Текст книги "Агент Соня. Любовница, мать, шпионка, боец"
![](/books_files/covers/thumbs_240/agent-sonya-lyubovnica-mat-shpionka-boec-244468.jpg)
Автор книги: Бен Макинтайр
Жанр: Биографии и Мемуары, Публицистика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Советскому Союзу Китай виделся колыбелью следующей фазы мировой революции, и для достижения этой цели Москва развернула широкомасштабную шпионскую кампанию в поддержку гонимых китайских коммунистов.
Советские шпионы появлялись в Шанхае в ошеломляюще разнообразных обличьях, представляя разные подразделения советской разведки и власти; порой они сотрудничали друг с другом, но чаще путались друг у друга под ногами и даже соперничали.
Коммунистический интернационал, или Коминтерн, основанный в 1919 году для поддержки революционного движения по всему миру под руководством Москвы, использовался в Китае как ширма для шпионажа. Его Отдел международных связей (ОМС) собирал и распространял секретные разведданные, занимался контрабандой оружия, распределял финансирование, раздавал инструкции и курировал многочисленные подпольные коммунистические группы. Годовой бюджет Дальневосточного бюро Коминтерна составлял 55 000 долларов в золоте, рейхсмарках, йенах и мексиканских долларах, выделявшихся на разжигание коммунистической революции в Китае, Японии, Британской Малайе и на Филиппинах.
Была еще и сталинская гражданская служба разведки, НКВД (предшественник КГБ), содержавшая в Шанхае свою собственную сеть для сбора политических и экономических тайн, ликвидации врагов Москвы и предотвращения потенциальной контрреволюции в Китае.
Но самой важной шпионской сетью СССР в Шанхае руководила военная разведслужба, официально – 4-е управление Генерального штаба Рабоче-крестьянской Красной армии. (В 1942 году Сталин переименовал его в Главное разведывательное управление, или ГРУ, под этим названием оно существует до сих пор.) Задача крайне дисциплинированного, маниакально скрытного и исключительно беспощадного 4-го управления состояла в обороне Советского Союза и защите революции путем сбора, приобретения или похищения военных тайн. Московская штаб-квартира этого подразделения была известна под незамысловатым кодовым названием “Центр”.
Со времен Шанхайской резни сотрудники ГРУ работали не под видом аккредитованных дипломатов, а как “нелегалы” под прикрытием, выступая в роли журналистов, бизнесменов или учителей. Соперничество в советских разведывательных организациях в дальнейшем выльется в кровавую междоусобицу. Но китайскому националистическому правительству не было дела до различий между шпионами из России: для него все они были коммунистами-подрывниками, засланными для разжигания волнений и подлежавшими уничтожению наравне с местными китайскими революционерами.
Урсула никогда не сомневалась, что коммунисты в конце концов выйдут победителями в развернувшейся в Шанхае ужасной тайной войне. Как прилежная марксистка, она считала, что исход истории предрешен: угнетенный китайский пролетариат неизбежно восстанет и под предводительством коммунистов свергнет капиталистический порядок, сметя с лица земли буржуазию и ее империалистических покровителей. Но даже при таком раскладе китайский коммунизм казался чужим и малопонятным. В Берлине Урсула была частью мощного движения; здесь же – сторонним наблюдателем событий, которые понимала лишь смутно. “Если не считать жары, скуки и моего трудного привыкания к шанхайскому «обществу», меня терзало отсутствие непосредственного контакта с китайским народом. Грязь, бедность и жестокость были мне отвратительны. Я волновалась: а вдруг я коммунистка только в теории?”. Как и многие люди, с рождения обладавшие привилегиями, она сомневалась, хватит ли ей мужества для столкновения с грязной, противоречивой с точки зрения морали и зачастую жестокой реальностью революции. Может ли человек быть революционером и при этом получать удовольствие от хороших вещей, например от новой одежды? Или она обязана носить лишь власяницу коммунистической догмы? О политике она не говорила ни с кем, кроме Руди, который был слишком занят в Шанхайском муниципальном совете, чтобы уделять этим беседам должное внимание.
Тоскуя по дому, она бродила по Джессфилд-парку, навевавшему ей воспоминания о берлинском Тиргартене. Впадая в меланхолию, она всегда предпочитала одиночество. В Шанхае стояло удушливое лето. “Асфальт вчера снова начал таять и лип длинными черными полосками к моим туфлям, проезжавшие машины оставляли на дороге глубокие борозды”. Урсула безвольно лежала на кровати на верхнем этаже просторной квартиры Войдтов. Жизнь жены колониального чиновника, размышляла она, это упражнение в праздности. “Дома делать нечего: всё делают бой-слуга, повар и кули”. В перерывах между коктейльными вечеринками и раундами по мини-гольфу она впадала в совершенную апатию, сил не хватало даже на чтение. Свою сонливость она связывала с местным климатом. “Жара истощает всю энергию… Потеешь невероятно – пот проступает не каплями, а струится ручьями”. В конце концов она обратилась к врачу, и тот сообщил ей, что она на шестом месяце беременности.
Урсула и Руди были на седьмом небе от счастья. Но в следующие четыре месяца будущая мать не собиралась ограничиваться исключительно вынашиванием ребенка, прохлаждаясь и перекладывая все заботы на слуг. “Мне нужно было найти себе занятие”.
Шанс подвернулся в виде коренастого и напыщенного журналиста Плаута, дальневосточного корреспондента Телеграфного бюро Вольфа и руководителя телеграфной Трансокеанской службы Гоминь, полуофициального китайского новостного агентства, штамповавшего националистическую пропаганду. “Плаут срочно ищет умного секретаря, поэтому я пошла к нему в контору и спросила, не смогу ли быть ему в чем-то полезной, чему он оказался весьма рад. Разумеется, я сообщила ему, что жду ребенка, и он разрешил мне приходить и уходить, когда я захочу”.
Плаут попросил Урсулу привести в порядок его газетные вырезки. “Я читала всё и многое узнала”, – писала она. Плаут, двадцать лет проживший в Шанхае, прекрасно разбирался в китайской политике и часто подробно рассуждал о ней, приправляя свои речи именами важных персонажей, с которыми водил знакомство. “Он часто отрывает меня от работы, чтобы рассказать что-нибудь интересное, – писала Урсула. – Плаут упивался собой, но действительно был одним из ведущих экспертов по Азии, и в частности по Китаю”.
Однажды днем, посреди очередной бесконечной лекции, Плаут упомянул имя, услышав которое Урсула едва не подскочила на месте, – Агнес Смедли.
Американская писательница находилась в Шанхае и, по-видимому, работала корреспондентом одной из крупнейших немецких газет, Frankfurter Zeitung. Рассказав, какое неизгладимое впечатление произвел когда-то на нее роман Смедли, Урсула сообщила Плауту, что “жаждет познакомиться с ней, но не решается подойти к столь выдающейся личности”. Тогда Плаут широким жестом взял телефон, набрал номер и передал трубку Урсуле. На другом конце провода была Агнес Смедли. Женщины договорились встретиться на следующий день в кафе отеля “Катай”.
Смедли спросила у Урсулы, как она ее узнает.
“Мне двадцать три года, рост метр семьдесят, черные волосы, большой нос”, – ответила Урсула.
Агнес Смедли громко расхохоталась. “А мне тридцать четыре года, рост средний, внешность ничем не примечательная”.
Недавно отстроенный одиннадцатиэтажный отель “Катай” был грандиозным оплотом капитализма, воплощением торгового могущества Запада с зеленой пирамидальной башней и отделкой в тюдоровском стиле. Несколько месяцев назад Ноэл Кауард написал здесь первый черновик “Интимной комедии”. Самый роскошный отель к востоку от Суэца, “Катай” был не самым подходящим местом для встречи главной радикальной писательницы Америки и молодой коммунистки из Германии, зато дата была выбрана как нельзя лучше: 7 ноября, тринадцатая годовщина Октябрьской революции. Обе дамы в честь этого события появились с букетами красных роз: Урсула собиралась поставить свой в гостиной Войдтов, таким образом завуалированно выражая свои симпатии, а Смедли планировала передать букет корреспонденту советского новостного агентства ТАСС, отмечая годовщину более открыто. Цветочное совпадение стало добрым предзнаменованием.
Смедли трудно было назвать непримечательной (с возрастом она тоже слукавила: ей было тридцать восемь). С короткой стрижкой, в одежде мужского кроя, она резко выделялась на фоне разодетых в пух и прах иностранок в Шанхае. “Агнес на вид умная женщина из рабочего класса, – писала Урсула в полном восторге в письме родителям. – Одета просто, редкие каштановые волосы, невероятно живые серо-зеленые глаза, лицо некрасивое, но черты правильные. Когда она зачесывает волосы назад, виден очень крупный, выпуклый лоб”.
До этого Урсула никогда встречала никого подобного, но ведь и Агнес Смедли была одна в своем роде.
Женщины подружились за английским чаем, поданным в костяном фарфоре. Урсула безудержным потоком изливала свои надежды и волнения. Она рассказывала о том, как ей скучно и одиноко, об удручающей нищете, которую ей доводилось наблюдать ежедневно, об отчужденности от других европейцев. “Впервые после прибытия в Шанхай я свободно говорила о своих политических взглядах”. Она поведала о своем воспитании в Германии, о решении вступить в партию и об огромном впечатлении от “Дочери земли”. Она рассказала о Руди: о его доброте, спокойствии, политической апатии и безучастном отторжении коммунизма. Смедли слушала внимательно, курила и кивала. Когда Урсула закончила, Агнес поведала ей историю своей жизни, которая в действительности оказалась еще более невероятной, чем в опубликованном годом ранее художественном изложении.
Смедли родилась в 1892 году в двухкомнатной лачуге без электричества и водопровода, а выросла в захудалом шахтерском городишке в Колорадо. Ее отец, наполовину индеец чероки, перебивался случайными заработками: торговал скотом, устраивался ковбоем, был странствующим знахарем, развозил уголь, – кочевник-алкоголик с “душой и фантазией бродяги”; мать сносила издевки и пребывала в депрессии; тетя подрабатывала проституцией. В детстве Смедли своими глазами видела стачки шахтеров в Колорадо, ожесточенные кровопролитные столкновения бастующих горняков и наемных мордоворотов, натравленных на протестующих руководством угольных компаний. Мать Агнес умерла в сорок лет, после ее кончины отец “пал на колени с театральными рыданиями, а потом перерыл содержимое ее старого жестяного сундука. Найдя между лоскутами для одеяла сорок долларов, он отправился в салун и напился с парнями”. Агнес собирала знания по крупицам из чтения, попадавшегося под руку: “от бульварных романов до отвратительной книги по юриспруденции и еще одной под названием «Бихевиористская психология»”, – скудной выборки, не имевшей ничего общего с огромной библиотекой, которая была доступна Урсуле в юности. Агнес писала стихи, предсказывала судьбу по яблочным косточкам, научилась ездить верхом, стрелять и бросать лассо. Она взяла себе имя Аяху из языка навахо и исповедовала непримиримый феминизм. Если кто-то смел предположить, “что женщина уступает мужчине в интеллекте или пригодности к строительству… она, побагровев, срывалась со своего места, словно раненая львица, едва не впиваясь в дерзновенного когтями”.
Поработав прачкой, учительницей и коммивояжером, Агнес перебралась в Калифорнию, где свела знакомство с богемой левого толка. Ее взгляды становились все более радикальными. Смедли никогда не была последовательницей какой-либо философии – в основе ее убеждений лежал гнев, безраздельная ярость к капиталистам, владельцам угольных шахт, империалистам и колонизаторам, которые держали в рабстве бедных, цветных и рабочий класс. У нее не было времени на политические теории: “Кому есть дело до того, прочту я всю эту чушь или нет? Я знаю врага в лицо, и этого довольно”.
В Калифорнии она познакомилась с кружком индийских националистов, требовавших независимости от имперской Британии, и впервые вступила в борьбу за идею. В разгар Первой мировой войны она оказалась глубоко вовлечена в так называемую “индо-германскую антибританскую деятельность”, тайную кампанию Германии по ослаблению Британской империи, строившуюся на финансировании и вооружении индийского движения за независимость. В марте 1918 года Смедли была арестована по делу о шпионаже, приговорена к двум месяцам тюремного заключения и в конце концов отпущена на свободу несмотря на то, что, по словам ее биографа, была “виновна до мозга костей”. Она переехала в Берлин, познакомилась и вступила в брак с индийским коммунистом-революционером Вирендранатом Чатопадайей, известным как Чато, бросила его и продолжила участие в сговоре с индийскими повстанцами. С ужасом наблюдая деградацию человека в Веймаре, она провозгласила Советский Союз “величайшим, самым воодушевляющим местом на земле”.
Агнес была личностью колоссального масштаба, но даже самым близким друзьям бывало с ней весьма непросто. Как отмечал один из них, мир для нее был “строгим моралите, где «добро» вступало в борьбу с «пороком»”, и она редко спешивалась “со славного белого боевого коня своего воображения”. В отрочестве она пережила первый нервный срыв. Агнес страдала от “припадков безумия”, как она сама их называла, и начала проходить курс психоанализа у бывшей ученицы Зигмунда Фрейда в Вене, немецкой еврейки Элизабет Нэф. Доктор Нэф убедила Агнес перенести свой жизненный опыт в художественной форме на бумагу. В результате на свет появилась “Дочь Земли” с разгневанной, честолюбивой героиней, не вписывающейся в общество и стремящейся к самовыражению. Критики пели книге дифирамбы. Майкл Голд в журнале The New Masses называл ее “пронзительно и прекрасно выхваченной из ткани самой жизни”. Овации зазвучали, когда Агнес уже была в Шанхае. Она прибыла сюда в мае 1929 года, полная решимости встать на защиту угнетенных китайских масс.
Агнес Смедли была полна непримиримых противоречий. Она была бисексуальна и при этом считала гомосексуальность исцелимым извращением. Она заявляла, что презирает мужчин, настаивая, что женщины “порабощены институтом брака”. Тем не менее она любила многих мужчин и дважды была замужем: своего первого мужа она третировала, а от второго терпела физические и эмоциональные издевательства. Она считала секс унизительным – и при этом была ярой сторонницей и энергичной проповедницей свободной любви. “Здесь мне довелось спать с мужчинами всех цветов и калибров, – писала она подруге вскоре после встречи с Урсулой. – С французом – торговцем оружием, малорослым, круглым и рябым; с пятидесятилетним немецким монархистом, убежденным, будто пенис позволяет подчинить женщину; с высокопоставленным китайским чиновником, о поступках которого мне стыдно даже писать; с шарообразным леваком – сторонником Гоминьдана, мягким и сентиментальным”.
Она была коммунисткой, так и не вступившей в партию; отчаянной революционеркой и романтичной мечтательницей; феминисткой, преклонявшейся перед чередой мужчин; женщиной, внушавшей горячую преданность и тем не менее навлекшей страшные беды на многих своих друзей; она поддерживала коммунизм, не думая, чем в действительности чревата власть коммунистов. Она была страстной, пристрастной, харизматичной, самовлюбленной, безжалостной, непостоянной, донельзя придирчивой, эмоционально хрупкой и бескомпромиссной. “Быть может, я не невинна, но права”, – заявляла она.
Урсула была очарована. Казалось, Агнес Смедли была воплощением политической страсти и энергии, полной противоположностью чопорному самодовольcтву буржуазных салонов Шанхая. “Само ваше существование ничего не стоит, если вы живете среди несправедливости, ничего не предпринимая”, – утверждала Смедли. Агнес являла собой все, чем восторгалась Урсула: феминистка, антифашистка, противница империализма, защитница угнетенных в борьбе против сил капитализма и прирожденная революционерка.
Кроме того, она была разведчицей.
В 1928 году Агнес Смедли познакомилась с Яковом (Александром) Мировым-Абрамовым, пресс-атташе берлинского посольства Советского Союза, литовским евреем и старым большевиком. Номинально числившийся дипломатом, в действительности он возглавлял европейское бюро ОМС, филиал Коминтерна, занимавшийся сбором разведданных. Миров-Абрамов (или Абрамов-Миров, что вызывает некоторую путаницу) подыскивал новобранцев для создания новых агентур разведки на Дальнем Востоке и счел эту радикальную писательницу, умевшую задавать неудобные вопросы, идеальной кандидатурой. Агнес не потребовалось долго уговаривать, что разведка – логичное продолжение ее единоличной революции: она получила в Шанхае должность корреспондентки Frankfurter Zeitung, вскочила на воображаемого белого коня и пустилась галопом в Китай.
Через полгода, к моменту встречи с Урсулой, Смедли была уже важным винтиком в системе советской разведки, поддерживавшей китайских коммунистов в их отчаянной борьбе за выживание в Белом терроре – непрекращающейся кампании националистического правительства по истреблению политических противников. Агнес вербовала других писателей и интеллектуалов, сочувствовавших этой борьбе, использовала свой дом для тайных встреч и передачи писем и передавала секретную информацию от КПК в Советский Союз и обратно. Ее донесения и инструкции отправлялись по радиосвязи или через советские суда, заходившие в порт Шанхая. В Москве ее принимали как птицу “очень высокого полета”.
Смедли в дальнейшем будет работать и на Коминтерн, и на 4-е управление, но она не знала – да и не слишком интересовалась, – какому именно подразделению советской разведки служит, встав на защиту обычных китайских рабочих. “Местное революционное движение – это не романтическая идея и теория, – писала она. – Ты или борешься, или погибаешь”. Ее репортажи в газете часто невозможно было отличить от коммунистической пропаганды. Ее психическое здоровье продолжало ухудшаться. “Мой долг важнее личных дел”, – провозглашала она.
Смедли знала, что за ней следит Британская секретная служба (которую она пренебрежительно окрестила “Георг и Мария”[3]3
Георг V и Мария Текская – правившие в то время король и королева Великобритании.
[Закрыть] ), а также американцы, французы и китайцы. Ее имя значилось в составленном китайскими властями черном списке опасных подрывников, и она в любой момент могла получить пулю в спину. Ее письма были пронизаны духом мессианства: “Георг, Мария и прочие вновь следуют по пятам, [но] живи Иисус Христос в наши дни в Китае, британские и другие секретные службы и к нему бы отнеслись с подозрением”.
Урсула не подозревала о тайной деятельности своей новой подруги. Она не знала, что в сумочке Агнес носит заряженный пистолет. Она знала лишь, что нашла родственную душу. С того момента они стали неразлучны. “Ни дня не проходило, чтобы мы не звонили друг другу или не виделись, – писала Урсула. – Агнес была одинока; вся ее жизнь была посвящена революционной борьбе. Я была коммунисткой, но выросла, не испытывая материальной нужды, а теперь с нетерпением ждала своего первого ребенка. Я жила, не ведая никаких забот и тревог. К тому же я была довольно неопытна”.
Смедли открыла Урсуле совершенно иной Шанхай. Они ходили в местные рестораны с китайскими друзьями Агнес, подпольными коммунистами. Агнес рассказывала, как помогла основать Лигу левых писателей – группу китайских интеллектуалов, созданную по инициативе Коммунистической партии Китая для пропаганды социалистического реализма, – что было невероятно опасно c учетом жестких гонений со стороны властей. Лига оказалась под запретом едва ли не сразу же после основания, однако продолжила рискованное подпольное существование. Благодаря Агнес Урсула свела знакомство с некоторыми знаменитыми китайскими литераторами левого толка: Лю Сунем, известным китайским поэтом, двадцативосьмилетней писательницей Дин Лин и ее мужем, поэтом и драматургом Ху Епинем. Празднование в честь пятидесятого дня рождения Лю Суня, собравшее сто художников и интеллектуалов (представителей “опасной мысли”, как выразилась Агнес), проходило в голландском ресторане. Дин Лин встречала гостей. Агнес стояла у входа на карауле. Урсула вернулась домой, светясь восторгом после мероприятия. Она не рассказала Руди, где провела вечер.
Агнес также познакомила Урсулу с Чэнь Ханьшэном, сокращенно Джеффри Чэнем, социологом в очках, безупречно говорившим по-английски, учившимся в Чикагском и Гарвардском университетах, а потом переехавшим в Берлин (где он изучал труды Роберта Кучински). Чэнь вскоре станет одним из известнейших ученых в Китае. Он тоже был убежденным коммунистом, завербованным Коминтерном в 1924 году. К 1930 году Чэнь преподавал в Шанхайском университете и подрабатывал “секретарем” Агнес. Он и его жена стали ключевым звеном зарождающейся агентуры Смедли в Шанхае. А кроме того, Чэнь непродолжительное время был одним из ее любовников.
Урсуле льстило внимание Агнес, она восхищалась ею и была заинтригована ее китайскими друзьями-радикалами. Но кое-что ее настораживало. “В самом начале нашей дружбы, которая была мне так дорога, я не могла понять, зачем человеку масштаба Агнес тратить на меня свое время или почему я стала ее доверенным лицом”.
Их отношения, возможно, не ограничивались дружбой. Сексуальные аппетиты Агнес были, несомненно, достаточно обширны, чтобы обратить внимание на беременную замужнюю женщину пятнадцатью годами младше нее самой, но никаких весомых свидетельств лесбийских наклонностей Урсулы не имеется. Они, безусловно, не раз спали в одной постели. Но, как отмечает биограф Смедли, “в то время… не было раз и навсегда установленной границы, отделяющей разные виды привязанности между женщинами”. Вполне вероятно, что их отношения были страстными, романтическими и увлекательными без всякой физической составляющей. “Я всегда была в ее распоряжении”, – писала Урсула.
Присутствовала в их зарождавшейся привязанности сексуальная подоплека или нет, у Смедли был еще один мотив для просвещения этой умной, впечатлительной молодой коммунистки, поведавшей ей, что она “жаждет жить активной жизнью и приносить пользу”. После первой же их встречи в отеле “Катай” Агнес немедленно отправила в Москву сообщение, попросив разрешить ей завербовать юную госпожу Гамбургер.
Три недели спустя Агнес сообщила Урсуле, что к ней зайдет человек, которому она может “всецело доверять”. В назначенный час лакей Войдтов, объявив о визите “мистера Ричарда Джонсона”, впустил мужчину лет тридцати пяти. Урсула сразу же обратила внимание на его невероятно привлекательную наружность: “Продолговатое лицо, густые вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины, проницательные голубые глаза, обрамленные густыми ресницами, красиво очерченный рот”. Незнакомец заметно хромал и говорил с сильным немецким акцентом. На левой руке недоставало трех пальцев. Он излучал обаяние – и опасность.
На самом деле его звали Рихард Зорге. Он был главным партнером Агнес Смедли по шпионажу и на тот момент ее любовником, самым опытным советским шпионом в Шанхае, несравненным обольстителем и офицером разведслужбы Красной армии.
Зорге не занял у нее много времени. Но те мимолетные полчаса необратимо перевернули жизнь Урсулы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?