Текст книги "Квест. Роман и коды к роману"

– А вы не жалейте, – отрезал Ян Христофорович. – В природе и в истории случайностей не бывает. Раз ваша элита дала себя уничтожить, значит, она была слаба и нежизнеспособна. Дайте срок. С вашей помощью мы вырастим новую элиту – нашу советскую интеллигенцию. Вырастим научным методом, то есть быстро, эффективно и обильно. Пройдет двадцать, максимум сорок лет, сменится одно-два поколения…

– И на просторах Родины будут проживать сплошные швейцарцы, – подхватил профессор, смеясь. – Разумные, ответственные и дисциплинированные, как боги.

Дело в том, что умнейший Ян Христофорович по происхождению был именно швейцарцем – из старой, ленинской гвардии. Громов познакомился с ним в Цюрихе, еще до мировой войны.

Тоже посмеявшись, Картусов откашлялся. Это ритуальное поперхивание означало, что грядет главное – то самое, ради чего начальник контрразведки позвонил. Он знал, что после рабочего дня (вернее, вечера), проведенного в лаборатории, в полном одиночестве, профессору нужно дать немного поболтать, а потом уже можно говорить с ним о важном.

Директор Института пролетарской ингениологии вздохнул.

– Слышу по кашлю, что хотите сообщить мне какую-то очередную гадость. Ну, как теперь говорят, валяйте. Я весь внимание.

– Профессор, вам угрожает опасность. Серьезная.

– Опять «пруссаки»? – застонал Громов. – Mundus idioticus! Неужели вы не можете с ними справиться! Это очень мешает работе!

– Нет, не «пруссаки». В Москву прибыла американская диверсионная группа. Их мишень – Институт, а еще вернее – лично вы.

– Американская? Польщен, польщен, – пробормотал Петр Иванович. – А я говорил вам, не надо меня рассекречивать!

– Это ничего бы не изменило. Ваши исследования и наша деятельность по добыванию Материала уже стали секретом Полишинеля.

– Хорошо-хорошо. Ловите своих американцев. Это ваша забота!

– Уже.

– Что «уже»?

Картусов виновато покряхтел.

– Уже поймали… Но мои ребята совершили оплошность. И я тоже отличился, недооценил противника. В общем, диверсантам удалось бежать. Это чрезвычайно опасные люди. Я вынужден просить вас дать согласие на ужесточение режима охраны вашей дачи…

– Нет, нет и тысячу раз нет! – визгливо закричал директор, стукнув кулаком по столу. – Это и так уже не дача, а какой-то Порт-Артур! Невозможно нормально отдыхать! Из-за каждого куста торчит какая-нибудь морда!

– Успокойтесь, успокойтесь! Разволнуетесь – не сможете уснуть. Я что-нибудь придумаю. Например, удвою или утрою «нулевку». Вы и не заметите.

– Что такое «нулевка»? – подозрительно сощурился Громов.

Чекист объяснил, что «нулевка» – это охрана внешнего периметра.

– Ах да, вы уже объясняли. Столько, знаете ли, всяких условных обозначений. Не упомнишь.

Таковы были правила телефонного общения. Нарушать их не мог даже вольнолюбивый Петр Иванович. Трудно было вообразить, что сверхнадежную спецлинию осмелится кто-то прослушивать, но если б и посмел, то мало что понял бы из закодированной беседы. Нечего и говорить, что под «пруссаками» подразумевались отнюдь не германцы, «Мафусаил» был не библейским старцем, а «Рамзес» не фараоном. Во всяком случае, не египетским.

Вскоре прозвучало еще одно кодовое слово, причем не в первый раз.

– Доставили отчет из Заповедника? – спросил Картусов. – Ведь сегодня, то есть уже вчера, было пятое.

– Доставили, во втором часу ночи.

– Опять бред? Такое ощущение, что он над нами издевается!

Петр Иванович наматывал телефонный провод на палец.

– Я, голубчик, вначале тоже так думал. Но в этом состоянии лукавить невозможно. Там какая-то система. И к ней ключи.

– То есть? Какие ключи?

– От дверей.

– Петр Иванович, вы можете без поэтических метафор?

– А это не метафора. Я предполагаю, что там намеренно установленные блокаторы. Вроде запертых дверей. И к каждой ключи. Мы их постепенно подбираем, один за другим. Загвоздка в том, что мы не знаем, как ими пользоваться… Принцип непонятен, вот что.

Вместо ответа Ян Христофорович, даром что ответственный работник, по-мальчишечьи присвистнул.

– Так-так-так… Шевелите мозгами, товарищ профессор. Думайте. Вы с ним, можно сказать, сроднились. Никто кроме вас его шарад не разгадает. А почему вы проводите сеанс всего раз в трое суток?

– Чаще нельзя. Может наступить привыкание. А то и отторжение. Не забывайте, это организм, так сказать, особенной пропитки.

– Вам, конечно, виднее. И что в отчете?

Профессор взял со стола портфель, попробовал расстегнуть замок. Одной рукой было неудобно.

– Еще не распечатывал. Говорю же, доставили перед самым моим отъездом. Сейчас посмотрю.

– Не буду мешать. Отдыхайте, а у меня тут еще полно дел…

Попрощавшись с сердечным другом Яном Христофоровичем, директор не замолчал, а продолжал разговаривать с самим собой – эта привычка возникла от еженощной уединенной работы в наглухо закупоренной лаборатории. Ассистентов Петр Иванович не держал, они бы ему только мешали.

Из портфеля был извлечен запечатанный сургучом пакет со штампом «Строго секретно»; из пакета – листок бумаги.

– Нуте-с, поглядим…

На листке было всего несколько строк, под ними число, время, подпись. Одна из строчек напечатана заглавными буквами и подчеркнута красным карандашом.

Проведя по ней пальцем, Громов взволнованно заерошил эспаньолку.

– Разумовская? Что-то новенькое! В каком смысле Разумовская?

Он задрал голову, прищурился на абажур. Запел: «Тореадор, смелее в бой! Тореадор, тореадор, траам-пара-папам-пара-папам…»

Потянул «Сад земных наслаждений» за раму. Оказалось, что картина непростая, с секретом. Пискнув потайными петлями, она отделилась от стены на манер ставни. За ней открылась стальная дверца с кнопками. Петр Иванович быстро натыкал пальцами комбинацию, известную ему одному, и сейф открылся.

Ничего особенно интересного внутри не было, лишь тощая канцелярская папка с надписью «Ответы». Ниже помечено: «Начата 11 апреля 1930 г.».

В папке сиротливо лежала одна-единственная страничка, на ней всего восемь строчек, аккуратно выведенных лично Петром Ивановичем.

Сейчас он присовокупил к ним девятую, скопировав из отчета то, что было подчеркнуто красным.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – сказал профессор, завязывая тесемочки.

Листок, вынутый из сургучного пакета, он сжег в пепельнице. Папку положил обратно в сейф, однако запереть не успел. За спиной Петра Ивановича ни с того ни с сего скрипнула дверь.

Директор быстро захлопнул сейф, прикрыл его картиной, с сердитым возгласом обернулся:

– Какого черта! Я строго-настро…

И заморгал.

Из темной дверной щели высовывалась рука, в ней поблескивал «кольт».

Дверь открылась шире, в кабинет бесшумно шагнул какой-то человек.

Свет лампы пустил блик от бритой макушки. Петр Иванович непроизвольно вскрикнул:

– Вы?!

Но в следующее мгновение человек вышел из полумрака и оказался каким-то совершенно незнакомым субъектом. Статный молодец довольно приятной наружности с упрямым подбородком и чуть вздернутым носом. Взгляд прямой, по сторонам не шарит. Очень кстати. Петр Иванович в молодости увлекался передовыми методами психотерапии и очень недурно владел техникой гипноза.

Как бы в порыве нервозности (совершенно естественной, когда в тебя целятся из такого большого револьвера), он сдернул с носа пенсне. Стеклышки ослабляли магнетическую силу взгляда.

Бритый, умничка, подошел ближе.

Теперь Петр Иванович увидел, что глаза у него черные. Взгляд внимательный, серьезный, сопротивляющийся проникновению. Ну-ка, что там у нас на уме?

– Вы грабитель? – сказал Громов дрожащим голосом, чтобы установить первичный контакт и услышать голос объекта. – Берите, что хотите, только не убивайте! Я известный ученый, академик, хорошо зарабатываю. Есть дензнаки, драгоценности покойной жены, золотые вещи…

Всю эту чушь он нес автоматически. Слова не имели значения.

Главное было понять – станет бритый стрелять или нет. Не выстрелил сразу – уже неплохо. Но это могло означать всего лишь, что агрессор хочет сначала задать какие-то вопросы. В черных глазах матово светилось жадное любопытство. Но проглядывало и опасное мерцание – намерение убить. Впрочем, не фиксированное, а с переменной амплитудой, колеблющееся. Значит, надежда оставалась.

Не переставая бормотать жалкие слова, профессор потихоньку пятился к стулу, на котором оставил защитный шлем.

– Вы отлично знаете, что я не грабитель, – прервал лепет Петра Ивановича незнакомец. – Мне нужна сыворотка.

– Гениальности? – услужливо подсказал директор, делая шажок, еще шажок. – Но я храню ее не здесь. Что вы! Это вам в институт надо!

– Ворованные мозги тоже там? Бальфура, Уильяма Говарда Тафта и прочих?

Американец, догадался Громов. Из тех диверсантов, о которых предупреждал Ян Христофорович. Наш нипочем бы не сказал «Уильям Говард».

– Хотите получить назад мозги вашего президента? Ради бога. Все равно мне от них нет никакого прока, – осторожно попробовал пошутить Петр Иванович.

Но ответной реакции в глазах американца не было. Диверсант обладал нулевым чувством юмора.

– Зачем понадобилось воровать мозги?

– Идея была не моя, – очень серьезно стал объяснять профессор. – Инициатива руководства. Беспокоятся, что будет, когда закончится Суррогат.

– Суррогат?

– Ну да. Экстракт из мозгового вещества Владимира Ильича Ленина. Для получения Суррогата годится лишь мозг настоящего гения.

По взгляду бритого было видно, что эта информация для него внове. Очень хорошо. До тех пор, пока американец рассчитывает выудить что-то полезное, стрелять он не станет. А до шлема оставалось метра два.

Вопрос: слышал ли диверсант телефонный разговор? Если слышал, наверняка станет допытываться про «Заповедник» и «Мафусаила». Нужно всё время говорить, не упускать инициативы. Подбрасывать сведения по кусочку, как хищному зверю, чтоб не накинулся.

– Из срезов ленинского мозга экстрагируется два-три миллиграмма Суррогата в сутки. Это очень мало, а пополнить запас негде, – рассказывал Петр Иванович, роясь в сознании убийцы и пробуя подобрать код доминирования. Голос профессора больше не дрожал. Он стал звучным, ровным, уютным – почти убаюкивающим.

– Перестаньте сверлить меня глазами, – сказал внезапно бритый, морщась. – Ничего у вас не получится. Я тоже владею техникой гипноза. Скажите лучше, что означает напряжение в левом секторе вашего периферийного зрения? Где-нибудь в той части комнаты находится тайник? Или что-то, чего я не должен видеть?

«Тревога!», – мелькнуло в мозгу Петра Ивановича, и чертов американец, конечно же, считал этот панический импульс. Скосил глаза на отстающую от стены картину.

– А-а, понятно. Там сейф?

«Скверно! Придется рисковать! О, mundus idioticus!»

Вслух профессор, однако, продолжал валять ваньку.

– Ай-я-яй! – вскричал он. – Какой ужас! От вас надо защищать подкорку!

Он схватил шлем – по виду обычный мотоциклетный (на самом деле внутри слой легированной, пуленепробиваемой стали) – и нахлобучил себе на голову.

– Не позволю сканировать мой мозг!

– Так это вы из-за боязни гипновоздействия в шлеме разъезжаете? – удивился американец, а во взгляде прочиталось: «Э-э, приятель, да ты псих».

Громов ему подыграл – с хитрым видом подмигнул:

– А вы думали, на дурачка напали? Парапсихология, внушение, зомбирование. Слышали, читали. Я знаю, кто вы. Вы американский шпион. Мне товарищ Картусов рассказывал. Ваши ученые вовсю исследуют нооизлучение подкорки.

Но диверсанта было не сбить. Он по-прежнему наводил оружие на профессора, но сам уже смотрел только в сторону сейфа. Быстро переместился к картине.

Тогда – больше ничего не оставалось – Петр Иванович с криком ринулся к открытой двери.

Расстояние было ерундовское, шагов пять. Не хватило доли секунды.

Громов уже выскочил в коридор, когда его догнала пуля 45 калибра и швырнула на пол, словно тряпичную куклу.

«Нет, я не смогу убить этого человека»

, думал Гальтон на протяжении всего сумбурного разговора. Даже ради спасения демократии и нейтрализации большевистской угрозы. Сама мысль о том, что можно выстрелить в человека с таким умным, острым, живым взглядом, была невообразима. Норд не считал себя слюнтяем, он бывал в разных передрягах, где приходилось убивать, чтобы не быть убитым, но есть вещи, которых уважающий себя индивидуум не может совершить ни при каких обстоятельствах. Вот если бы Громов сам набросился или сделал нечто, представляющее прямую и непосредственную угрозу, – тогда другое дело.

И провидение, благоволящее принципиальным людям, словно подслушало эту мольбу. Всё произошло легко и быстро, будто само собой.

Директор сорвался с места, стал звать охрану, и рука Гальтона выполнила всю работу без участия рассудка, рефлекторно. Кисть дернулась в нужном направлении, указательный палец нажал на спуск.

Когда Гальтон склонился над телом, всё было уже кончено. Пуля угодила под левую лопатку, точнехонько в сердце. С такой раной смерть наступает в течение одной, максимум двух минут.

Внизу хлопнула дверь, загрохотали сапоги.

– Тревога! – орали во дворе.

Хоть каждая секунда была на счету, доктор всё же сделал главное: вернулся к картине и заглянул в незапертый сейф. Увы, ничего похожего на сыворотку там не было, лишь тоненький файл. Может быть, там записана химическая формула?

Сунув папку под рубашку, Норд распахнул окно и прыгнул со второго этажа. Приземлился удачно, на корточки.

Из дома охраны выбегали люди в гимнастерках. У ворот кто-то выстрелил – кажется, в воздух.

Чужого заметили, когда Гальтон был уже возле забора.

– Сектор восемь! Вон он! Огонь!

Прыжок – и Норд ухватился за веревку. Несколько мощных рывков – оседлал забор.

Ударили выстрелы – частые, меткие. Воздух вокруг наполнился визгом и свистом, но беглец перекувырнулся и свалился на ту сторону.

Усыпленный чекист еще не очнулся, с этим Гальтону повезло. Иначе он несомненно нарвался бы на пулю. Но от соседнего угла, ближе всего расположенного к роще, стреляя с локтя, бежал другой дозорный. Этого так или иначе требовалось нейтрализовать, он загораживал единственный путь отхода.

Стрелять по силуэту, плюющемуся огненными искрами, это вам не в безоружного. Доктор опустился на колено, взял упор, прицелился.

“Boom! Boom!” – рявкнул «кольт». Силуэт исчез.

Теперь вперед, к роще.

Норд был уверен, что, услышав пальбу, Витек немедленно смылся и придется удирать на своих двоих, но впереди зафырчал мотор, и на дорогу из кустов выехал «форд», болтая распахнутой дверцей.

– Запрыгивай, Котовский!

С разбегу доктор упал на мягкое сиденье. Такси подпрыгнуло на обочине и начало набирать скорость.

– Запалился? – возбужденно кричал Витек. – Это ты шмалял? Или в тебя?

– По-всякому. Гони!

Сзади снова грянули выстрелы – чекисты тоже добежали до рощи и, наверное, увидели в темноте габаритные огни машины.

От крыши жахнул рикошет. С треском разлетелось заднее стекло.

– Давай газ! Газ!

Мотор заревел что было мочи. Но еще яростней взревело в голове у Норда. Она мотнулась в сторону, и доктор кулем вывалился в незакрытую дверцу автомобиля. Он несколько раз перевернулся, но удара о землю не почувствовал.

* * *

В себя Гальтон приходил, как после мучительного, неотвязного сна. Долго не мог разлепить глаза, потом хлопал ими и щурился, не в силах уразуметь, где он и что с ним. Вроде темно, но воздух прогрет солнцем. Почему-то пахнет сыростью, затхлой водой. И кто-то монотонно мурлычет песню на непонятном языке:

Сыр баро рай кэ мэ ли подгыйа,

И о лыла йов мандыр отлыйа…

– What the hell… Что за бред? – пробормотал доктор, протирая глаза.

– Песня такая, цыганская. По-русски тоже есть: «Тут подвалил ко мне легавый, на муху взял и ксиву отобрал». Не слыхал?

– Нет…

Обстановка была такая: Гальтон лежал в узкой земляной щели, края которой поросли травой; наверху синело небо, позолоченное солнцем; рядом сидел Витек и жевал соломинку.

– Где мы? – спросил Норд. Вся левая часть головы будто онемела.

– В канаве. Отремался? Тебя пулей по башке вжикнуло. Метко стреляют начальники.

– В какой канаве?

Доктор привстал. Его сразу замутило, пришлось опереться о стенку.

– Не высовывайся!

– Почему?

Он плюхнулся обратно на дно канавы, но все же кое-что разглядеть успел. Канава оказалась кюветом, вырытым вдоль дороги. По краям дороги зеленели деревья и кусты.

– Куда ты меня отвез?

– Никуда. – Цыган сплюнул. – Хорошо начальники не заметили, что ты из машины вывалился. Я ее подальше отогнал, потом вернулся, подобрал тебя.

– Значит, мы все еще в роще?!

– Ага.

Норд снова высунулся, уже осторожнее. Голова кружилась, земля противоестественно раскачивалась, но теперь удалось сориентироваться. Слева за деревьями угадывался просвет – там находилось поле, где стояла громовская дача. До нее было, наверное, метров двести.

– Почему мы так близко? Почему ты вообще вернулся, а не дал деру?

Контуженный мозг доктора потихоньку возвращался в режим более или менее нормального функционирования, даже подсказал подходящее выражение из глоссария современного литератора.

– Правило конокрада, – ухмыльнулся Витек. – Прячься там, где искать не будут. А вернулся, потому что у нас своих не бросают. Ты, Котовский, хоть и гаджо, а вел себя со мной по-честному. Наши говорят: «Кон ромэскэ допатяла, долэс ром крэпкос уважинэ». «Кто к цыгану по-хорошему, того цыган крепко уважает».

– Неужели нас не искали?

– Еще как искали! Понаехало начальников – машин, наверно, тридцать. Галдят, бегают, руками машут, туда-сюда швондрают. Не роща, а улица Тверская, ей-богу. Но потом мотоциклист приканал. Доложил, что таксюху мою нашли. Все туда рванули, а здесь тихо стало.

– Они моментально найдут тебя через таксопарк!

– Кого? Я, когда устраивался, «Виктором Цыгановым» записался. У нас, цыган, фамилиев нету и докýментов мы не признаем. Есть у меня в таксопарке кореша, но они все гадже, а я гадже домой не зову. Гадже – это нецыгане по-нашему, – объяснил Витек. – Вроде как гои у евреев. Не, Котовский, сыскать меня начальникам будет трудно. А начнут по цыганским слободам шукать – свои меня не выдадут. Ты лучше расскажи, чё ты там натворил? Грохнул директора банка, да?

Вопрос был задан с боязливым почтением. Глаза таксиста горели жадным любопытством.

Соврать человеку, который тебя спас, невозможно.

– …Так вышло.

– Может, не наповал?

– Наповал.

– Дела-а… – протянул Витек. Тряхнул черным чубом. – Эх, пропадай моя головушка! Всё одно сгорел я с тобой. Возьмите меня к себе в банду, а? Нецыганская это работа, но мне, чую, понравится. Потолкуй с Китайцем. Ей-богу, пригожусь!

– Потолкую.

Нужно было определить, насколько серьезна травма. Хоть ранение и касательное, но голова есть голова, с ней шутки плохи. Может быть сотрясение, а в перспективе отек мозга.

В одном из карманов у Гальтона имелась экспресс-аптечка. Он промыл руки дезинфектантом, дотронулся до виска и обнаружил, что царапина замазана какой-то липкой дрянью.

– Это я подорожника нажевал, а то из тебя кровища лила.

Подорожник? А, Plantago major. [73]73
  Plantago major


[Закрыть] Что ж, листья этого растения содержат фитонциды и обладают отличными кровоостанавливающими свойствами, в сочетании же с ферментами слюны антисептическое воздействие должно усиливаться.

– Молодец, – похвалил доктор, мысленно ставя диагноз: легкая контузия, умеренная кровопотеря, симптомов сотрясения, кажется, нет. В общем, легко отделался.

– Я могу идти. Башка уже не кружится. Мотаем отсюда, а то мои кореша, поди… – он не сразу вспомнил нужный термин, – стремаются.

– Куда мы пойдем? – Витек покрутил пальцем у виска. – Ты погляди на себя и на меня. Будто мясники с бойни.

Он был прав. Поверхностные ранения головы всегда очень сильно кровоточат. Левое плечо, рукав, даже воротник у Гальтона были сплошь в пятнах крови. Цыган, пока тащил раненого в канаву, тоже изрядно перемазался. Этаких пешеходов в два счета заберут в милицию.

– Темна надо ждать, Котовский.

Опять прав. Гальтон разлегся на дне канавы, пристроил локоть под правое ухо.

– Ну, тогда спать.

На боку было неудобно, доктор осторожно перевернулся на живот. В грудь кольнуло что-то острое. Потрогал – угол картонной папки.

Как же он мог забыть?!

– Хабар? – оживился цыган, видя, что «налетчик» полез за пазуху. – Ценное что?

– Сейчас поглядим.

«Ответы. Начато 11 апреля 1930 г.», прочел Норд надпись на обложке. Открыл – расстроился: всего одна страничка, и на ней никаких химических формул, только в столбик несколько коротких строчек, судя по цвету чернил, написанных в разное время.

Но стал вчитываться – ахнул. Возбужденно потер висок – вскрикнул еще раз, уже от боли. Однако был так увлечен, что не заметил, как по пальцам снова заструилась кровь.

* * *

В «Эльдорадо» подельники вернулись вечером, когда вдоль Ленинградского шоссе давно уже горели редкие фонари. Особенно прятаться по дороге не понадобилось, потому что улицы на этой дальней окраине были темные, а прохожих встречалось мало.

Днем доктору выспаться не довелось, очень уж он разволновался. Из придорожной канавы беглецы перебрались в глубину рощи и просидели там до глубоких сумерек, благо в одном из карманов нордовской куртки имелся спецпаек: плитка кокагематина, которую честно поделили пополам. Этот чудесный концентрат, авторская разработка д-ра Г.Л.Норда, изготавливается из экстракта бычьей крови с добавлением сухого спирта, меда и кокаина. Не только питателен, но укрепляет силы и начисто отбивает чувство голода.

Скучать было некогда. Гальтон раз за разом перечитывал записи покойного профессора и пытался вникнуть в их смысл. Напряженная умственная работа заставляет забыть обо всем на свете, тем более о течении времени. Когда Витек толкнул «Котовского» и сказал: «Вроде темнеет. Пойдем, что ли?» – доктор очень удивился. Ему казалось, что еще утро.

Шли быстро – вдоль заборов, через пустыри и дворы. Путь занял не больше часа.

На первом этаже клуба, как обычно, было множество цыган. Правда, всё взрослые, для детей поздновато.

– Как я войду в таком виде? – спросил Гальтон перед крыльцом.

– Если не здороваешься, тебя не замечают. Не хочет человек, чтоб его видели – значит, нет человека.

И действительно, если кто-то и удивился появлению двух пугал, залепленных грязью и забрызганных кровью, то не подал виду. Гальтон прошел через зал, чувствуя себя невидимкой.

Он знал, что коллеги дома – на втором этаже горели окна.

Но оказалось, что Зоя сидела на лестнице, в темноте.

– Господи, живой! – закричала она.

Бросилась ему на шею, но не заплакала. Только всхлипнула, всего один раз. Характер у Зои был железный.

– Ты ранен? Я должна тебя осмотреть.

– Я в порядке. Оцарапан скальп. Крови много, но ничего серьезного. Это потом, потом. Идем наверх, я должен вам столько всего рассказать.

Коллеги выслушали рассказ в полном молчании. И у княжны, и у биохимика было одинаковое выражение на лицах: сосредоточенное и несколько недоумевающее. Ну, для китайской маски это неудивительно, но Зоя-то, Зоя? Чем объяснить ее реакцию? Не понравилось Гальтону и то, что коллеги как-то странно переглядывались, будто сомневались в правдивости его истории. Разве так встречают героя, который в одиночку (Витек не в счет) выполнил самую трудную часть задания?

Чтобы эта мысль наконец дошла до членов группы, доктор повторил главное еще раз:

– Директор уничтожен, то есть первая задача миссии успешно выполнена. Сыворотку, правда, добыть не удалось, но теперь нам доподлинно известно, что исходного материала – мозга Ленина – большевикам надолго не хватит. Другого источника получения экстракта у них нет. Да и этот представляется мне сомнительным. Подумаешь, Ленин. Тоже мне Спиноза! – Он позволил себе улыбнуться – честное слово, сказано было неплохо. Но коллеги смотрели на него все так же кисло, и Гальтон посерьезнел. – Не говоря уж о том, что без Громова работы над «сывороткой гениальности», скорее всего, невозможны. Он произвел на меня впечатление чрезвычайно замкнутого господина, который всегда работает в одиночку и не любит делиться секретами… Итак, формулирую вопрос для обсуждения: можем ли мы возвращаться, считая нашу миссию в целом исполненной? Или же следует задержаться и предпринять попытку добыть сыворотку?

Информацию о папке Норд приберег на десерт. Пусть сначала выскажутся. Заранее ясно, что они выступят за возвращение. Гальтон побился бы об заклад, что почтенный Сяо Линь непременно приплетет китайскую пословицу о том, что трудно найти черного кота в темной комнате, особенно если его там нет. Тут с триумфом и будет извлечен листок, свидетельствующий, что комната не совсем уж темная и кот в ней, вероятно, все-таки есть.

Хорошо, что пари не состоялось – Гальтон бы его проиграл. Зоя с Куртом снова переглянулись – и промолчали.

– Да что с вами? – рассердился доктор. – Вы что, транквилизаторов наглотались, от нервов? Я вас понимаю – просидеть почти сутки без дела!

– Мы не сидели без дела… – начала Зоя. – Нет, Айзенкопф, лучше вы.

Немец-китаец скрипнул стулом, закинул ногу на ногу.

– Когда вы не вернулись из рекогносцировки, мы не знали, что думать. Вернее, у нас имелось две версии. Я полагал, что вас засекли во время слежки и арестовали или застрелили на месте. – Он сказал это очень спокойно, а Зоя (доктор заметил) при этих словах вздрогнула. – Мисс Клински придерживалась иного мнения: что вы обнаружили место жительства Громова, попробовали проникнуть туда и с вами что-то случилось. Констатирую, что мисс Клински знает вас лучше, чем я. Впрочем, это неудивительно…

– Дальше, дальше, – поморщившись на бестактность, поторопил его Норд.

– У нас был только один способ получить хоть какую-то информацию – проверить, явится ли Громов на работу. Мисс Клински, разумеется, принять участие в этой вылазке не могла. Ее бы опознали. Поэтому она осталась дома ждать вас. А я отправился в Музей нового человечества договариваться об экскурсии для Университета трудящихся Китая имени товарища Сунь Ятсена. Подгадал, чтобы к шестнадцати ноль ноль оказаться в подземном гараже.

– Что, вахтер опять спал?

Сяо Линь молитвенно сложил руки ковшиком:

– У охранника, который изображает вахтера, внезапно случился инфаркт. Помните японскую банщицу? Не одни чекисты владеют техникой летальной инъекции.

– И когда директор не приехал на работу, вы всё поняли, – кивнул Гальтон, которому наконец стало понятно, почему его рассказ не особенно удивил коллег.

– А он приехал, – ровным голосом заявил Айзенкопф. – Ровно в шестнадцать ноль ноль.

– Шутите?!

– Нисколько. Только директорский кортеж состоял не из трех машин, как раньше, а из бронеавтомобиля и эскорта мотоциклистов.

– Это был не Громов, а кто-то другой. Вы же не видели его собственными глазами?

– Не только видел, но и сфотографировал. Я прихватил из кофра мини-камеру для секретной съемки. Сверхчувствительная пленка способна делать снимки при минимальном освещении. Вот, полюбуйтесь. У меня в универсальном конструкторе есть и мини-аппарат для фотопечати.

На стол легли несколько снимков: человек в шлеме выходит из броневика; человек оборачивается; лицо крупным планом.

Это вне всякого сомнения был Петр Иванович Громов!

И все же поверить было невозможно. Гальтон не проверял у застреленного директора пульс, но этому человеку в сердце попала пуля 45 калибра! [74]74
  Пули 45 калибра


[Закрыть] В пиджаке зияла дыра! Пуленепробиваемый жилет исключался – из раны обильно лилась кровь густого венозного оттенка, а это верный признак поражения правых отделов сердца!

– Двойник, – сказал Норд, разглядывая снимок. – У Громова есть двойник. Вопрос лишь, кого я застрелил – настоящего профессора или фальшивого.

– У меня другая версия. – Айзенкопф похлопал узкими глазками. – Человек, которого я видел, шел с трудом и опирался на палку. Посмотрите на фотографию получше – видите, как он бледен? Думаю, никакого двойника нет. Вы стреляли в подлинного Громова, просто рана оказалась нетяжелой. Настолько, что директор смог в тот же день выйти на работу.

– Нет! Говорю вам – нет! – вышел из себя доктор. – Я стрелял с пяти метров! Он был убит наповал!

Коллеги молча глядели на его побагровевшее, растерянное лицо. Нет, лицо было не растерянное, а потерянное. Начальник экспедиции потерял лицо, окончательно и бесповоротно. На Зою он старался не смотреть. Его акции обвалились сокрушительней, чем на Нью-Йоркской бирже в «черный вторник».

И все же, как такое могло произойти? Мистика!

Нужно было спасать остатки репутации.

– Взгляните вот на это. Изъято из сейфа в кабинете Громова, – сдавленным голосом произнес Гальтон, выкладывая на стол свой последний козырь – похищенную папку.

Княжна и биохимик склонились над листком, а доктор отвернулся. Он выучил текст наизусть, вплоть до каждой скобки и запятой.

В папке «Ответы», начатой за 11 дней до разговора Норда с Ротвеллером, содержались вот какие сведения:

1) 11.04 Ломоносов

2) 14.04 Я же говорю: Ломоносов

3) 17.04 Черный пополон (второе слово неразборчиво)

4) 20.04 Попробуй у Маригри («Умаригри»? Нет, все-таки «У Маригри»)

5) 23.04 Как? Очень просто! Загорье, где кольца

6) 26.04 Да око же, око!

7) 29.04 Проще всего через Загорье. Спас Преображенский.

8) 02.05 Где кольца. Не помнишь? Третья ступенька.

9) 05.05 Маригри? Как это какая? Разумовская

Здесь, наконец, коллеги пришли в волнение. Пока они обменивались первыми впечатлениями и сбивчивыми вопросами («Ломоносов! Смотрите, упоминается Ломоносов!» «И Маригри!» «А это что?» «Что означают числа?» «Кто дает эти ответы?» «Ничего не понимаю!»), Норд выжидал. Этот этап для него остался позади. Целый день дедукции давал ему фору перед товарищами. О, как бы он сейчас блеснул перед ними интеллектом, если б не конфуз с Громовым…

– Что ты молчишь? – наконец, воззвала к нему Зоя. – Я ничего не понимаю! Тут упоминаются и Ломоносов, и Маригри! Но всё остальное – полная бессмыслица!

Айзенкопф присовокупил:

– Валяйте, Норд, проявите свой хваленый коэффициент! Хватит интересничать! У вас, в отличие от меня, было достаточно времени проанализировать эту криптограмму.

Интересничать Гальтон не собирался – не то у него было настроение.

– Как вы могли заметить, интервал между «ответами» составляет три дня, – начал он. – Чем это объясняется, не знаю, но какой-то смысл тут наверняка есть. Кто задает вопросы, мы не знаем, но можно предположить, что Громов либо его сотрудники. Кому задает? Опять загадка, к которой у нас нет ключа. Поэтому давайте опираться на фрагменты, которые нам более или менее ясны. Это кочки, по которым мы будем прыгать через болото.

– Очень поэтичная метафора, но давайте ближе к делу, – буркнул Айзенкопф.

– Попытаюсь. В документе девять пунктов. Первый и второй явно указывают на тайник в Музее нового человечества. Это указание Громов и его люди не поняли, но оно каким-то образом дошло до мистера Ротвеллера. Он передал слово «Ломоносов» мне, надеясь, что эта подсказка поможет. Что и произошло. Здесь мы оказались сообразительней большевиков, – сказал Гальтон, из скромности употребив местоимение множественного числа. – К Ломоносову относится и запись номер 6 от 26 апреля про око. Таким образом, пункты 1, 2 и 6 нас не интересуют, это для нас пройденный этап. Пункты 3, 5, 7 и 8 я бы сейчас тоже трогать не стал. «Загорье», «кольцо», «Спас Преображенский», «черный пополон» со знаком вопроса, какая-то «третья ступенька» – всё это сплошные неизвестные величины. Мы не знаем, что обозначено этими иксами, поэтому предлагаю пока убрать их в резервный отсек памяти, чтобы они не затемняли нам картину больше нужного.