Текст книги "Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agent-sonya-lyubovnica-mat-shpionka-boec-244468.jpg)
Автор книги: Бен Макинтайр
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 3. Агент Рамзай
Ян Флеминг назвал когда-то Рихарда Зорге “самым выдающимся шпионом в истории”. В 1930 году Зорге – даром что немецкий коммунист уже почти среднего возраста – был вылитым Джеймсом Бондом, и далеко не в последнюю очередь это сходство определялось его внешностью, страстью к алкоголю и феноменальным, едва ли не патологическим, донжуанством. Даже заклятые враги Зорге признавали его профессионализм и мужество. После Китая Зорге переехал в Токио, где занимался разведкой, не вызывая подозрений, в течение девяти лет, получил доступ к самым сокровенным тайнам японского и немецкого верховного главнокомандования и предупредил Москву о вторжении нацистов в Советский Союз в 1941 году. Встреча с Урсулой пришлась на самое начало карьеры Зорге на Дальнем Востоке – пути, который обеспечит ему место в небольшом пантеоне разведчиков, изменивших ход истории.
Зорге родился в Баку в 1895 году у отца-немца и русской матери, в начале Первой мировой войны вступил в студенческий батальон кайзеровской армии, попав, по его собственным словам, прямиком “со школьной скамьи на бойню”. Большая часть его бригады оказалась уничтожена в первые же дни после прибытия на фронт. Первое ранение Зорге получил в 1915 году, второе – год спустя, а последнее, едва не ставшее фатальным, – в марте 1916 года, когда в результате попадания осколка он повредил ноги и лишился части кисти. Военный опыт молодого Зорге превратил его в несгибаемого коммуниста, убежденного, что лишь мировая революция “устранит причины – экономические и политические – этой войны и любых будущих”. Являя собой странную смесь библиофила и бузотера, педантичного ученого и прагматичного функционера, он продвигался по службе в советской разведке и попал в конце концов в ряды 4-го управления, спецслужбы Красной армии, организации, где, по словам ее руководителя, служили “пуритане-первосвященники, набожно преданные атеизму… мстители всего древнего зла; блюстители нового рая, новой земли”.
Зорге был распутным воином-жрецом, не отказывавшим себе в удовольствиях, готовым к бою и не подвергавшим сомнению жестокий режим, которому служил, прирожденным лжецом с убийственной харизмой, безграничным самомнением и почти невероятным везением. Он обладал “волшебным даром располагать к себе людей” и заманивать в постель женщин. Он был неукоснительно дисциплинирован в своей разведработе и на редкость беспорядочен в личной жизни. Кроме того, он был снобом, педантом, пьяницей, шумным любителем быстрых мотоциклов и распутным завсегдатаем сомнительных компаний.
В 1930 году советские экспортеры коммунистической революции нацелились на восток. Чтобы укрепить позиции осажденной Компартии Китая и вести слежку за националистическим правительством, 4-е управление задумало создать новую нелегальную агентуру из шпионов, которые должны были работать под гражданским прикрытием. Одной из них была Агнес Смедли, вторым – Зорге, получивший кодовое имя Рамзай. По приказу Центра он обеспечил себе место китайского корреспондента издания с захватывающим названием “Зерновой вестник Германии” и отправился в Шанхай. За пять месяцев до приезда Урсулы Зорге обосновался в здании Христианской молодежной ассоциации на улице Горячих источников, обзавелся мощным мотоциклом и, как и было условлено, нанес визит Агнес Смедли, чтобы та помогла ему “организовать группу по сбору разведданных в Шанхае”. Агнес с радостью согласилась сотрудничать с Зорге, а потом – с неменьшим воодушевлением и удовольствием – спала с ним.
Разыгрывая роль ненасытного до новостей журналиста, Зорге вступил в клубы “Конкордия” и “Ротари” и пил в компании немецких военных советников Гоминьдана. Немецкое сообщество (“все фашисты, настроенные категорически против Советского Союза”, по оценкам Зорге) горячо приветствовало в своих рядах компанейского новичка, “доброго пропойцы”, приняв его за единомышленника. Агент Рамзай “выпотрошил их, как жирного рождественского гуся”, писал другой советский шпион. Смедли предоставила в его распоряжение свою расширяющуюся агентуру, состоявшую из китайских коммунистов-интеллектуалов, писателей, солдат, ученых, таких как Чэнь Ханьшэн, и молодого японского журналиста Хоцуми Одзаки, который станет одним из самых ценных информаторов Зорге. В городах коммунистам приходилось скрываться, но в отдаленных областях юго-востока они переходили в наступление. В горах Цзянси повстанцы скоро учредят Китайскую советскую республику, автономное государство в государстве. 50 тысяч крестьян-солдат под предводительством Мао Цзэдуна были столь же беспощадны, как и армия националистов, преследуя и казня врагов революции – миссионеров, крестьян-землевладельцев, чиновников и аристократов. Во время своих журналистских командировок во внутренние районы страны Агнес докладывала о кровавом продвижении китайской Красной армии, заявляя, что сама она полна “решимости и ожесточения, как многие китайцы, исходящие ненавистью, готовые сражаться по первому приказу, не испытывающие ни толики сочувствия к удобно устроившимся в жизни, нетерпимые к любому сомневающемуся”.
При помощи направленного из Москвы эксперта-радиста Зорге стал снабжать Центр постоянным потоком сведений о передвижениях националистической армии, ее командовании и вооружении.
Уважая “блестящий ум” Агнес Смедли, в других отношениях Зорге был не столь щедр на похвалу: “Ее достоинства как жены [он имел в виду – любовницы] ничтожны… Одним словом, она была мужеподобна”. Зато Агнес влюбилась в безудержного резидента, которого называла Зорги или Валентино. Их часто видели вместе на его мотоцикле, мчавшем по Нанкин-роуд, эти поездки пробуждали в ней чувство “душевного подъема и эйфории”. В восторженных письмах близким она воспевала достоинства этого “редкого, редкого человека”.
“Я, можно сказать, замужем, дитя, – писала Смедли своей подруге Маргарет Сэнгер, первой активистке, выступавшей за контроль рождаемости. – Не совсем замужем, как ты понимаешь; но он настоящий мужчина, мы равны во всех отношениях – то он помогает мне, то я ему, и мы работаем вместе во всем. Не знаю, сколько еще это продлится, от нас это не зависит. Боюсь, недолго. Но эти дни будут лучшими в моей жизни. Никогда еще не знала я столь счастливых дней, никогда не знала столь здоровой жизни ни в душевном, ни в физическом, ни в психическом отношении. Это и есть полноценность, и когда это закончится, мое одиночество не сравнится с мукой при чтении любовных историй в журналах”. Это непоследовательное письмо – свидетельство противоречивых чувств Агнес. Всякий раз, вербуя нового агента, она оказывала услугу революции и подносила Зорги дар любви. В ноябре 1930 года, получив одобрение Москвы, она передала ему Урсулу, находившуюся уже на седьмом месяце беременности. Много лет спустя Урсула вспоминала свое посвящение в советскую разведку.
Получив заверения Урсулы, что в доме никого нет, если не считать слуг, Зорге осторожно закрыл дверь в гостиную и сел рядом с ней на диван.
– Я слышал, что вы готовы поддержать китайских товарищей в их работе?
Урсула с готовностью кивнула.
Зорге пустился в непродолжительное, но красочное описание колоссальных препятствий, стоящих на пути китайских коммунистов. “Он рассказывал о борьбе против реакционного правительства страны, об ответственности и опасностях, связанных с малейшей помощью товарищам”. Она снова кивала.
Потом он сделал паузу и посмотрел ей в глаза.
– Я прошу вас еще раз все обдумать. Пока что вы можете отказаться, и никто вас в этом не упрекнет.
Урсулу это немного задело. Она же уже заявила о серьезности своих намерений. А в вопросе Зорге подспудно ощущалась угроза: если она согласится играть свою роль сейчас, а в будущем попытается от нее отказаться, ей могут вменить это в вину с самыми неприятными последствиями.
Ее “резковатый” ответ прозвучал в форме коммунистического штампа: невзирая на опасность, она была “готова принять участие в этой работе в духе интернациональной солидарности”.
Зорге улыбнулся. Ее вклад ограничится исключительно работой в тылу, сказал он. Их жилье в доме Войдтов будет использоваться как конспиративная квартира, здесь Зорге будет проводить встречи с товарищами по революции. Руди никогда не бывал дома днем. Задача Урсулы сводилась к тому, чтобы впускать в дом посетителей, обеспечивать им легкую закуску и напитки, предупреждать о чьем-либо приближении, а в остальное не вмешиваться. “Я должна была лишь предоставить им место, но не участвовать в беседах”.
Перед уходом Зорге упомянул, что через несколько дней в центре Шанхая состоится демонстрация рабочих и студентов, и предложил Урсуле посмотреть на протесты.
После этого мистер Джонсон ушел. Урсула так и не узнала его настоящего имени.
Несколько дней спустя она стояла на Нанкин-роуд у универмага “Уинг-Он”, нагруженная покупками. Поход по магазинам, по ее замыслу, превратил бы ее присутствие там в день демонстрации в простое совпадение; к тому же в “Уинг-Он” она обнаружила недурную шелковую юбку, идеально сидевшую на ее фигуре.
Толпы студентов и рабочих шествовали по улице в безмолвном протесте под надзором длинных шеренг невозмутимых полицейских. В воздухе ощущалось напряжение, атмосфера напоминала первомайскую демонстрацию 1924 года, когда Урсула получила удар полицейской дубинкой. В Шанхае уже само шествие считалось провокационным актом неповиновения. Полиция внезапно бросилась в наступление, в воздух взметнулись дубинки и кулаки. Одного человека затащили в двери магазина и стали методично избивать. Десятки протестующих оттесняли в переулки, где их пинками и кулаками заталкивали в поджидавшие там грузовики. Демонстранты не сопротивлялись, на их лицах застыл опустошенный взгляд приговоренных к казни. “Я смотрела в лица молодых революционеров, которым только что был вынесен смертный приговор, и знала, что хотя бы ради них выполню любое задание, которое мне дадут”. Если они могли сохранять присутствие духа на пороге смерти, то и она попытается не упасть в грязь лицом.
Убегая поскорее прочь от сцен жестокой расправы на Нанкин-роуд с покупками в руках, Урсула не обратила внимания на лысеющего мужчину в очках, стоявшего на углу и не спускавшего с нее глаз.
Герхарт Эйслер занимал высокое положение в иерархии коммунистов Германии: впоследствии он переедет в США, где, по некоторым слухам, станет подпольным руководителем Американской коммунистической партии. В 1929 году, пробыв некоторое время в Москве, он работал связным между Коминтерном и КПК, а также “чистил партийные ряды от шпионов и диссидентов”. За свои заслуги он заработал прозвище Палач. Эйслер проверял новоиспеченную подопечную Зорге, наблюдая за ее реакцией на марше. В том мире, куда только что ступила Урсула, приглядывать за друзьями было столь же важно, как и шпионить за врагами. Эйслер был доволен увиденным. Единственным недочетом, на его взгляд, было то, что госпожа Гамбургер недостаточно буржуазно выглядит. “В подобных случаях” ей следует “выглядеть женственней”, отметил блюститель из Коминтерна, потому что чем она женственнее, тем меньше вызовет подозрений. У Эйслера было свое четкое представление об обязательных атрибутах шпионажа: “Шляпа, по крайней мере, ей бы не помешала”.
Вскоре установился порядок проведения тайных встреч. Рихард Зорге назначал время посещения в отсутствие Руди и Войдтов. Сам он всегда приходил первым, а уже вслед за ним через заданные промежутки появлялись его “гости”, обычно китайцы, изредка европейцы, чьи имена не назывались. Спустя несколько часов они уходили – в разное время. Урсула не задавала никаких вопросов. Она не говорила Агнес, когда планировалась новая встреча. Если прислуга или соседи и замечали частые дневные визиты одного и того же привлекательного джентльмена к обитательнице квартиры на верхнем этаже, то не обмолвились об этом ни словом. Таков уж был Шанхай 1930-х годов.
Урсула знала, что Рихард Зорге – советский шпион, но не подозревала, что представлял из себя режим, которому они служили, и какова была его истинная природа. Причины революции и военные интересы СССР в ее сознании были неотделимы друг от друга: что приносило пользу Москве, помогало и продвижению коммунизма. “Я знала, что моя деятельность шла на пользу товарищам страны, в которой я живу. Если эта деятельная солидарность исходила от Советского Союза – тем лучше”.
Урсула доверяла Зорге, но в его присутствии сохраняла сдержанность, и не только потому, что, как она знала, он был любовником Агнес. Он неловко задерживался на несколько минут после каждой встречи, явно желая поболтать с ней. За его шармом Урсула разглядела “затаенную грусть”. “Бывали дни, когда – в отличие от привычной жизнерадостности, остроумия и ироничности – он бывал отрешен и подавлен”. Она старалась казаться деловитой. “Стремление не показаться любопытной порождало во мне скованность в разговоре с Рихардом”. Зорге манера общения Урсулы выбивала из колеи. Однажды, когда он задержался в прихожей, застыв со шляпой в руке, я сказала: “Вам пора уходить”. Его это задело. “Так меня выгоняют?” Зорге не привык, чтобы женщины указывали ему на дверь.
Счастливый, преуспевающий, окрыленный перспективой отцовства Руди и не помышлял, что его жена стала частью советской шпионской агентуры, а их дом используется как явочная квартира. Он холил и лелеял свою молодую беременную жену (“Руди называет меня своим лимонным деревом, – рассказывала она матери, – потому что я цвету и плодоношу одновременно”). Жизнь за границей была ему по вкусу, он придумывал костюмы для ежегодного фестиваля в немецком клубе, занимался постановкой пьесы в любительском драматическом кружке. Работа в шанхайском муниципальном совете была насыщенной и увлекательной: он разрабатывал план общежития для медсестер, потом проект мусоросжигательного завода, а вслед за ним проектировал школу для девочек и здание тюрьмы. Агнес Смедли попросила его продумать интерьер ее новой квартиры на Рут де Груши во Французской концессии. Руди наладил и собственное дело – “Современный дом”, который производил роскошную мебель в стиле ар-деко для живших в Шанхае иностранцев.
Руди радовался знакомству с новыми друзьями Урсулы Ричардом Джонсоном (как его представили) и Агнес Смедли, пусть и подспудно ощущая, что они придерживаются намного более левых взглядов, чем он. Коммунизм все еще был ему чужд. Образованный либерал, сочувствующий левым, представитель верхушки среднего класса, он был так же тверд в своих умеренных взглядах, как его жена – в своих радикальных. “Я осознаю, что капиталистический строй насквозь прогнил и коррумпирован”, – говорил он ей.
Я за свободу и равенство всех рас. Я интересуюсь и восхищаюсь Россией, хоть и не приемлю отдельных происходящих там событий. Я знаю, что коммунизм тебе созвучен. В моем случае это не так. Если не считать всего, что мне приходится терпеть как еврею, я существую в гармонии со своей средой. Немецкий гуманизм, буржуазная культура и искусство – не пустые слова для меня. Даже осуждая в значительной мере капитализм и наблюдая его распад, я остаюсь пацифистом. Мне ненавистно разрушение, оно отталкивает меня. Я люблю сохранять. Я не могу принять все мировоззрение в совокупности, я должен обдумать его во всех деталях, оставив за собой свободу выбора, какие аспекты я могу принять и какие для меня неприемлемы.
Однажды за ужином Урсула с напускной небрежностью заметила, что хотела бы работать на китайское коммунистическое подполье. Руди был ошеломлен и, вопреки обыкновению, разозлился. “Я пытаюсь добиться какого-то положения в новой стране, – выпалил он. – Я несу ответственность за ребенка, которого мы ждем. Если до этого дойдет, ты не вынесешь жестокого и грубого обращения, с которым сталкиваются коммунисты. Ты, похоже, не имеешь никакого представления, насколько на самом деле будет тебе дорог ребенок, которого ты носишь”. Они уже три года были любовниками и год прожили в браке. Ее энергичность и уверенность одновременно и привлекали, и глубоко тревожили Руди. В его гневе сквозило осознание, что между ними вырастает нечто ему недоступное. Урсула решила, что не может и не станет раскрывать мужу правды о своей подпольной работе: в ее новом мире не было места для его невозмутимой осторожности. Урсула была предана коммунизму, но ее непреодолимо влекла опасность, романтика риска, секретность, вызывающая почти наркотическое привыкание. “Я принимала участие в сопротивлении, а самый близкий мой спутник предостерегал меня от самой этой идеи, держась в стороне”. Так их брак омрачился обманом.
Урсула вела двойную жизнь: одну – с Руди, в роли жены колониального чиновника, скучную, добропорядочную и комфортную; другую – с Зорге, Смедли и другими соратниками, и эта захватывающая жизнь состояла из тайных встреч, товарищества и интеллектуальных стимулов. Она часто посещала писательницу Дин Лин, чей рассказ “Дневник мисс Софии” произвел сенсацию тремя годами ранее радикальным изображением юной китаянки, отринувшей удушливый конформизм, в котором была воспитана. Как и “Дочь Земли” Смедли, этот рассказ был основан на полной невзгод автобиографии и написан в ту пору, когда Дин Лин “нуждалась, беспробудно пила, впав в уныние из-за национальной трагедии, какой стала политическая контрреволюция, и изнемогая от бедственной, порой нищенской жизни в меблированных комнатах”. Ее имя значилось в черном списке опасных подрывников наряду с именем ее скромного, отрешенного от мира мужа, поэта Ху Епиня.
Урсула уже не страдала от одиночества. Она писала родным: “Если говорить о друзьях, особое и главное место среди них для меня занимает Агнес”. Она помогала Смедли с переводом статей для Frankfurter Zeitung на немецкий язык. Они вместе смотрели фильмы с Бастером Китоном, Агнес знакомила Урсулу со все более экзотическими видами китайской кухни: кальмаром, мясом улитки, акульими плавниками. “На вкус недурно, – докладывала Урсула. – Но приходится собраться с духом”.
Дружить с Агнес Смедли было очень увлекательно, но не всегда легко. У нее случались резкие, неконтролируемые перепады настроения. Выпив, Смедли пускалась в необузданные пляски, часто даже в общественных местах. Порой она днями не вставала с кровати. “Агнес обладала незаурядными качествами, – писала потом Урсула, – но при этом была эмоционально неуравновешенна. Часто она веселилась, заражая всех своим остроумием, но еще чаще бывала подавлена, подвержена меланхолии, что сказывалось и на ее здоровье. Если ей бывало одиноко, я навещала ее. В подавленном настроении она могла позвонить мне в три утра, и я вставала и бежала к ней”. Подруги то и дело ссорились. Агнес обрушивалась с критикой на институт брака, мужчин и материнство. Если Урсула ей противоречила, старшая подруга приходила в ярость и, хлопнув дверью, убегала прочь. “Несколько часов спустя она звонила как ни в чем не бывало, и я радовалась, что мы помирились”. Когда у Агнес бывали депрессии, Урсула переезжала к ней, оставляя Руди одного. “Я иногда сплю у нее в квартире, – писала она. – Ей лучше, когда ночью кто-то рядом”.
Для Урсулы эти дни были полны невероятного воодушевления, радостного предвкушения близящихся родов – и значительного риска. Правительство Гоминьдана усилило кампанию по уничтожению коммунистов, обратившись за помощью к преступному подполью Шанхая. Заключив тайное соглашение, генералиссимус назначил Ду Юэшэна, “Большеухого Ду”, главаря “Зеленой банды”, контролировавшего оборот опиума в городе, “главным агентом подавления коммунистов в Шанхае”. Китайское Бюро общественной безопасности вело беспощадную охоту на коммунистов, как иностранных, так и китайских, часто прибегая к помощи британских и французских властей, минуя все законные процедуры и предпочитая им пытки, запугивания и убийства. Одна коммунистка из числа немногих выживших описывала, что происходило, когда ее держали в бараках Бюро общественной безопасности в Лунхуа. Сначала ее методично и безмолвно избивали два охранника. Затем они применили к ней пытку “тигровой скамьей”, когда подколенные связки жертвы тянут до тех пор, пока та не лишится сознания. “Это место – генштаб по истреблению людей, – писала она. – Они уполномочены убивать всех, кого заблагорассудится, и до нас часто доносятся выстрелы, когда поблизости расстреливают заключенных”.
Как американка, Агнес могла рассчитывать на правовую поддержку и обратиться к консулу США за помощью, если китайские власти ее арестуют. Но на Урсулу и Зорге, граждан Германии, экстерриториальные права не распространялись. Фашист-генконсул Генрих фон Колленберг-Бёдигхайм был последним человеком, к которому могли бы обратиться два разведчика-коммуниста. В случае ареста они бы попали в распоряжение китайской тайной полиции.
Инспектор Патрик Т. Гивенс, известный как Том, был главным охотником за шпионами в Международном сеттлменте, так как британская администрация тоже расценивала коммунизм как опасную угрозу. “Обаятельный ирландец из Типперери” с усами на военный манер, знавший толк в сальных анекдотах, Гивенс вступил в ряды Шанхайской муниципальной полиции еще в 1907 году и дослужился до поста начальника Особого подразделения, отдела полиции, отвечавшего за безопасность и разведку. Он должен был выслеживать коммунистов, оказавшихся в его юрисдикции, и передавать их китайским властям. Выходя на пенсию в 1936 году, он получит медаль за заслуги и личную благодарность мэра Шанхая, отмечавшего, что “во время исполнения своих обязанностей по предоставлению улик в отношении коммунистов он часто работал в тесном сотрудничестве с Бюро общественной безопасности”. Как отмечал один обозреватель, Гивенс был палачом, действовавшим через посредников: “В большинстве случаев выслеживание коммунистов и предполагаемых «красных» и привлечение их к ответственности подразумевало смертный приговор”.
Карикатура на Гивенса в образе начальника полиции Шанхая “Дж. М. Доусона” появилась в комиксе про Тинтина “Голубой лотос”: Эрже изобразил его жадным и продажным торговцем оружием. Доусон распоряжается, чтобы тюремные охранники избили Тинтина из-за отсутствия у юного журналиста документов, разрешающих ему находиться в Международном сеттлменте. Далее он покушается на жизнь Тинтина, подложив в его самолет бомбу.
На самом же деле весельчак-инспектор Гивенс был неподкупен и непримирим. Он знал, что в его юрисдикции при поддержке иностранных агитаторов и по указке Советского Союза действуют подрывники-коммунисты, и был твердо намерен искоренить их.
17 января 1931 года Гивенс получил наводку, что тридцать шесть коммунистов, в том числе пять молодых руководителей Лиги левых писателей, проводят собрание в “Восточном отеле”. В ходе облавы спецподразделение арестовало всю компанию и передало ее в руки Бюро общественной безопасности. Среди задержанных оказался и утонченный поэт Ху Епинь, муж Дин Лин. Новости об арестах немедленно разлетелись по коммунистическому подполью. Лишь спустя многие годы выяснилось, что Особое подразделение, по-видимому, получило наводку от Вана Мина, нового руководителя КПК, считавшего лигу прикрытием “товарищей-диссидентов” и стремившегося от них избавиться. Как часто бывало в истории коммунизма, кровопролитие происходило не по воле каких-то внешних сил, а по причине ожесточенных внутренних дрязг. Дин Лин сходила с ума, но никак не могла выхлопотать освобождение мужа. 7 февраля 1931 года двадцать три арестованных коммуниста, в том числе три женщины, были казнены в штаб-квартире Бюро общественной безопасности в Лунхуа. Ху Епинь, как говорили, был похоронен заживо.
У Урсулы не было времени на то, чтобы оплакивать погибших или беспокоиться, не выдал ли Ху под пытками ее или других членов группы. Спустя пять дней после казней у нее отошли воды и ее срочно доставили в немецкий госпиталь Паулун в Международном сеттлменте. В больницу она поступила, стеная от боли, и акушерка, “типичная нацистка”, погрозив ей пальцем, сделала ей замечание: “Соберись, веди себя как приличная немка”. 12 февраля 1931 года Урсула родила мальчика: она назвала его Михаэлем в честь Майкла Голда, американского марксиста, с которым познакомилась тремя годами ранее в Нью-Йорке.
“Я на седьмом небе от счастья из-за этого ребенка – а потом снова в ужасе, что всецело подчинена ему, – писала она Юргену через несколько дней после родов. – Все мои мысли исключительно о нем, а обо всем остальном – только в связи с ребенком”. Когда Мише, как она его называла, было одиннадцать дней, она снова написала домой, но на этот раз детским делам уделялась лишь половина письма, в остальном же в нем говорилось о новой советской пятилетке и трудах коммунистического лидера Карла Радека. По ночам она читала руководство “Кормление младенца и уход за ним”, а также – “для равновесия” – роман Бориса Пильняка “Волга впадает в Каспийское море”, оду насильственной индустриализации в Советской России. Между политическими делами и семейными нуждами Урсула разрывалась с самого первого дня материнства – и так всю свою жизнь.
Руди с первого же взгляда был очарован сыном. Новоиспеченные родители представили Михаэля друзьям. Агнес проявляла участие, но Урсула замечала “печаль” своей бездетной подруги. “Я пожертвовала своими детьми ради борьбы”, – подчеркивала Агнес. Артур Джимсон, уполномоченный по строительству гражданских сооружений, поздравил их, прислав в подарок удобрения. Чэнь Ханьшэн принес традиционные китайские подарки по случаю рождения и “проявил огромный интерес” к младенцу.
Одним из первых гостей был Рихард Зорге. И снова Урсула столкнулась с мучительным противоречием подпольной работы и материнства: она “смущалась, что погружена в такие частные дела, как забота о новорожденном, и в то же время гордилась маленьким сыном”. Зорге принес цветы: “Я подвела его к колыбели, – писала Урсула. – Он наклонился, осторожно приподнял плед и долго молча смотрел на младенца”. С беспощадно прагматичной точки зрения Зорге, маленький Миша усложнял работу, но мог быть и полезным активом. Он был идеальным прикрытием. Кто заподозрит мать с новорожденным первенцем в шпионаже?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?