Текст книги "Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agent-sonya-lyubovnica-mat-shpionka-boec-244468.jpg)
Автор книги: Бен Макинтайр
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава 6. Воробьевка
Генерал Ян Карлович Берзин, начальник 4-го управления РККА, был доволен Рихардом Зорге. Шпион под кодовым именем Рамзай выполнил все поставленные перед ним задачи и даже больше: он выстроил эффективную агентуру, успешно преодолел неприятности, связанные с делом Нуленса, и продержался в Шанхае три года целым и невредимым – если не считать перелома ноги. О технике выживания генерал Берзин знал не понаслышке. Сын латвийского крестьянина, Берзин возглавлял революционный партизанский отряд, сражавшийся против царской армии, и дважды убегал с сибирской каторги, пока не вступил в Красную армию. Во время ленинского красного террора Берзин систематически прибегал к расстрелу заложников, считая это эффективным методом подчинения, а в 1920 году был назначен руководителем 4 – го управления, первого советского бюро военной разведки. Берзин был обаятелен, честолюбив, невероятно жесток и предельно конкретен в своих распоряжениях; блестящий организатор с волчьим взглядом и ледяной улыбкой, он создал обширную всеобъемлющую агентуру “нелегалов”, работавших под прикрытием в важнейших городах мира. 4-е управление требовало от сотрудников безукоризненной верности, зачастую отвечая им беспредельным вероломством: если офицер или агент совершал ошибку, если агентура оказывалась скомпрометирована, разведчикам оставалось рассчитывать лишь на самих себя; любого сотрудника, подозревавшегося в государственной измене, ждала немедленная смертная кара. По словам одного бывшего агента, Центр славился своим “хладнокровием”. “Он был совершенно беспощаден. Лишен всяческого понимания о чести, обязательствах и порядочности по отношению к своим подчиненным. Их использовали, пока они представляли какую-то ценность, а потом отворачивались от них – без угрызений совести и компенсаций”.
Берзин лично опросил Зорге в своем кабинете в штаб-квартире Центра по адресу: Большой Знаменский переулок, 19, заурядном двухэтажном особняке в нескольких сотнях метров от Кремля. Берзин внимательно выслушал доклад агента Рамзая о сотрудниках его шанхайской агентуры: японском журналисте Хоцуми Одзаки, китайском ученом Чэнь Ханьшэне и рыжеволосой Ирен Видемайер. Агнес Смедли проделала “отличную работу”, докладывал Зорге. Была еще и немецкая домохозяйка Урсула Гамбургер, подававшая большие надежды в разведке. Манфред Штерн также положительно отзывался о подопечной Зорге. У Берзина сложилось хорошее впечатление об агенте Соне.
Неделю спустя в Шанхае Урсулу вызвали на встречу с Гришей Герцбергом и преемником Зорге Карлом Риммом. Из Центра поступило сообщение – нечто среднее между приглашением, предложением и приказом. “Будете ли вы готовы отправиться в Москву на курс подготовки? – спросил Римм. – Он продлится по меньшей мере полгода. Гарантировать, что по завершении курса вы вернетесь в Шанхай, мы не можем”.
Смысл прощальных слов Зорге – “У тебя все только начинается” – наконец стал ясен. Должно быть, он “доложил все разведывательному управлению РККА”, порекомендовав ее для дальнейшего обучения. Это было лестно, но, безусловно, непрактично. “А как же Миша?” – спросила она.
“Согласиться на это предложение вы можете только при условии, что не будете брать ребенка с собой, – без обиняков объяснил Римм. – Нельзя рисковать и везти его в Советский Союз, где он неизбежно выучит русский язык”. Здесь действовала элементарная, пусть и жестокая, логика. После обучения в Москве она должна как ни в чем не бывало вернуться в гражданскую жизнь, чтобы никто не знал, где она была. Миша на лету схватывал языки: немецкий от родителей и пиджин, гибрид китайского и английского, на котором изъяснялись многие городские жители Китая, от няни. Если ребенок вернется, зная хоть несколько слов по-русски, тайна будет раскрыта.
Урсуле еще никогда не приходилось принимать столь трудных решений, ведь по сути ей предстояло сделать выбор между ребенком и идеологией, семьей и шпионажем.
“У меня не возникало даже мысли отказаться от работы”, – писала она в дальнейшем. Как религиозный фанатик, она обрела единственную непоколебимую веру, вокруг которой вращалась вся ее жизнь. Приход к власти Гитлера, рост японской агрессии и постоянные убийства китайских коммунистов лишь упрочили ее решимость бороться с фашизмом. Курс подготовки ознаменует серьезность ее намерений. Возможно, она снова встретится с Рихардом Зорге. По правилам Центра, агентам и офицерам было запрещено контактировать друг с другом при выполнении разных заданий. Она не могла писать ему, а он ей. Но оставался шанс, что он все еще в России. Еще задолго до его отъезда из Шанхая она понимала, что Зорге, неутомимо искавший приключений на стороне, уже остановил на ком-то свой выбор. Она понимала, что он, вероятно, не любил ее – да и всех остальных своих женщин. Но она жаждала снова с ним увидеться. Честолюбие, идеология, приключения, романтика и политика слились воедино, став основой ее решения: она поедет в Москву, столицу коммунистической революции. “Я согласилась не раздумывая”, – писала Урсула. Но где же будет жить Миша? Берлин даже не обсуждался. Оставить ребенка в Шанхае тоже было невозможно – Урсулу предупредили, что она вряд ли туда вернется. После долгого обсуждения с Руди они решили, что Миша проведет следующие полгода с бабушкой и дедушкой по папиной линии в их шале в Чехословакии под вполне понятным предлогом, что “перемена климата” пойдет ребенку на пользу. Разлука с остававшимся в Шанхае Руди не должна была вызвать лишних вопросов, так как “иностранцы часто отправляли своих жен с детьми из Китая в длительный отпуск домой в Европу”. Руди верил, что их брак можно спасти. Его приверженность коммунизму с каждым днем становилась все сильнее. Раз советская разведка требует, чтобы Урсула поехала в Москву, он не будет (и, вероятно, не сможет) ей препятствовать. Его родители будут заботиться о Мише, а Урсула, пройдя обучение в России, заберет сына; семья вновь будет вместе, и они начнут все сначала. На это Руди и надеялся. Когда пришло время прощаться, он сжимал ребенка в объятьях, пока тот не вывернулся из его рук.
Глубокий след от разлуки с двухлетним сыном останется у Урсулы на всю жизнь. До конца своих дней она оправдывала это вынужденное решение, но сама себя так и не простила.
18 мая 1933 года Урсула с Мишей взошли на борт норвежского лесовоза, направлявшегося во Владивосток. Как раз перед поднятием якоря появился Гриша с большим, закрытым на замок чемоданом, где лежали документы, которые нужно было доставить в Центр. Во время долгого путешествия Урсула читала малышу детские стишки и рассказывала разные истории. Они часами болтали с жившей в клетке на палубе канарейкой. “Сердце у меня сжималось при одной мысли о расставании”, – писала она. Было тепло, воздух был наполнен запахом леса, который перевозило судно. “Миша будет в любящих бабушкиных руках, – говорила она сама себе. – Горный воздух пойдет ему на пользу”.
В порту Владивостока их встретил советский морской офицер, проводивший их на поезд до Москвы. В первую ночь в маленьком купе Миша никак не мог угомониться, стук колес не давал ему покоя. “Я лежала на койке рядом с ним, пока он не уснул у меня в объятьях, и я снова осознала, как трудно мне будет расстаться со своим сыном”. Девять дней спустя они приехали в Москву и передали чемодан ожидавшим их служащим, перед тем как сесть на другой поезд, в Чехословакию, где уже на такси они добрались до маленькой деревни Гренцбауден.
Макс и Эльза Гамбургеры, теперь постоянно жившие в Чехословакии, горячо встретили мать и дитя. Роберт Кучински за несколько месяцев до этого покинул шале и теперь находился в Англии. “Я сказала родителям Руди, что мы думаем перебраться в Советский Союз”, – писала Урсула. Она объяснила, что проведет несколько месяцев в Москве, чтобы понять, что к чему. Гамбургеры “были не в восторге от этого плана”, но согласились заботиться о внуке столько, сколько потребуется.
Через несколько дней из Берлина приехала мать Урсулы.
Долгожданная встреча со старшей дочерью и первым внуком должна была обрадовать Берту Кучински, но бедная женщина находилась в совершенной растерянности. За несколько месяцев, последовавших за бегством Роберта, притеснения со стороны нацистов лишь набирали обороты. Гестаповцы вернулись в Шлахтензее, требуя сообщить, куда уехал Кучински. В доме Юргена также проходили обыски. Лидера КПГ Эрнста Тельмана схватили в доме некоего Ганса Клучински, и из-за созвучия фамилий на семью Кучински вновь было обращено повышенное внимание – сотрудники гестапо никогда не были сильны в орфографии. Юрген был арестован, но после двухчасового допроса его отпустили. Он начал тайно вывозить из страны семейную библиотеку – около двух третей из 50 000 томов удалось спасти. Юрген и Маргарита вели теперь подпольное существование, постоянно опасаясь ареста.
В мае нацисты стали устраивать публичные сожжения “еврейской и марксистской” литературы, коснувшиеся и таких подрывных произведений, как “Дочери Земли” Агнес Смедли. Все книги из созданной Урсулой в 1929 году Марксистской библиотеки для рабочих были преданы огню. Ее друг Габо Левин, работавший там библиотекарем, был избит и брошен за решетку. Вскоре после этого Берта Кучински устроила книгосожжение собственноручно. Верная Ольга Мут стояла рядом с котельной топкой в подвале, отправляя в огонь левую литературу и исследования, а остальные члены семьи сносили вниз все, что могло показаться нацистам компрометирующим, в том числе многие бумаги Урсулы. Когда настал черед уничтожить рукописи Роберта Кучински, Олло раздраженно приговаривала: “Называют себя партией рабочих, а твой отец и писал свои опусы ради улучшения жизни рабочих”. Через несколько дней гестапо вновь заявилось в дом Кучински, на этот раз с обыском. “Они просто вломились к нам, – вспоминала Бригитта. – Мы еще спали, пришлось быстро привести себя в порядок и спуститься в комнату, куда нас всех согнали на время обыска”. Олло стояла рядом, “спокойная, собранная”, скрестив руки. Покидая дом не солоно хлебавши, один из гестаповцев повернулся и презрительно бросил: “Мы до нее еще доберемся”. Теперь Урсула была в розыске наряду с Робертом и Юргеном. Пришло время бежать. Берта выставила старый семейный дом на продажу и приготовилась к побегу.
Появившаяся в Гренцбаудене женщина была бледной, преждевременно состарившейся тенью той блистательной матери, с которой Урсула попрощалась три года назад. На внука Берта едва взглянула: “Ничто больше ее не радовало”, – писала Урсула. Проведя с ними всего несколько часов, Берта объявила, что возвращается в Берлин.
Двухлетний Миша чувствовал повисшее в воздухе напряжение. “Он горько расплакался, все время твердя: «Мамочка, останься с Мишей, пожалуйста, мамочка, останься с Мишей»”. Зная, что она не сможет взять себя в руки в момент расставания, Урсула собрала вещи на рассвете, обняла Макса и Эльзу и, тихо плача, выскользнула из дома, пока сын спал.
Офицеры на вокзале в Москве называли ее Соней. Она впервые слышала придуманное ей Рихардом Зорге кодовое имя и тут же вспомнила популярную в шанхайских барах песенку. В памяти проснулись воспоминания о мужчине на мотоцикле. “Возможно, поэтому мне оно и понравилось, – писала она в дальнейшем. – Это имя прозвучало как последний привет от него”.
Ожидавший ее автомобиль поехал на юг, к Ленинским горам, расположенным на правом берегу Москвы-реки, с небольшой высоты которых открывался вид на город. Недалеко от села Воробьево они подъехали к воротам большого комплекса зданий, который был окружен двойным металлическим забором и патрулировался военной милицией и сторожевыми псами. Это была “8-я международная спортивная база”, или, более секретно, “Отдельная радиолаборатория Народного комиссариата обороны”. Лаборатория под незамысловатым кодовым названием Воробьевка находилась в ведении Якова Мирова-Абрамова, руководителя разведки Коминтерна, который еще в 1926 году завербовал Агнес Смедли и теперь возглавлял отдел связей советской разведки.
Воробьевка была оснащена лабораториями, мастерскими и современной радиотехникой. Верхний этаж представлял собой купол для радиовещания, оборудованный двумя радиопередатчиками (на 500 Вт и 250 Вт) и мощным радиоприемником “Телефункен”. Здесь около восьмидесяти отобранных студентов – мужчины и женщины из самых разных стран мира – осваивали искусство тайных коротковолновых радиоопераций: конструирование передатчиков и приемников, сборку и маскировку радиооборудования, шифровку и дешифровку сообщений, написанных азбукой Морзе. Кроме того, студенты также изучали иностранные языки, историю, географию, марксизм-ленинизм, оттачивали мастерство рукопашного боя и владения оружием, методы подрывной деятельности, учились делать взрывчатые смеси и обращаться с ними, осваивали технику наблюдения и контрнаблюдения, а также все изощренные методы шпионажа: тайники, мимолетные контакты и маскировку. Перед тем как отправиться на задания по всему миру, выпускники шпионской школы подвергались “изнуряющим тренировкам в армейском спортивном лагере”; курс настолько выматывал физически, что после него студентов “отправляли восстанавливать силы в санаторий в Крыму”.
Миров-Абрамов был “приветливым, знающим и верным товарищем”, сторонником безукоризненной армейской дисциплины и одержимым фанатом техники, требовавшим преданности и полного подчинения от той горстки людей, которых он отобрал для обучения. Один коллега писал:
Кандидатов принимал Миров-Абрамов после тщательного отбора. Он проявил себя превосходным психологом. Приглашал кандидата в свой кабинет, спрашивал, желает ли он [или она] принимать активное участие в борьбе с Гитлером и фашизмом. После нескольких встреч Миров-Абрамов просил подписать изложенные на бумаге условия этой подготовки кандидата, всецело связывавшего тем самым свое будущее с советской системой шпионажа. Избранные кандидаты были умными молодыми людьми со способностями к иностранным языкам или техническим наукам. Неподходящих кандидатов отсеивали в ходе постоянных экзаменов. Обучающиеся должны были взять новые имена и пообещать никогда не раскрывать своих подлинных имен даже своим коллегам. В процессе обучения они должны были прервать все связи с друзьями, им было запрещено покидать школу в одиночестве, делать фотоснимки и говорить с кем-либо о школе и своих занятиях. Разглашение тайн каралось смертью.
Урсула прошла собеседования с Мировым-Абрамовым, подписала договор и присягнула на верность советской разведке – под угрозой смерти.
Почему же она это сделала? Урсула была замужней женщиной (пусть и в несчастливом браке), матерью, еврейкой, чуткой, начитанной интеллектуалкой, представительницей среднего класса, которой приносили радость походы по магазинам, готовка и воспитание ребенка. По мере того как мир погружался в войну, люди близкого ей происхождения бежали в поисках пристанища, а она по собственной воле повернулась в противоположном направлении, устремившись к опасности и наслаждаясь риском. Несмотря на от природы открытый, прямодушный склад характера, Урсула обрекала себя на жизнь в полной секретности и обмане, на сокрытие правды как от тех, кого она любила, так и от тех, кого презирала. Разведка в интересах Советского Союза была пожизненной работой, зачастую сопряженной со смертельным риском. Оглядываясь на свою жизнь, Урсула видела предопределенность: все ее решения представлялись логическим следствием политических убеждений. Но дело было не только в идеологии. Во внутреннем театре ее подсознания шпионаж представлял собой возможность доказать, что она способна быть на равных со своим одаренным братом, стать игроком в мировых делах, как ее отец, и принести больше пользы для революции, чем Агнес Смедли. Воробьевская школа шпионов предлагала ей образование, которого она так и не получила, и романтику принадлежности к тайной элите. Жизнь с Руди гарантировала безопасность и определенность. Она же не хотела ни того ни другого.
Шпионаж, помимо прочего, вызывает сильное привыкание. Это наркотик тайной власти: однажды пристрастившись, от него уже трудно отказаться. Урсула смотрела со стороны на невразумительных, непоследовательных экспатриантов в Шанхае, зная, что сама она не принадлежит к их числу, что она отличается, что у нее иная, секретная жизнь. Ей грозила крайняя опасность, ей и ее семье, и она смогла ее избежать. Выживание наперекор всем трудностям повышает уровень адреналина и придает веры в судьбу, которая позволяет обмануть рок. Наконец, шпионаж – это работа, требующая воображения, готовности перенести себя и других из реального в выдуманный мир, внешне казаться одним человеком, а внутри, тайно от всех, быть совсем другим. С самого раннего детства Урсула с ее богатым воображением рисовала в своих рассказах альтернативную реальность, где во всех перипетиях играла главную роль. Теперь, когда она отучилась на разведчицу, у нее будет возможность вписать собственный сюжет на страницы истории.
Урсула стала шпионкой ради пролетариата и революции, но она сделала это и ради себя самой. В ней бурлила невероятная смесь честолюбия, романтики и авантюризма.
В “иностранной группе” проходили обучение еще два немца, чех, грек, поляк и “Кейт”, привлекательная француженка около тридцати лет, “невероятного ума и чуткости”, которая станет соседкой Урсулы по комнате и ее подругой. На самом деле Кейт, дочь французского докера, звали Рене Марсо. (В дальнейшем ей выдадут поддельный паспорт на имя Марты Саншайн, поручив убить лидера испанских националистов генерала Франко. Заговор провалится, но она бежит из Испании и будет награждена орденом Ленина.) Новобранцы происходили из совершенно разных миров, Урсула была от них в восторге. Всех их поселили вместе в большом красном кирпичном корпусе в Воробьевке, окруженном вишневыми садами.
Урсула с головой погрузилась в учебу: “Нам нужно было только учиться”. Под руководством бывшего морского радиста она занималась сборкой радиоприемника из деталей, доступных в обычных радиомагазинах, и училась посылать шифрованные послания. Она ежедневно занималась русским языком и быстро делала успехи. К своему собственному удивлению, она легко осваивала технические навыки, учась собирать передатчики, приемники, переключатели постоянного тока и механизм настройки волн. Урсула была в восторге, когда к группе присоединился Зепп “Трезвенник” Вейнгартен, выпивоха-радист Рихарда Зорге, высланный из Шанхая на весьма необходимый курс переподготовки. (Его жена, прибывшая вместе с ним, наконец догадалась, что Зепп работает на коммунистическую разведку, и была в ярости.) В комплексе прекрасно кормили. “Я расцвела: щеки округлились и порозовели, и впервые за всю свою жизнь я весила больше 60 килограммов”.
По выходным Урсула вместе с Рене осматривала достопримечательности под надзором вежливого, но бдительного соглядатая. Они по многу часов бродили по улицам. “Я полюбила холодную московскую зиму”, – писала она. В ответ на ее осторожные расспросы о местонахождении Зорге наставники отвечали лишь, что он отправился на новое задание. Куда именно, ей не говорили, и она прекрасно понимала, что лучше не спрашивать. Правила были просты: агенты и сотрудники разведки могли взаимодействовать в Москве и при исполнении совместных заданий, но контакты в любое другое время были строго запрещены. Зорге находился тогда в Японии, закладывая фундамент для своего следующего подвига разведчика. Любовник Урсулы начал новую жизнь – и в романтическом, и в географическом смысле. Сведя их вместе, советская разведка теперь разлучила их. Урсула гадала, доведется ли ей снова его увидеть, и при этой мысли ее сердце сжималось.
Воспоминания о Зорге нахлынули с новой силой, когда однажды днем в лифте гостиницы “Новомосковская” Урсулу кто-то похлопал сзади по плечу и, обернувшись, она увидела сияющую Агнес Смедли. “Мы бросились друг к другу в объятия”, – писала Урсула. Агнес готовилась к возвращению в Китай. Урсула считала их встречу случайностью, но Агнес почти наверняка дали указание “столкнуться” с подругой, чтобы оценить ее успехи. Неудивительно, что их дружба так и не разгорелась вновь, однако вместе они побывали у Михаила Бородина, бывшего советника Сунь Ятсена, теперь издававшего англоязычную газету Moscow News. Осенью 1933 года ей и Агнес вручили билеты на торжественные мероприятия в честь Октябрьской революции на Красной площади. На этой ослепительной демонстрации советских мускулов, получившей известность как “Парад ста тысяч трико”[5]5
Хронику парада 1933 года под названием Parade of a Hundred Thousand Singlets можно найти на сайте архива британского филиала французской киностудии Pathé.
[Закрыть], под одобрительным взглядом Сталина маршировала армия спортсменов, несущих ракетки, лодки, флаги и футбольные мячи. Агнес познакомила Урсулу с другими иностранными коммунистами, в том числе с венгром Лайошем Мадьяром, журналистом официальной газеты “Правда”, и Ван Мином, главным делегатом Китая в Коминтерне, который, по всей вероятности, стал виновником гибели Ху Епиня, мужа Дин Лин, в 1931 году, о чем Урсула не знала. “Среди учащихся нашей школы не было принято встречаться с таким количеством людей вне нашего коллектива”, – писала Урсула. Это звучало наивно и, возможно, намеренно: Агнес следила за ней; ее знакомили с именитыми иностранными коммунистами, чтобы укрепить ее лояльность, наблюдать за ее реакциями и не спускать с нее глаз. Она находилась на обучении – а также под наблюдением.
Урсула была занята, воодушевлена и здорова, как никогда. Но ее терзала тоска по маленькому сыну. Как оказалось, она почти не скучала по Руди, но разлука с Мишей была мучительна, и с каждым днем становилось все хуже и хуже. Об этой сокровенной боли и чувстве вины знала лишь Рене. Урсула могла пойти за группой детей, “лишь чтобы услышать их звонкие голоса”. “Моя неизбывная тоска по нему тянула ко всем детям, попадавшимся мне по пути. Когда я стояла у магазинов и видела стоящие на улице коляски, я понимала, как женщины крадут младенцев лишь для того, чтобы переодевать их, кормить, слышать, как те гулят”. Третий день рождения Миши наступил и прошел. Они не виделись уже семь месяцев. Урсула знала, что “никогда не сможет компенсировать эти утраченные месяцы”. Миша быстро рос за тысячу миль от нее, пока она собирала радиопередатчики в охраняемом лагере и дружила с людьми, чьи настоящие имена были ей неизвестны. Ее материнский долг состоял в том, чтобы быть с Мишей, но другой долг перевешивал. Бывало, она плакала среди ночи. Но никогда не допускала мысли все бросить.
Неделю спустя после Мишиного дня рождения Урсулу вызвали в Центр в Большой Знаменский переулок. Майор отметил ее успехи и внезапно сообщил ей: “Вас скоро направят на работу в Мукден, в Маньчжурию”.
Территория северо-востока Китая и Внутренней Монголии, известная как Маньчжурия, перенесла в 1931 году вторжение Японии, переименовавшей ее в Маньчжоу-го и установившей там прояпонское марионеточное правительство. Японские оккупанты боролись с масштабным китайским сопротивлением, состоявшим из гражданского ополчения, крестьянских отрядов, бандитских группировок и партизанских армий под названиями “Большие мечи” и “Общество красных копий”. Наиболее ожесточенные бунты устраивала подпольная коммунистическая сеть при поддержке Советского Союза, который рассматривал расширение японского могущества в Китае как угрозу. В Мукдене (ныне Шэньян) Урсуле было поручено наладить связи с партизанами-коммунистами, снабжать их материальной помощью и отправлять военные и другие разведданные в Москву по радиосвязи. “Политическая ситуация в Маньчжурии была очень интересной, – писала она с подчеркнутой невозмутимостью. – А Мукден был эпицентром”. Ситуация была еще и исключительно опасной. Власти в Китае ликвидировали тысячи мятежников-коммунистов, но они не могли сравниться с японской тайной военной полицией Кэмпэйтай – она отличалась жестокостью, расизмом и невероятной эффективностью. Это была важная миссия, свидетельствовавшая о высокой оценке, которую Урсула заслужила от своего начальства, но при исполнении она могла погибнуть. Урсула теперь была капитаном Красной армии, хотя никто не сообщал ей ни о повышении, ни о том, что у нее вообще имелось какое бы то ни было звание.
“Я без колебаний согласилась на это удивительное задание”, – писала она в дальнейшем. Следующие слова майора, однако, вернули ее к реальности.
– Работать вы будете не одна, с вами поедет товарищ, который будет нести всю ответственность за эту миссию. Для него важно, что вы уже знакомы с Китаем. Я бы предпочел отправить вас туда как супружескую пару.
На мгновение она лишилась дара речи.
– Не надо так удивляться, Эрнст – хороший товарищ, ему 29 лет, вы поладите.
– Это не обсуждается, – возмущалась она. – Нас с Руди в Шанхае все знают, и люди часто приезжают из Шанхая в Мукден. Официально считается, что я нахожусь в отпуске в Европе, поэтому я не могу заявиться внезапно с фальшивым паспортом под видом чьей-то жены. Это совершенно нереалистично, разве что я добьюсь развода с Руди, но и на это потребуется время.
К разводу она не была готова. Кроме того, она не была уверена, что ей по душе сама идея фиктивного брака.
– Что, если мы не поладим? Мы же будем длительное время связаны друг с другом в подпольной изоляции.
Майор ухмыльнулся.
– Работа в первую очередь. Дождитесь сперва встречи с ним. На следующий день ее инструктировал полковник Гайк Лазаревич Туманян, руководитель азиатского отдела.
Туманян был армянином “с продолговатым худым лицом, темными курчавыми волосами и темными глазами”, опытный большевик, доросший до высокого звания в Красной армии, несмотря на добродушный и мягкий характер. “Тумс” несколько лет проработал под прикрытием в Китае и в точности знал, чего он требует от Урсулы. “Вскоре я поняла, что имею дело с умным человеком, знатоком своего дела, который относится ко мне с доверием”, – писала она.
Туманян встретил ее с широкой улыбкой:
– Идея брака отпала, – сообщил он. – Как бы ни прискорбно это было для заинтересованного товарища.
Его смех был заразителен.
Полковник объяснил, что она должна вернуться в Шанхай, чтобы повидаться с Руди. Она говорила ему, что уедет на полгода, а отсутствовала уже семь месяцев. Там она должна подыскать себе подходящую работу в Мукдене для прикрытия, а потом отправиться в Маньчжурию с новым коллегой. Эрнст был моряком, выходцем из рабочего класса, сообщил ей Туманян, и опытным радистом.
У Урсулы остался еще один вопрос:
– Скажите, а он знает, что у меня есть сын? Кто-нибудь подумал о ребенке?
Туманян снова улыбнулся:
– Вы лучше сама ему об этом расскажете.
Через несколько дней Урсула увидела в витрине магазина детскую меховую шапку и немедленно купила ее. “В Маньчжурии бывают холодные зимы, и эта шапочка должна была подойти мальчику. Я так и видела его в ней, с его светлыми локонами, голубыми глазами и нежной кожей”.
Позже в тот же день она оказалась в пустом неотапливаемом кабинете в Центре в ожидании товарища, который должен был стать ее новым партнером по шпионажу. Зубы у нее стучали не то от холода, не то от тревоги.
Наконец в комнату вошел мужчина – высокий, худой, с широкими плечами, как у человека, привыкшего к тяжелому труду. “Мы мимолетно пожали друг другу руки. Я ощущала свои закоченевшие пальцы в его теплой ладони и всматривалась в его светлые волосы, широкий нахмуренный лоб, великоватый для его лица, сильные, выступающие скулы, зеленоголубые глаза с резко очерченными и узкими веками”.
Мгновение они оценивающе изучали друг друга.
– Вы вся дрожите, – сказал он. – Замерзли?
“Не дожидаясь моего ответа, он сбросил свое пальто и накинул его мне на плечи. Пальто спускалось до самого пола и было очень тяжелое, но в нем мне стало лучше”.
Настоящее имя Эрнста было Йохан Патра. Литовец по рождению, убежденный коммунист, тридцатичетырехлетний моряк из портового города Клайпеды манерами и речью напоминал немца. Невероятно умный, но совершенно необразованный, он говорил по-немецки, по-литовски, по-русски и по-английски, но с трудом читал на всех этих языках. В конце 1920 – х годов молодого матроса заметил болгарин, работавший на советскую разведку, и тот начал время от времени выполнять задания Коминтерна, выступая в роли курьера в плаваниях между Гамбургом, Ригой и другими портами. В 1932 году его привезли в Москву на обучение, сначала подрывной деятельности, а потом и радиооперациям.
Первая беседа Урсулы с ее новым начальником была на редкость неловкой. Патра говорил односложно, желая знать, умеет ли она обращаться с нелегальным передатчиком. “Вскоре стало ясно, что об управлении радиотехникой он знает больше меня”. Говорили они стоя.
Помолчав, он сказал:
– Вы все теребите в руках эту шапку, она вам не маловата? Вряд ли она будет вам впору.
– Это не для меня, а для моего сына.
Патра удивленно уставился на нее:
– Так у вас есть сын?
– Да. Мише три года, и я беру его с собой. Вы против?
Она уже давно приняла решение. “Я не расстанусь с ним снова, если только не буду участвовать в революции или вооруженном партизанском сражении. Если он откажется принять мальчика, я не поеду”. Она уже заготовила целую речь. “Если вы считаете, что ребенок повлияет на мою независимость и способность работать, что как мать я не смогу справляться с опасностью, то давайте обратимся с начальству и узнаем, нельзя ли вам подобрать другую коллегу”. Она подождала.
Вдруг Патра впервые улыбнулся.
– Почему же я должен быть против вашего сына? – спросил он. – В конце концов, революции нужно молодое поколение.
У Урсулы словно гора с плеч свалилась.
Неделю спустя Урсулу проводили к самому генералу Яну Берзину, который оказался “чисто выбритым, светлоглазым и моложавым, правда, уже седым, угрюмым и очень деловым”. Берзин велел ей встретиться с Патрой в Праге, потом забрать сына и отправиться на побережье Адриатики в Триест. Он передал ей два билета на итальянский лайнер до Шанхая. Их встреча с Патрой на борту должна будет выглядеть как первое знакомство. Они могут разыграть, будто у них роман, а потом отправиться вместе в Маньчжурию. “Если уж не брак, попытайтесь хотя бы сделать вид, будто вы вместе, – было сказано Урсуле. – Так ваше положение в Мукдене будет казаться наиболее правдоподобным. Он будет зарегистрирован как коммерсант, а вам придется поддерживать его в этой роли”.
Эта легенда легко могла выйти из-под пера самой Урсулы: непредвиденная встреча, внезапный роман на борту корабля, бегство с любовником.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?