней спустя, 4 сентября, Волков лично посетил консульство в сопровождении жены Зои и потребовал аудиенции у Пейджа. Русскую чету проводили в кабинет вице-консула. Госпожа Волкова пребывала в «удручающе взвинченном состоянии», да и о самом Волкове «нельзя было сказать, что он сохраняет олимпийское спокойствие». Запоздало осознав, что их визит, возможно, предвещает нечто важное, Пейдж призвал на помощь Джона Ли Рида, первого секретаря посольства, свободно говорившего по-русски. В течение следующего часа Волков изложил свое предложение, обещавшее одним ударом изменить баланс сил в международном шпионаже.
Волков объяснил, что официальная должность в консульстве служила всего лишь прикрытием для его настоящей деятельности в качестве заместителя начальника советской разведки в Турции. По его словам, прежде чем приехать в Стамбул, он некоторое время проработал в британском отделе московского Центра. Теперь они с Зоей хотели бежать на Запад. Мотивация Волкова была отчасти личного характера – у него вышел яростный спор с советским послом. Предложенная им информация оказалась бесценной: полный список советских агентурных сетей в Великобритании и Турции, местоположение главного управления НКВД в Москве, подробное описание их охранной сигнализации, расписания дежурств, подготовки кадров и финансирования, а также восковые копии ключей от картотеки и информация о перехвате британских радиограмм. Девять дней спустя Волков вернулся, на сей раз с письмом, в котором излагалась суть сделки.
Русский «явно готовился к побегу уже долгое время», поскольку его условия были четко сформулированы: он предоставлял имена трехсот четырнадцати советских агентов в Турции и еще двухсот пятидесяти в Великобритании; копии ряда документов, переданных советскими шпионами в Великобритании, сейчас находились в чемодане в пустой московской квартире. Как только сделка состоится и Волков с женой окажутся в безопасности на Западе, он сообщит адрес квартиры, чтобы сотрудники МИ-6 смогли забрать бумаги. В обмен на эти трофеи Волков потребовал пятьдесят тысяч фунтов (примерный сегодняшний эквивалент – миллион шестьсот тысяч фунтов) и политическое убежище в Великобритании под новым именем. «Я считаю такую сумму минимальной, учитывая важность предоставленных вам материалов, ведь в результате этого все мои родственники, живущие на территории СССР, обречены». Русский предоставил достаточные подтверждения подлинности своих сведений: он сообщил, что среди советских шпионов, занимающих важные посты в Великобритании, семеро состоят на службе в разведке или Форин-офисе. «Мне, к примеру, известно, что один из этих агентов исполняет функции руководителя отдела в британской контрразведке в Лондоне».
Волков настаивал на выполнении еще нескольких условий. Британцы ни под каким видом не должны упоминать его имя в радиограммах, поскольку сотрудники советской разведки взломали британские шифры и могут читать все, что передается по официальным каналам; кроме того, у русских есть шпион в британском посольстве, так что все бумаги, относящиеся к его предложению, следует писать от руки и тщательно охранять. Все дальнейшие контакты предлагалось вести через Чантри Пейджа, который мог выходить на связь с Волковым по обычным консульским делам, не вызывая подозрений у советских коллег. Если он не получит вестей от Пейджа в течение двадцати одного дня, это будет означать, что сделка не состоялась и Волков может предложить свою информацию другим заинтересованным лицам. Волнение Волкова вполне объяснимо. Будучи ветераном НКВД, он отлично знал, что именно сделает московский Центр и как быстро это произойдет, как только просочится малейший намек на его измену.
У нового британского посла в Турции сэра Мориса Петерсона была аллергия на шпионов. Его предшественник Нэтчбулл-Хьюджессен погорел из-за шпиона Цицерона. Петерсон не желал иметь с такими людьми ничего общего, поэтому, услышав о предложении Волкова, он тотчас же перекинул всю эту историю на МИ-6: «Никому не удастся превратить мое посольство в шпионское гнездо… займитесь этим через Лондон». Даже руководитель резидентуры МИ-6 в Стамбуле Сирил Макрей оставался в неведении. Джон Рид от руки составил отчет и отправил его дипломатической почтой. Десять дней спустя отчет лег на стол сэра Стюарта Мензиса. Ш немедленно призвал главу советского отдела контрразведки, Кима Филби, и вручил доклад ему. Вот еще одна потенциальная разведывательная операция, кладезь информации, который – подобно бегству Фермеренов за два года до того – может полностью изменить расстановку сил.
Филби читал докладную записку с растущим, хотя и скрытым ужасом: упоминание советского шпиона, заведующего отделом контрразведки в Лондоне, могло относиться только к нему. Даже если Волков и не знал его настоящего имени, он обещал предоставить «копии материалов, ранее переданные» Москве, что вскоре могло вывести на след Кима. Шпионами в Форин-офисе, личность которых Волков тоже грозился раскрыть, были, по всей видимости, Гай Берджесс, работавший теперь в информационном отделе, и Дональд Маклин, первый секретарь британского посольства в Вашингтоне. Уже один этот перебежчик обладал достаточной информацией, чтобы взломать всю «кембриджскую пятерку», вскрыть внутренние механизмы советской разведки и уничтожить персонально Филби. Стараясь сохранить хорошую мину при плохой игре, Филби тянул время, хотя и ответил шефу, что предложение Волкова – «дело чрезвычайной важности». Он пообещал тщательно изучить записку той же ночью и дать свое заключение на следующее утро.
«В тот вечер я работал допоздна, – много лет спустя вспоминал Филби. – Ситуация требовала срочно принимать экстренные меры». Небрежный тон записи – лишь видимость: на самом деле Филби был на грани паники. Он спешным порядком организовал встречу с Кретеншильдом и рассказал ему о случившемся. Тоном типичного англичанина, обсуждающего с приятелем игру в крикет, Макс пытался его успокоить: «Не переживай, дружище. Случались вещи и похуже. Скоро счет изменится в нашу пользу». Кретеншильд советовал Филби уклоняться от прямых ответов и по возможности контролировать ситуацию. В тот же вечер британские радиоперехватчики зафиксировали (хотя и не придали этому особого значения) внезапное увеличение потока шифрованных радиограмм между Лондоном и Москвой, а затем то же самое – между Москвой и Стамбулом.
На следующее утро Филби снова появился в кабинете Ш, кипя энтузиазмом, поскольку любой намек на недовольство мог бы показаться глубоко подозрительным в решающий момент. «Нужно направить туда кого-то, кто полностью в курсе дел, чтобы руководил процессом на месте», – сказал Филби, сформулировав задачу следующим образом: «Встретиться с Волковым, поселить его с женой по одному из наших конспиративных адресов в Стамбуле, а затем перебросить их, с согласия турок или без него, в занятый британцами Египет». Ш одобрил план. Он как раз накануне вечером в «Уайтсе» встретил подходящего человека: бригадный генерал сэр Дуглас Робертс, глава разведотдела службы безопасности на Ближнем Востоке, расположенного в Каире, приехал в Лондон на побывку. Робертс был опытным сотрудником разведки и матерым противником большевизма. Рожденный в Одессе в семье англичанина и русской, он свободно говорил на языке Волкова. В сущности, он оказался единственным сотрудником британской разведки – будь то Ближний Восток или Лондон, – знавшим русский язык, что многое говорит о готовности МИ-6 к «холодной войне». Робертсу не составило бы труда тайно вывезти Волкова из Стамбула, и Филби прекрасно об этом знал. Все, что оставалось Киму, – надеяться, что «работа, проделанная им накануне, принесет плоды до того, как Робертс вплотную займется этим делом».
И тут в очередной раз вмешалась таинственная фортуна Филби. Бригадный генерал Робертс, человек безусловно храбрый, ветеран Первой мировой войны, боялся только одного – летать. И так сильна была его аэрофобия, что в описании его должностных обязанностей отдельным пунктом значилось полное освобождение от любых перелетов. Когда Робертса попросили срочно отправиться в Стамбул и взяться за дело Волкова, он буркнул: «Вы что, не читали моего контракта? Я не летаю».
Очевидно, что вместо Робертса с заданием отлично бы справился Николас Эллиотт. Ему требовалось всего несколько часов, чтобы попасть из Берна в столь хорошо знакомый ему Стамбул. Двумя годами ранее он успешно вывез оттуда Фермеренов и имел в Турции полезнейшие связи. По-видимому, он даже встречался с Волковым, пока работал в Стамбуле. Однако именно из-за того, что Эллиотт подходил идеально, Филби вовсе не хотелось, чтобы старый товарищ взялся за это дело. В кои-то веки, вместо того чтобы деликатно подбросить идею боссу и подождать, пока тот поверит, что сам до нее додумался, Филби пошел на прямое вмешательство, предложив отправиться за Волковым лично. Мензис с «явным облегчением» приветствовал такое решение бюрократической проблемы. Теперь Филби притворялся, будто вовсю разрабатывает план поездки, а на самом деле готовился к ней в черепашьем темпе. Сперва он прошел ускоренный курс по шифровке радиограмм, чтобы обойти взломанные системы посольства, а потом еще три дня попросту убивал время. Когда его самолет наконец вылетел из Каира, рейс перенаправили в Тунис, что привело к дальнейшей задержке. Филби все еще был в пути, когда турецкое консульство в Москве выдало визы двум советским «дипломатическим курьерам», держащим путь в Стамбул.
Филби наконец прибыл в Турцию двадцать шестого сентября 1945 года, спустя двадцать два дня после того, как Волков впервые вышел на связь с британцами. Озаренный осенним солнцем, город выглядел особенно прекрасным, но Филби предавался мрачным размышлениям: если ему не удастся остановить Волкова, то «последнее запоминающееся лето, отпущенное [ему] судьбой, уже позади». Когда Рид осведомился, почему МИ-6 не прислала своего человека пораньше, Филби вежливо солгал: «Извините, старина, нам пришлось бы выдергивать кого-то из отпуска». Впоследствии Рид попробует разобраться в «необъяснимых задержках и отговорках, связанных с визитом Филби», но в тот момент сотрудник Форин-офиса придержал язык: «Я подумал, что он просто безответственный и некомпетентный».
В следующий понедельник Чантри Пейдж – при Филби, стоявшем у него за спиной, – снял телефонную трубку, набрал номер советского консульства и попросил телефонистку соединить его с Константином Волковым. Вместо этого его соединили с генеральным консулом. Пейдж позвонил опять. На сей раз после длительной паузы на звонок ответил некто, представившийся Волковым, но, в отличие от Волкова, говоривший на хорошем английском. «Это был не Волков, – заявил Пейдж. – Я отлично знаю голос Волкова. Я говорил с ним десятки раз». Третий звонок не пробился дальше телефонистки.
«Она сказала, что его нет на месте, – жаловался Пейдж. – А минутой раньше она меня с ним соединила». Лицо Пейджа «выражало крайнее изумление». Ким молча радовался. На следующий день Пейдж снова позвонил в советское консульство. «Я попросил соединить меня с Волковым, и девушка ответила: „Волков в Москве“. Последовало что-то вроде шума и хлопков, а затем связь оборвалась». Наконец, Пейдж лично отправился в советское консульство и вернулся оттуда в ярости: «Черт возьми, все из рук вон плохо. Я вообще не понимаю, что в этом сумасшедшем доме творится. О Волкове никто даже не слышал». Филби тайно ликовал: «С этим делом покончено». К тому моменту покончено было и с самим Волковым.
Два дипломатических курьера – убийцы, направленные московским Центром, – сработали с отменной расторопностью. Несколькими часами ранее два тела, перебинтованных с ног до головы, были погружены на советский транспортный борт, «на носилках и под действием большой дозы снотворного». В Москве Волкова доставили в пыточные казематы Лубянки, где в ходе «бесчеловечного допроса» он признался, что планировал раскрыть имена сотен советских агентов. Затем Волков и его перепуганная жена Зоя были казнены.
Впоследствии Филби вспоминал, что в этом эпизоде он очутился «на волоске от гибели» – так близко к провалу он еще не оказывался. Что касается Волкова, Филби счел этого русского «гнусным типом, получившим по заслугам».
Константин Волков не оставил никаких следов: ни фотографии, ни досье в советских архивах, ни свидетельств того, какими побуждениями он руководствовался – корыстными, личными или идейными. Его семья и семья его жены так и сгинули во мраке сталинского режима. Он справедливо полагал, что его родственники обречены. Волкова не просто ликвидировали – испарилось всякое упоминание о нем.
Филби направил Мензису шифрованное сообщение, где объяснял, что Волков пропал, и просил разрешения считать дело завершенным. В последовавшем затем отчете он предложил несколько убедительных версий исчезновения Волкова: возможно, тот передумал бежать, а может, напился или слишком многое выболтал. Если советская сторона прослушивала телефоны консульства, они могли выяснить правду таким образом. При этом он ни разу даже не намекнул, что, возможно, исчезновение Волкова произошло не без участия британской стороны. Мензис, удовлетворенный объяснениями Филби, пришел к следующему выводу: «Крайне маловероятно, что причиной случившегося стала неосмотрительность сотрудников британского посольства в Стамбуле. Более правдоподобным представляется объяснение, что Волков прокололся сам… Вполне вероятно, что из-за его ссор [с советским послом] за ним велось наблюдение и что он, или его жена, или они оба совершили какую-то ошибку».
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?