Текст книги "Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agent-sonya-lyubovnica-mat-shpionka-boec-244468.jpg)
Автор книги: Бен Макинтайр
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Урсула прониклась к молодому человеку симпатией и, повинуясь порыву, пригласила Гамбургера на коммунистическое собрание. Они поладили. Она опять пригласила его на собрание. “Наконец-то снова можно побыть с Руди, – писала она в дневнике. – Он помогает мне с чаем. Он не понимает, что я ставлю чайник на медленный огонь, чтобы вода подольше закипала… Руди говорит, у меня слишком легкое зимнее пальто. Он старается, чтобы я больше заботилась о том, как я выгляжу”. Купив себе новое пальто, она корила себя, что транжирит, когда другие умирают от голода. “Я скучаю по Руди, – писала она. – А потом злюсь, что такой человек может вскружить мне голову. И что он мне так нужен. А потом засыпаю в слезах”. Однажды вечером, когда они возвращались домой после концерта, Руди ненадолго остановился у уличного фонаря. “Он стоял против света. Его густые волосы были все так же удивительно непослушны, в глазах – неизменная печаль и таинственность, даже когда он смеялся или погружался в раздумья”. В тот момент Урсула влюбилась. “Способна ли секунда, фраза, выражение глаз человека внезапно преобразить все, что вы чувствовали раньше, в нечто новое?” – вопрошала она. Руди проводил ее домой. “В тот вечер он поцеловал меня, – писала она. – Я расстроилась, потому что у меня совсем пересохли губы. Мелочь, а я весь день тихо радовалась, думая об этом поцелуе”.
Руди Гамбургер был почти идеальным кавалером: добрым, остроумным, обходительным, к тому же из еврейской семьи. Их отношения одобряли и его, и ее родители. Когда она становилась слишком серьезной, он слегка ее поддразнивал. А когда он говорил о своих амбициях стать великим архитектором, в его больших карих глазах зажигались искры. Он был щедр. “Руди подарил мне плитку шоколада”, – рассказывала Урсула брату. Сладости были дефицитом, и она всячески подчеркивала, что это не было каким-то буржуазным баловством. “Он не тратил на нее денег. Мы такими глупостями не занимаемся. Но если его чем-то угощают, он всегда делится со мной”.
Руди намекал на женитьбу. Урсула не спешила.
Потому что у Рудольфа Гамбургера был лишь один недостаток: он не был коммунистом. Да, их роднило еврейское происхождение, культурные интересы и шоколадки, но возлюбленный Урсулы не был ее товарищем и, судя по всему, не был готов обратиться в ее веру.
Гамбургер придерживался либеральных и прогрессивных взглядов, но коммунизм был для него для него чертой, которую он не был готов переступить. Все их ссоры развивались по одному и тому же сценарию.
– Ты сомневаешься в социализме в целом и в наших убеждениях в частности, – настаивала Урсула. – Твои взгляды на коммунизм продиктованы эмоциями и лишены какого бы то ни было научного обоснования.
Руди перечислял свои претензии к коммунизму:
– Перегибы в прессе, примитивный тон некоторых статей, утомительные, приправленные жаргоном речи, категорическое неприятие противоположной точки зрения, топорное отношение к интеллектуалам, которых вы изолируете, вместо того чтобы привлекать на свою сторону, оскорбление оппонентов вместо того, чтобы обезоруживать их логикой и вербовкой.
Урсула отметала все эти доводы как “типичную буржуазную мелочность”. Но в душе “она знала, что в его словах было зерно правды”. И от этого занимала еще более непримиримую позицию.
Как правило, ссоры заканчивались шутками Руди:
– Давай не ссориться. Разве мировая революция – повод для скандала?
Руди вступил в МОПР, благотворительную организацию рабочих, связанную с коммунистами. Он прочел отдельные труды Ленина и Энгельса и объявил себя “сочувствующим”. Но категорически отказался вступать в КПГ и принимать участие в агитационной работе Урсулы. Внешне благодушный, Руди отличался удивительным упрямством, и никакие уловки не могли убедить его вступить в партию. “Мне не все нравится в партии, – говорил он. – Возможно, я постепенно к этому приду, если ты не будешь меня торопить”.
После очередного, особенно бурного спора Урсула написала: “Когда Руди сомневается в самой жизнеспособности социализма, я расстраиваюсь и парирую. Для него наши разногласия сродни спорам о книгах или искусстве, по мне же, они затрагивают самые насущные проблемы, наше отношение к жизни в целом. В такие моменты он кажется мне совершенно чужим”. Но Урсула не собиралась сдаваться. Выписав ряд цитат из трудов коммунистов, она вручила этот список Руди – мало кто мог похвастаться таким залогом любви. “По-моему, его вступление в партию – лишь вопрос времени, – говорила она Юргену. – Но на это запросто может уйти еще года два”.
В апреле 1927 года Урсула уволилась из магазина Прагера, навсегда расставшись с ненавистным Луковицей, и устроилась помощницей в архивный отдел еврейского издательства “Ульштейн”, владелец которого был евреем и одним из крупнейших в Германии издателей газет и книг. Выйдя на работу, она первым делом получила задание написать для Die Rote Fahne статью о ненадлежащих условиях труда на новом месте. “Прямо у входа раздали тысячу двести бесплатных экземпляров, и это произвело большое впечатление”. Несомненно, руководство тоже не осталось равнодушным.
Не продержавшись у Ульштейна и года, Урсула была уволена. Она умела создавать неприятности, а в период политических восстаний и роста антисемитизма неприятности требовались издательству в последнюю очередь.
– Вам придется уйти, – сообщил ей Герман Ульштейн.
– Почему? – спросила Урсула, прекрасно зная ответ.
– Демократическое предприятие ничего не может предложить коммунистке.
Оказалось, что при скудном и разнородном опыте работы, да еще и в условиях постоянно растущей безработицы, новое место найти не так-то просто. От подачек родителей она отказалась. Ей нужен был стимул, новое, незнакомое место, где можно было бы предаться размышлениям и писать. Она жаждала приключений на новом поприще. И ее выбор пал на Америку.
Великий Ленин писал: “Сначала мы захватим Восточную Европу, затем массы Азии. Мы окружим Соединенные Штаты Америки, последний оплот капитализма. Нам не нужно будет нападать на него. Он упадет в наши руки сам – как перезрелая груша”. Америка была готова к революции. Кроме того, Юрген до сих пор жил там, и Урсула хотела с ним увидеться. Решение было принято: она поедет в США и вернется, когда Руди закончит учебу. Или не вернется. Это было крайне романтическое решение, а для незамужней женщины двадцати одного года от роду, ни разу не бывавшей за границей, – еще и удивительно смелое. Не вняв мольбам матери и отказавшись от финансовой помощи отца, в сентябре 1928 года Урсула поднялась на борт пассажирского парохода, отправлявшегося в Филадельфию. Провожая ее, Руди гадал, увидятся ли они снова.
Накануне Великой депрессии Америка была средоточием бурной жизненной энергии и удручающей бедности, страной огромных возможностей и разложения, смелых надежд и надвигающихся экономических бедствий. Впервые в жизни Урсула обрела независимость. Поначалу она устроилась преподавать немецкий язык детям в семье квакеров, а потом – горничной в отель “Пенсильвания”. Она быстро совершенствовала свой и без того хороший английский. Месяц спустя она села на поезд до Нью-Йорка и направилась в Нижний Ист-Сайд на Манхэттене.
Поселение Генри-стрит Сеттлмент, основанное прогрессивной сторонницей реформ и медсестрой Лилиан Уоллд, предоставляло бедным иммигрантам города доступ к медицинской помощи, образованию и культуре. Им давали бесплатное жилье в обмен на несколько часов общественных работ один раз в неделю. Уолд была душой этого поселения, борцом за права женщин и меньшинств, суфражизм и расовую интеграцию, феминисткой, опережавшей свое время. Она поразила воображение новой гостьи Генри-стрит Сеттлмент и стала для нее вдохновляющим примером. Их первая и единственная встреча произвела на Урсулу неизгладимое впечатление. “Строительство счастья людей требует активного взаимодействия между мужчиной и женщиной; эту задачу нельзя сваливать на плечи лишь одной половины мира”, – утверждала Уолд. Урсула переехала в поселение и получила место в книжном магазине Проснита в Верхнем Манхэттене.
Урсула провела в США почти год. Этот опыт стал для нее основополагающим, здесь начались ее противоречивые отношения с капиталистическим Западом, которые сохранятся до самого конца ее жизни. Политические и экономические крайности Америки в конце “ревущих двадцатых” были сопоставимы с тем, что происходило в Веймарской Германии. Нью-Йорк опередил Лондон, став самым густонаселенным городом на земле, где проживало свыше десяти миллионов жителей. Он был наполнен энергией, творчеством и богатством, одержим новыми технологиями, автомобилями, телефонами, радио и джазом. Но под блестящей оболочкой назревала катастрофа, в то время как мелкие и крупные инвесторы вливали деньги в перегревающуюся биржу, убежденные, что этот взлет не может окончиться крахом.
В отличие от Луковицы, Проснит с радостью взял на работу страстную любительницу чтения. Урсула уже была знакома с литературой марксизма-ленинизма: она цитировала наизусть целые абзацы, порой чересчур этим увлекаясь. Среди покупателей Проснита было много американских коммунистов, которым открывала новые горизонты пролетарская литература – книги, написанные писателями из рабочего класса для классово сознательного читателя. Урсула была поражена интеллектуальной мощью американских левых. Особенно созвучна ей была одна новая книга. В апреле 1929 года в свет вышел роман радикальной американской писательницы Агнес Смедли “Дочь Земли”. Героиня этой слегка завуалированной автобиографии Мэри Роджерс, молодая женщина из обедневшей семьи, преодолевает трудности в личных отношениях и вступает в борьбу за международный социализм и независимость Индии. “У меня нет страны, – заявляет героиня Смедли. – Мои соотечественники – мужчины и женщины, борющиеся против порабощения… Я из тех, кто погибает в иной борьбе, из тех, кто истощен нищетой, тех, кто пал жертвой богатства и власти, из тех, кто бьется за великое дело”. “Дочь Земли” сразу же стала бестселлером, а Смедли превозносили, окрестив ее “матерью женской радикальной литературы”. Урсула прочла эту книгу как призыв к действию: женщина, отчаянно заступающаяся за угнетенных, требует радикальных перемен и готова погибнуть в борьбе за идею, рискованную и романтическую.
Спустя несколько недель после приезда в Нью-Йорк Урсула вступила в Американскую коммунистическую партию. Весной того же года, отправившись в социалистический лагерь на Гудзоне, она столкнулась с Майклом Голдом, знакомым ее родителей и самым известным на тот момент представителем радикалов в Америке. Голд – псевдоним Ицхока Айзека Гранича. Сын румынских евреев-иммигрантов, выросший в бедности на Нижнем Ист-Сайде, он был преданным коммунистом, основателем марксистского журнала The New Masses и яростным спорщиком. Голд любил лезть на рожон. Когда он назвал Хемингуэя “перебежчиком”, писатель отправил ему резкий ответ: “Передайте Майку Голду: Эрнест Хемингуэй сказал, чтобы он шел в жопу”. Урсула заявляла, что роман Голда “Евреи без денег” – “одна из ее любимых книг”.
Испытывая одновременно восторг и отвращение к Нью-Йорку, Урсула скучала по дому, по товарищам и родным. И больше всего – по Руди.
Осенью 1929 года она села на пароход в Германию. Через несколько недель на американской бирже произошел обвал, ввергнувший миллионы людей в нищету и послуживший началом Великой депрессии.
Едва увидев Руди, ожидавшего ее в порту, Урсула поняла, как сильно любит его. Пока она была в Америке, ее сомнения относительно политических взглядов Руди ослабли. Рано или поздно он прозреет. В октябре Урсула Кучински и Рудольф Гамбургер поженились. Церемония была скромной, присутствовали только члены семьи и близкие друзья.
Молодожены были счастливы, безработны, бедны и – в случае Урсулы – всецело заняты агитацией за революцию. Они из принципа отказывались брать деньги у родителей, перебравшись в крошечную однокомнатную квартирку без отопления и горячей воды. Урсула носилась по всему Берлину, писала статьи для Die Rote Fahne, организовывала театральные агитпроп-постановки и выставки радикальной литературы. Руководство партии поручило ей создать марксистскую библиотеку для рабочих, чтобы они могли знакомиться с актуальной левой литературой. Вместе с Эрихом Хеншке, ортодоксальным евреем из Данцига, который работал могильщиком, Урсула ходила по Берлину с тележкой, собирая коммунистическую литературу у радикальных издателей и сочувствующих товарищей. Когда в газете появилась фотография Урсулы с книжной тележкой, родители пришли в ужас. “Толкать телегу по городу мне было можно, а вот фотографироваться с ней – нельзя”. Хеншке был коммунистом-вышибалой, он бы с гораздо большим удовольствием как следует отделал штурмовиков, чем собирал книги, которые и читать-то не желал. Наконец собрав две тысячи томов, они расставили их на временных стеллажах в бывшей голубятне в еврейском рабочем квартале. Руди сделал вывеску, выведя на ней большими красными буквами: “Марксистская библиотека для рабочих. 1 книга на дом – 10 пфеннигов”. Первым читателем стал пожилой заводской рабочий: “Есть у вас что-то попроще про социализм для моей жены, без иностранных слов?” Дело шло не слишком бойко, и стойкий запах голубиного помета явно не шел ему на пользу.
Урсула стояла на стенде Революционной книжной ярмарки в Берлине, когда к нему подошел элегантный иностранец с темной кожей и принялся изучать представленные издания. Она порекомендовала ему прочитать “Дочь Земли”. Немного сокрушенно он ответил, что уже читал ее, потому что Агнес Смедли – его бывшая жена. Урсула была поражена: незнакомцем оказался индийский революционер Вирендранат Чатопадайя.
Популяризация марксистской литературы была занятием приятным, идеологически похвальным и совершенно неприбыльным. Руди был теперь дипломированным специалистом, но работы не хватало, и это угнетало его. Приятель Урсулы нанял его для оформления (полностью в красном цвете) интерьера коммунистической Красной книжной лавки у вокзала в Гёрлице. Вдобавок Руди составлял план расширения библиотеки тестя и работал над проектом нового отеля. Но по мере того как набирала обороты Великая депрессия, заказов становилось все меньше и меньше.
Помощь подоспела издалека. Друг детства Руди Гельмут Войдт работал в Шанхае на немецкую фирму “Сименс”. В начале 1930 года Войдт сообщил Руди телеграммой о вакансии, опубликованной в шанхайской газете: шанхайскому муниципальному совету, находившемуся в ведении Великобритании, требовался архитектор для строительства административных зданий. Подав заявку, Руди немедленно получил ответ: если он самостоятельно оплатит дорогу в Китай, место ему обеспечено. Войдт предложил им бесплатно разместиться на верхнем этаже своего дома в Шанхае.
Поначалу Урсула колебалась. Не бросает ли она своих товарищей, вновь покидая Германию? Но революция происходила по всему миру, а Китай влек невероятной романтикой. Урсула сообщила в штаб-квартиру КПГ, что отправляется в Шанхай и намерена вступить в Коммунистическую партию Китая, как до этого вступила в американскую. “Коммунизм – международное явление, я могу работать и в Китае”, – наивно сообщила она товарищам.
Урсула не имела ни малейшего понятия, что бросается в настоящее политическое пекло. В Шанхае действительно существовала Китайская коммунистическая партия, но она была объявлена вне закона, подвергалась гонениям и была на грани уничтожения.
Глава 2. Восточная блудница
Урсула покинула Берлин в твердой уверенности, что коммунистическая революция в Германии – лишь дело времени, и притом ближайшего. Она сожалела, что все пропустит. После разгромного поражения нацистской партии на президентских выборах головорезы Гитлера казались несуразной мелочью, досадной исторической аномалией. Будущее виделось ей предельно четко – и бесконечно далеко от реальности. Через три месяца нацисты станут второй по численности партией в Германии, восхождение Гитлера будет неотвратимым, в стране развернется кампания по борьбе с коммунистами.
Теплым июльским вечером 1930 года Урсула и Руди сели в поезд до Москвы с билетами в один конец. На дорогу в Шанхай денег у них хватало, а на возвращение – нет. Их пожитки состояли из двух чемоданов с вещами, запасов сухой колбасы, хлеба, бульонных кубиков, маленькой спиртовки и шахмат. В Москве они пересели на Транссибирский экспресс и продолжили неспешное путешествие на восток. Со своей полки Урсула наблюдала, как за окном проплывают российские просторы с океаном березовых лесов до самого горизонта. Когда поезд сделал непредвиденную остановку между станциями, пассажиры высыпали из вагонов, радуясь, что можно немного размяться. “Зазвучал аккордеон, люди стали танцевать. Нас вскоре подхватили за руки, и мы тоже начали танцевать”. Где-то в советской Сибири Урсула и Руди кружились на лугу под звуки русского аккордеона.
В Маньчжурии они сели на поезд Китайско-Восточной железной дороги до Чанчуня, потом сделали пересадку на Южно-Маньчжурскую линию до Даляня, а там уже – на пароход, преодолевая последний этап путешествия длиной в 600 миль – через Желтое море до Шанхая.
Первым делом Урсулу поразил запах: это был удушающий смрад нищеты, поднимавшийся от шанхайской гавани, миазмы пота, канализации и чеснока. В Веймарской республике она насмотрелась на страдания людей во время экономического кризиса, но ничего подобного ей видеть не доводилось. “В окружавших пароход джонках были попрошайки, стонущие инвалиды с культями вместо рук и ног, дети с гноящимися ранами, одни – слепые, другие – с лысыми, покрытыми струпьями головами”. Вереница изможденных, истощенных носильщиков превращалась “в человеческий конвейер”, тянувшийся от парохода до берега.
У причала в ослепительно белом тиковом костюме и пробковом шлеме их встречал Гельмут Войдт со своей женой Марианной, сжимавшей в руках огромный букет цветов. На рикше они домчали до просторной виллы, стоявшей на зеленом проспекте Французской концессии, где предпочитало жить большинство деловых людей, подальше от смрада и гомона порта. Лакей-китаец в белых перчатках наливал прохладительные напитки. Cлуги, кланяясь, подавали подносы с едой. Пыльные чемоданы унесли, и Урсула с Руди, облаченные в новенькие кимоно, потягивали коктейли на просторной веранде с видом на ухоженный сад. Всего пара мгновений – и Урсула перенеслась из одного мира в другой.
В 1930 году Шанхай можно было без преувеличения назвать воплощением социального и экономического неравенства, где между бедными и богатыми пролегала зияющая пропасть. В этом полуколониальном, полукитайском городе пятьдесят тысяч иностранцев проживали в окружении почти трех миллионов китайцев, в большинстве своем прозябавших в условиях крайней нищеты и безысходности. Местное международное сообщество состояло из британцев, американцев, французов, немцев, португальцев, индийцев, русских белоэмигрантов, японцев и прочих; одни были беженцами без гроша в кармане, другие – новоиспеченными плутократами, сколотившими невероятное состояние. В результате политических беспорядков, голода во внутренних областях Китая и последствий Великой депрессии в город хлынула новая волна людей, отчаянно нуждавшихся в работе и пропитании. Трупы рикш валялись между оглоблями их колясок, а мимо курсировали блестящие новые американские автомобили с шоферами в униформе. Шанхай был крупнейшим городом в Китае, центром торговли Восточной Азии. Предприятия и банки стремились перещеголять друг друга, строя все более масштабные здания вдоль фешенебельной набережной Бунд. Но за броскими фасадами торгового квартала и иностранных анклавов скрывался другой Шанхай, город потогонных фабрик, текстильных мануфактур и жилых домов с тесными квартирками, кишащий болезнями, полный отчаяния и назревавшего политического недовольства. Именно в Шанхае зародился китайский промышленный пролетариат и появилась Коммунистическая партия Китая (КПК). Америка, как уяснила Урсула, для революции не созрела – чего нельзя было сказать о Китае.
После опиумных войн XIX века Китайская империя выделила иностранным державам – Британии, Франции и Америке – экстерриториальные “концессии” вдоль реки Янцзы, кварталы, существовавшие по принципу самоуправления, с собственными законами и собственной администрацией. Германия отказалась от своих экстерриториальных прав после Первой мировой войны, передав 1500 проживавших здесь немцев в юрисдикцию китайского законодательства. Международный сеттлмент управлялся шанхайским муниципальным советом – выборным органом, состоявшим из местных иностранцев, где при этом доминировали британцы, возглавлявшие все департаменты за исключением муниципального оркестра, находившегося, разумеется, в ведении итальянца. Чтобы доехать на автомобиле из одного конца города в другой, требовалось три разных водительских удостоверения. Три полиции – французская, китайская и шанхайская муниципальная, находившаяся под руководством британцев, – соперничали, наступая друг другу на пятки и с трудом сдерживая нараставшую волну преступности.
“Восточный Париж”, Шанхай, где модные магазины стояли бок о бок с опиумными притонами, кабаре, древними храмами, кинотеатрами и борделями, был еще и “восточной блудницей”. В Шанхае, как вспоминал родившийся там британский писатель Дж. Г. Баллард, “было возможно все, и все можно было купить и продать”. Одновременно блестящий и неприглядный, роскошный и обшарпанный, Шанхай был пристанищем бесконечной многонациональной толпы нищих, миллионеров, проституток, гадалок, игроков, журналистов, гангстеров, аристократов, военачальников, художников, сутенеров, банкиров, контрабандистов и шпионов.
У немецкой общины в Шанхае были собственная церковь, школа, больница и клуб “Конкордия” – расположенный на Бунде чудовищный Schloβ в баварском стиле с башенками, оснащенный танцевальным залом и кегельбаном. Жившие в Шанхае немцы собирались здесь, чтобы поиграть в карты, выпить, попеть патриотические песни, поностальгировать по отчизне и посетовать на своих китайских слуг. Царьком этого небольшого уголка Германии был генеральный консул Генрих Фрайгер Рюдт фон Колленберг-Бёдигхайм, опытный дипломат и ярый приверженец нацистов, который позднее станет послом Гитлера в Мексике.
Свой первый вечер в Шанхае Урсула и Руди Гамбургер провели в клубе. Далее последовал бесконечный поток приглашений: на чай с Константином Робертом Эгингардом Максимилианом фон Унгерн-Штернбергом, балтийским аристократом и потомком Чингисхана, которому едва удалось бежать от большевиков (его старший брат Роман, свирепый военачальник Белой гвардии, известный как Безумный барон, после захвата Сибири попал в плен и был расстрелян красногвардейцами); на ужин с Гансом Штюбелем, профессором этнологии и экспертом по китайским татуировкам; на вечеринку у бассейна в доме бизнесмена Макса Каттвинкеля; на коктейли с Карлом Зеебомом, представителем химического предприятия “И. Г. Фарбен”, обладателем стеклянного глаза, значительного личного дохода и 300 граммофонных пластинок. Завсегдатаем клуба был и Иоганн Плаут, самый значительный – и преисполненный собственной значимости – журналист в немецкой общине.
В “Конкордию” залетали и редкие птицы, такие как Рози Гольдшмидт и Бернардин Сольд-Фриц. Дочь немецкого еврея-банкира, толику славы Гольдшмидт уже снискала своими путевыми заметками, но все же намного больше она прославилась благодаря собственной вагине. Рози была замужем за берлинским гинекологом Эрнстом Грэфенбергом, который сделал себе имя на изучении женского оргазма: именно в его честь была названа “точка G”, эрогенная зона влагалища. Сделанное мужем открытие не помешало, однако, Рози развестись с ним после пяти лет совместной жизни и выйти замуж за шестидесятитрехлетнего Франца Ульштейна (наследника издательского дома, где когда-то работала Урсула), чья родня была настолько недовольна их связью, что объявила новую избранницу французской шпионкой. Рози станет военной корреспонденткой Newsweek, успешной писательницей и графиней – благодаря браку с венгерским аристократом. Бернардин Сольд-Фриц была близкой подругой Рози и ее неотступной соперницей в свете: вхожая в нью-йоркское общество, где бывали Дороти Паркер и Ф. Скотт Фитцджеральд, Бернардин была замужем (pro tem[2]2
Pro tempore (лат.) – временно.
[Закрыть]) за Честером Фрицем, зажиточным американцем, торговавшим металлами и получившим прозвище “Мистер Сильвер”. Бернардин устраивала вечеринки грандиозного размаха, щеголяя в огромных серьгах-кольцах, увесистом ожерелье из балийского серебра и тюрбане. “Большую часть дня она проводила, расхаживая по выкрашенной в красно-черных тонах квартире, не выпуская из рук телефона с проводом непомерной длины, организуя званые ужины, чаепития и собрания своей любительской театральной труппы”. Ни одной живой душе она не признавалась, что на самом деле была родом из Пеории, штат Иллинойс.
Эти светские львицы были классовыми врагами Урсулы, но, несмотря ни на что, она была ими ослеплена – и очарована. Их жизнь и интересы были бесконечно далеки от ее собственных, но она легко сходилась с людьми, изучала каждого нового персонажа как очередной сюжет и живописала их портреты в своих письмах и дневниках. “Мы побывали на изысканной коктейльной вечеринке у госпожи Честер-Фриц: у нее восхитительная квартира, шляпы-тюрбаны, серьги размером с теннисные мячи, благородно очерченные брови и множество друзей-художников и интеллектуалов”. В другом письме она сообщала: “Были на коктейле у Унгерн-Штернбергов. Оба рафинированные интеллектуалы и невероятно изысканны”. Рози и Бернардин помогали Урсуле выбирать наряды в магазинах и старались переплюнуть друг друга, наряжая свою протеже по последней моде.
Но блеск заграничной жизни вскоре приелся, и, проведя всего несколько недель в пустой светской суете, Урсула отчаянно нуждалась в интеллектуальной подпитке. В одном из писем она сетовала: “Дамы – словно диванные собачонки. Не работают, домашним хозяйством не занимаются, не интересуются ни наукой, ни культурой. Даже о детях не заботятся. Мужчины несколько лучше, у них есть дело, и они немного работают”. Чаепития с Бернардин Сольд-Фриц и Рози Грэфенберг стали постылой повседневной обязанностью: “Всегда одно и то же. Сперва немного сплетен за бриджем и маджонгом, потом обсуждение вчерашних собачьих бегов или последнего фильма… на днях мы играли в мини-гольф, он пользуется в Шанхае большим успехом”. Большинство ее соотечественников не интересовались Китаем за пределами своего анклава, а по отношению к китайцам были ярыми расистами. Свои политические взгляды Урсула старалась не афишировать. В “Конкордии”, клубе “Ротари” и у бассейна Каттвинкелей о Гитлере отзывались с восторгом, как о человеке с большими перспективами.
Как жена нового архитектора муниципального совета, Урсула должна была принимать в гостях британских коллег Руди. Самым важным из них был Артур Джимсон, руководитель отдела строительства общественных сооружений, отвечавший за дороги, мосты, дренажные системы, канализацию и новые здания в сеттлменте. Столп Инженерного общества Китая, ветеран войны и умопомрачительный зануда, Джимсон гордился своим детищем – всеобъемлющим трудом “Фундаменты дорожного моста в Сычуане и справочные материалы по несущей способности свай”. Урсула описывала его как “безумного холостяка”, присылавшего ей в знак любезности мешки удобрений для сада. Еще был Чарльз Генри Стейблфорд, глава отдела планирования, строивший новую бетонную скотобойню, которую в дальнейшем в журнале The Architectural Review назовут “шедевром ар-деко и одной из первых попыток объединить потрясающих животных с потрясающей архитектурой”. Урсулу не трогала ни несущая способность свай, ни преимущества наливного бетона в строительстве скотобоен. Принимая в гостях британских коллег Руди, трудно было не увязнуть в трясине светского болота.
Бернардин со своими утомительными вечеринками и роскошными нарядами, доводящий до одури Джимсон со своим компостом, самодовольные зануды-расисты в клубе – пусть они и не подтолкнули Урсулу к откровенному мятежу, но определенную роль точно сыграли.
Пока экспатрианты танцевали и наслаждались праздностью, за фасадом шанхайского общества шла жестокая, полусекретная шпионская война. Ведь, помимо торговли, наркотиков и порока, Шанхай прославился еще и как восточная столица шпионажа. Иностранцам не требовались здесь ни паспорта, ни визы, они приезжали и уезжали без вида на жительство и часто подчинялись лишь законодательству своих стран. Шпионы, как и преступники, анонимно ускользали из-под одной юрисдикции в другую. С внешним миром они, как правило, поддерживали связь с помощью коротковолновых радиоприемников, и в городе их действовало такое множество, что вычислить нелегальную аппаратуру было совершенно невозможно. Агенты националистического правительства Китая шпионили за местными и иностранными коммунистами. Подпольные коммунисты шпионили за властями и друг за другом. Советский Союз развернул целую армию тайных агентов и информаторов по всему городу. Англичане, не без помощи американцев, шпионили за всеми, притом постоянно.
В главной шпионской схватке в Шанхае столкнулись правящие националисты под руководством генералиссимуса Чан Кайши и китайские коммунисты, получавшие поддержку Советского Союза, – они сцепились в гражданской войне, которая без перерыва продлится следующие два десятилетия. В 1923 году Сунь Ятсен, отец-основатель Китайской Республики и руководитель националистической партии Гоминьдан, заключил альянс с Советским Союзом. В Кантон прибыла группа советских чиновников под руководством революционера-большевика Михаила Бородина, чтобы раздать указания, деньги и военную помощь. Однако четыре года спустя хрупкий пакт между Гоминьданом и КПК рухнул, и силы Чан Кайши, преемника Суня, приступили к беспощадной чистке коммунистов. Бородина с его советниками выдворили восвояси.
Никто не знает в точности, сколько человек стали жертвами Белого террора, устроенного силами Чана и сотрудничавших с ними бандитов. Убийцы не вели учет, но считается, что около 300 000 человек были арестованы и убиты. Особенно ужасающие кровавые расправы устраивались в Шанхае. Работавший здесь советский агент Отто Браун писал: “Приспешники Чан Кайши при поддержке международной полиции днем прочесывают текстильные фабрики, а по ночам – китайский квартал в поисках коммунистов. Перед теми, кого они хватали, стоял страшный выбор: стать предателями или быть убитыми… Эта кампания систематического уничтожения загнала коммунистов в глубочайшее подполье”.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?